Из Австралии,с любовью

Поворот ключа. Низкое, сытое урчание двигателя оборвалось мгновенно... Наступила тишина. Тяжелая, спрессованная тишина подземелья, в которой отчетливо слышалось лишь металлическое, ритмичное потрескивание остывающего выхлопного коллектора и далекий, утробный гул вентиляционных шахт. Воздух на парковке всегда был мертвым. Он пах застоявшимся углекислым газом, машинным маслом и сырой цементной пылью. Дженнифер закрыла глаза и откинула голову на жесткий подголовник. Свинец накопившейся за день медленно, как ртуть, растекался по позвоночнику, сковывая плечи и шею. Весь день, час за часом, она служила резервуаром для чужих неврозов. Она впитывала чужое вранье, аккуратно препарировала чужие подавленные страхи, кивала, делала пометки в блокноте. Она была идеальным зеркалом. Но сейчас это зеркало потускнело. Пальцы нащупали ручку двери. Та нехотя открылась с тяжёлым звуком. Она выставила ногу в «лодочке» на бетонный пол, перенесла вес тела и с усилием вытянула себя из салона. Тяжелая дверца захлопнулась за её спиной с пушечным грохотом, который эхом отлетел от серых стен и растворился в темноте. Её шаги к лифту были выверенными, сухими. Каблуки отбивали жесткий, метрономный ритм. Кабина из матовой стали бесшумно проглотила её. Мягкий толчок — и лифт потащил её вверх, сквозь бетонные перекрытия, унося прочь от автомобильной гари в стерильный, герметичный мир... Двери лифта открылись. Глядя на длинный светлый коридор, Дженнифер улыбнулась уголками губ, радуясь тому,что дверь её квартиры находится не в самом конце. Раз,два,три, четыре... Двадцать восемь шагов. Ключ со скрипом скользнул в замочную скважину. Два плавных оборота. Дженнифер толкнула массивную, отделанную шпоном дверь и шагнула в полумрак своей квартиры. Воздух здесь был безупречен — прохладный, фильтрованный, с едва уловимым, почти призрачным ароматом тростникового диффузора. Машинально, не глядя, она задвинула внутреннюю стальную задвижку. Металлический язычок мягко вошёл в паз, отсекая её от остального человечества. Окна пропускали в гостиную лишь пепельный, выцветший свет угасающего неба над Нью-Джерси. Она положила кожаную сумку на консоль красного дерева у входа. Раздался глухой , жалобный звук соприкосновения ремешка сумки с деревянной поверхностью. Сбросила туфли не наклоняясь— поддев задник пальцами и оставив беспорядочно валяться у входа. Ступни, стянутые весь день жесткой колодкой, заныли от внезапного освобождения, требуя прохлады пола. Дженнифер медленно пошла в гардеробную, оставляя за собой невидимый шлейф усталости. Ритуал сброса брони начался. Строгий, приталенный жакет соскользнул с плеч и сразу же был отправлен на пластмассовую вешалку. За жакетом последовала узкая юбка-карандаш — молния с тихим, сухим шелестом поползла вниз. Шёлковая блузка, хранившая в своих складках запах её кабинета, отправилась в плетёную корзину для белья, которую он принесла из ванной комнаты ещё утром, перед уходом на работу. Оставшись в одном тонком кружевном белье, она остановилась перед высоким, в человеческий рост, зеркалом. Бледный свет из окна ложился на её плечи и ключицы. Годы, стрессы, сотни выслушанных кошмаров — всё это должно было оставить на ней глубокие, непоправимые борозды. Но генетика и жесточайшая, самодисциплина, брали своё. Она выглядела значительно моложе цифр в своем паспорте. Кожа рук и бедер сохраняла плотную упругость. Талия оставалась тонкой, без той предательской, рыхлой тяжести, которая неизбежно приходит к женщинам её возраста. Густые темно-каштановые волнистые волосы, которые не тронула седина. В глубине её серых глаз всё еще тлела та самая густая, влажная чувственность, которая заставляла мужчин в ресторанах задерживать на ней взгляд дольше положенного. Но это отражение в зеркале было лишь красивым, идеально сохранившимся фасадом пустующего здания. Дженнифер провела ладонью по животу. Она давно привыкла ко всему этому. Она привыкла к абсолютной, звенящей тишине этой огромной квартиры. Одиночество давно перестало быть для неё острой, кровоточащей раной, какой было в первые месяцы после развода. Оно кристаллизовалось. Оно стало её второй кожей, такой же привычной, как кашемир, который она сейчас доставала с полки. Одиночество обволакивало её, даря иллюзию абсолютной, непроницаемой безопасности. Джейсон, её мальчик, её единственный живой «якорь», давно вылетел из гнезда. Он строил свою жизнь на Манхэттене, с головой погрузившись в графики, статистику и аналитику своего фонда. Его звонки становились всё реже, его ответы — всё короче и суше. Он обрастал собственной броней, которой со временем обрастает каждый второй мужчина. Он принадлежал другому, молодому и быстрому миру. Дженнифер, как мудрая мать и профессиональный психотерапевт, не позволяла себе тянуть его назад своими страхами. Ричард, бывший муж, окончательно превратился в бледного, раздражающего фантома. Его редкие звонки, в которых он пытался сымитировать отцовскую заботу и заботу экс-супруга, теперь вызывали у неё лишь глухую, тяжелую усталость. Сквозь его дежурные, правильно выстроенные вопросы всегда сквозило одно и то же нетерпение: поскорее поставить галочку в невидимой графе «выполнил долг» и с облегчением положить трубку. Но самой «мертвой» частью,оставалась та часть её жизни, которую было принято называть интимной. При её внешности, при её интеллекте и статусе, недостатка во внимании она не испытывала никогда. Периодически случались знакомства. Случались ужины в дорогих ресторанах с умными, респектабельными, пахнущими хорошим парфюмом мужчинами. Но каждый раз, из раза в раз, этот механизм ломался примерно на одном и том же этапе. Ни одна попытка не заходила дальше второго, в лучшем случае — третьего свидания. Выяснялось,что у неё с её партнёром, совершенно разные жизненные приоритеты. Мужчины,в большинстве случаев, искали себе либо безропотную и исполнительную женщину, которая восхищалась бы ими при каждом из вздохе, либо хотели потешить своё самолюбие, пытаясь диктовать свои условия, темпераментной женщине с большим жизненным опытом. Либо,что случалось гораздо чаще — преградой становились бывшие жёны мужчин,и дети от первого брака, которые считали своим долгом,сообщить Дженнифер,что они категорически против присутствия новых женщин, рядом с их бывшим мужем,либо отцом... Именно одиночество стало единственным постоянным, неосязаемым спутником Мелфи. Натянув мягкие, струящиеся кашемировые брюки и простую белую хлопковую майку, Дженнифер вышла из гардеробной. Доктор Мелфи осталась в этой комнате. Дженнифер же проследовала на кухню. Резкий, хирургически точный светодиодный свет вспыхнул над кухонным островом из черного гранита. Дженнифер сделала несколько шагов по холодной матовой плитке и остановилась перед огромным, двустворчатым встроенным холодильником. Хромированная сталь тускло блеснула в свете ламп. Он стоял здесь, как монолитный, молчаливый страж её быта, издавая едва уловимое, ровное гудение. Мелфи с усилием потянула за массивную металлическую ручку. Тяжелая дверь поддалась с мягким, влажным чмоканьем резинового уплотнителя. Повеяло стерильным, сухим, искусственным холодом. Пространство внутри было залито ярким, безжизненным светом. Полки из толстого закаленного стекла демонстрировали идеальный, почти пугающий порядок одинокого человека: ровные ряды пластиковых контейнеров с выверенными порциями, симметричные стопки бутылок с минеральной водой, безупречно чистые ящики для овощей. Никакого хаоса большой семьи. Никаких забытых кастрюль или недоеденных десертов. Из недр этого подсвеченного саркофага на холодный камень столешницы медленно перекочевали зеленый пучок упругой спаржи, тяжелый красный перец и толстый, глянцевый кусок свежего филе палтуса, бережно завернутый в плотную вощёную бумагу. Кулинария была её домашней терапией. Это был мир, где физика подчинялась её рукам. Тяжелый, профессиональный шеф-нож с матовой черной рукоятью привычно, как продолжение кисти, лег в ладонь. Пальцы обхватили лезвие у основания. Она взяла спаржу. Раздался хруст. Жесткие, деревянистые концы стеблей, не подлежащие готовке, отломились с сухим звуком и полетели в металлическое мусорное ведро. Движения были автоматическими, гипнотизирующими Мгновение — лезвие ножа с тихим, влажным шелестом распороло тугую, глянцевую плоть красного перца. Мгновенно высвободился резкий, свежий аромат. Дженнифер вычистила семена и начала резать. Быстрый, пулемётный стук тяжелой стали по деревянной доске. Нож ходил вверх-вниз с механической точностью, и сочные красные полоски, меньше чем за минуту образовали аккуратную горку. Мелфи включила индукционную плиту. Сенсорная панель отозвалась коротким, послушным писком. На стеклокерамику опустилась тяжелая медная сковорода. Дженнифер щедро плеснула на её дно густого, зеленоватого оливкового масла. Жар начал подниматься мгновенно. Масло потекло по раскалённому металлу, теряя вязкость, наполняя воздух кухни терпким, тяжелым и теплым запахом. Почувствовать подушечками пальцев крупную, серую морскую соль. Добавить щепотку черного перца и бросить бледное филе на раскалённую медь... Сковорода взорвалась яростным, злым, плотным шипением. Влага из рыбы мгновенно выкипала, превращаясь в пар. Микроскопические брызги раскаленного жира с треском отстреливали в стороны. Несколько горячих капель ужалили Дженнифер в предплечье. Она поморщилась, но не отстранилась. Потянулась за стальными кухонными щипцами, чтобы перевернуть кусок. И в эту секунду тишину квартиры разорвал телефонный звонок. Это был не мягкий электронный перелив мобильного, а пронзительный, резкий, механический треск стационарного аппарата, стоявшего на столике, рядом с диваном в гостиной. Звук ударил по натянутым нервам с такой внезапной силой, что Дженнифер физически вздрогнула. Её рука дёрнулась, и щипцы со звонком ударились о край медной сковороды. Звонок требовал ответа с безжалостной, сверлящей мозг настойчивостью. Дженнифер не побежала к аппарату в ту же секунду. Вся её натура, воспитанная на самоконтроле, требовала завершить начатое. Она сначала медленно коснулась сенсора плиты, сбрасывая температуру вдвое, чтобы масло перестало брызгать, а рыба не превратилась в уголь. Положила щипцы на гранитную столешницу. Взяла льняное полотенце и тщательно, палец за пальцем, вытерла руки. Только после этого, сохраняя иллюзию полного контроля над ситуацией, она медленно шагнула в полумрак гостиной. Её босые ступни утонули в густом, мягком ворсе ковра. Она сняла пластиковую трубку с аппарата и поднесла её к уху. — Слушаю. — Если ты сейчас, не дай бог, скажешь мне, что сидишь с блокнотиком в кресле и анализируешь чью-то глубокую детскую травму из-за некупленного в детстве велосипеда, я клянусь, Джен, я просто повешу трубку и умру в одиночестве, — прохрипел из динамика знакомый, уставший женский голос. На фоне с оглушительным треском разрывался широкий упаковочный скотч. Дженнифер закрыла глаза. Губы против воли тронула слабая, искренняя улыбка. Лиз. Элизабет Макнамара. Для Дженнифер звонки Лиз всегда были подобны глотку чистого, не отравленного кислорода. Они познакомились еще в начальной школе, за десятилетия до того, как Дженнифер превратилась в доктора Мелфи, застёгнутую на все пуговицы и спрятанную за академическими степенями. А Лиз... Лиз пошла другим путем. Она стала высококлассным специалистом по логистике, жесткой и пробивной, и всего несколько дней назад наконец-то вернулась в Штаты из своей изматывающей пятилетней командировки в Австралию. Общались они, последние годы, исключительно на расстоянии. Лиз была её единственным, абсолютно надёжным проводником в реальность обычных людей. Прямолинейная, прагматичная, иногда до неприличия громкая, она абсолютно не интересовалась психоанализом и совершенно не нуждалась в «докторских» фильтрах Дженнифер. В её мире не было психопатов, не было двусмысленности, не было навязчивых, липких ночных кошмаров и свинцового неба Нью-Джерси. В мире Лиз были только графики отгрузок, контейнеры, и бесконечные, хаотичные переезды из одной пустой квартиры в другую. С ней Дженнифер могла позволить себе быть просто уставшей женщиной, а не моральным компасом. — Лиз. Можешь не вешать трубку. Я ничего не анализирую. Я только что бросила рыбу на сковородку. — О, слава богу, — шумно, прямо в мембрану трубки выдохнула Элизабет. — Джен, я буквально сижу на полу посреди картонного ада. Я искала свой старый френч-пресс, чтобы сварить кофе и не сдохнуть прямо здесь от акклиматизации и недосыпа, а вместо этого нашла коробку с ракушками, которые я зачем-то, мать их, собирала на пляже в Сиднее. Мои собственные вещи откровенно надо мной издеваются. Дженнифер медленно подошла к кожаному дивану и тяжело, всем весом, опустилась на него. Темная кожа под ней тихо, интимно скрипнула, принимая её тело. — Переезд с другого конца света — это всегда хаос, Лиз. Дай себе пару дней, не пытайся распаковать всё в первую ночь. Ты только вернулась. Дженнифер отвела взгляд в сторону кухни. — Знаю, знаю... Ну рассказывай... — голос Лиз внезапно потерял свою деловую, рубленую хватку, тембр стал мягче и теплее. — Как вообще дела? Как личная жизнь? Как сын? Мне интересно абсолютно всё, и я не собираюсь выслушивать оправдания в стиле «я устала, Лиз». Ты всегда, либо устала, либо занята очень важными делами. Взгляд Дженнифер медленно сфокусировался на собственном полупрозрачном, тусклом отражении в темном стекле окна. Огни проезжающих далеко внизу машин проплывали прямо сквозь её призрачное лицо. — Я,ты прекрасно знаешь —нормально. Джейсон... в порядке, — её голос зазвучал тише, наполнившись той осторожной, сдержанной материнской гордостью, которую она редко кому показывала. — Работает аналитиком в фонде в Нью-Йорке. Цифры, статистика. Вроде бы взрослый, абсолютно самостоятельный парень... Но иногда, по его голосу, мне кажется, что под всей этой напускной уверенностью он всё еще отчаянно ищет какую-то точку опоры. Я стараюсь не лезть. Не давить на него. В целом — он в порядке. По крайней мере, именно так он мне говорит. — Он хороший, умный парень, Джен. Ему просто нужно время, чтобы набить свои собственные шишки, — вздохнула подруга. На заднем фоне послышался глухой, тяжелый удар падающей на паркет коробки и приглушенное ругательство. — Так, всё. С меня хватит на сегодня. Мне жизненно необходимо выбраться отсюда на пару часов. В место, где нет картонной пыли и где мне не надо напрягать мозг, решая, куда, черт возьми, ставить этот диван. Поужинаем на неделе? Заодно, расскажешь мне обо всём,не отвлекаясь на готовку. Дженнифер улыбнулась уголками губ. — Я только за. Тебе нужна разгрузка. Какие варианты? В трубке зашуршала плотная бумага. Лиз, видимо, листала свой неизменный жёлтый рабочий ежедневник. — Так... Итальянский ресторанчик на Одиннадцатой? Нет, мы там были перед моим отъездом, там слишком шумно, столы стоят вплотную...Может, тот бар у парка? — Бар точно отпадает, — покачала головой Дженнифер, хотя Лиз не могла этого видеть. — Там пару месяцев назад сменился владелец. Теперь там стало больше молодёжи среди посетителей, и музыка орёт так, что барабанные перепонки вибрируют. Мы даже друг друга не услышим. — Поняла, вычеркиваем нещадно. Тогда... Слушай, есть одно маленькое место в Вест-Сайде. Темные дубовые панели, приглушенный свет, тихиая музыка... Но последний раз я там была ещё ещё пять лет назад, на дне рождения Винса.... Как тебе? — Звучит идеально, — кивнула Дженнифер, чувствуя, как напряжение в шее немного отпускает. — Давай в среду? У меня как раз будет свободное окно вечером. — Среда. Заметано. Так и запишем... Голос Лиз внезапно изменился. В нем появилась какая-то странная, совершенно неуместная, светская весёлость, словно она собиралась рассказать свежий анекдот. — Ох, Джен, ты не представляешь, как я рада, что мы увидимся. Только знаешь что... у вас тут, пока меня не было, начались какие-то времена сухого закона вперемешку с Чикаго тридцатых. Предупреждаю сразу: у меня для похода в ресторан нет бронежилета. Тело Дженнифер замерло. Тотально. Как будто кто-то выдернул шнур питания. Мышцы спины мгновенно окаменели, превратившись в натянутые стальные тросы. Дыхание остановилось где-то на полпути к легким. — Что? — её голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Какой бронежилет, Лиз? О чём ты говоришь? В трубке раздался короткий, совершенно равнодушный, искрящийся иронией смешок. — Да ты новости вообще не смотришь в своей башне из слоновой кости? Я тут фоном телевизор включила, просто чтобы с ума не сойти от тишины, пока коробки резала. Местный экстренный выпуск, с пометкой «Срочно». Кого-то грохнули прямо средь бела дня. В забегаловке. То ли очень крупного теневого бизнесмена, то ли...— Лиз сделала театральную паузу, —мафиози.. Последнее слово она произнесла нараспев, с легкой долей кинематографического восхищения, как забавную, пикантную шутку. Для Элизабет Макнамара, только что вернувшейся из спокойной австралийской командировки, это было просто кино. Дешевый, бульварный криминальный детектив, который разворачивался где-то за стеклом экрана. — Я смотрела на все эти полицейские мигалки, на натянутую желтую ленту вокруг кафе, на суетящихся копов и думала: господи, неужели такие парни всё ещё существуют в реальности, вне фильмов Скорсезе? А тут — настоящая стрельба, пули, передел территорий, как по нотам. Жарковато у вас в Джерси стало, дорогая. Будь аккуратнее... Паника ударила Дженнифер под дых. Это был не метафорический, а абсолютно физический, точный, профессиональный удар невидимки, мгновенно выбивший последние остатки кислорода из легких. Холод, ледяной и колючий, рванул из солнечного сплетения по венам, превращая теплую кровь в жидкий азот. Кожа на руках мгновенно покрылась мурашками. «Мафиози». Для Лиз , ирландки по происхождению, дочери интеллигентного профессора физики, это было просто забавное итальянское слово. Для Дженнифер Мелфи оно имело совершенно конкретный вес, объем и запах. Оно весило двести пятьдесят фунтов мышечной и жировой массы. Оно воняло дорогими кубинскими сигарами, едким мужским потом, пробивающимся сквозь одеколон, застарелым страхом и смертью. Это слово годами сидело напротив неё в кресле. Оно дышало тяжелым, астматичным, присвистывающим дыханием. Оно смотрело на неё мертвыми, непроницаемыми глазами большой белой акулы, оценивая: сожрать сейчас или пощадить. Мелфи инстинктивно, спасаясь от дрожи, сжала свободную левую руку в кулак. Коротко остриженные ногти с силой, до белых костяшек, впились в нежную кожу ладони, оставляя на ней глубокие лунки-полумесяцы. Эта локальная, резкая физическая боль была сейчас тем единственным, что удерживало её рассудок от падения в чёрную, засасывающую воронку истерики. «Не так быстро...»— лихорадочно, как заедающая шестеренка, забилась мысль в её оцепеневшем мозгу. — «Он бы не позволил». Тони Сопрано не умирал так... Буднично.Он не был статистом. Он был хтонической тварью, существом, которое выжило бы в кислоте, там, где мгновенно дохли все остальные. Он пережил пулю в живот от собственного, выжившего из ума дяди. Он годами, с грацией танцора находящегося на минном поле, водил за нос федералов. Он был слишком массивным, слишком параноидальным, слишком глубоко укоренённым в эту отравленную землю, чтобы его смахнули с доски, как мелкую, ничтожную пешку. Имени не было. Лиз не назвала имени. Джерси — это гигантская криминальная выгребная яма. Здесь постоянно, каждую неделю, стреляют друг в друга мелкие капитаны, букмекеры-неудачники, солдаты, не поделившие выручку, и портовые рабочие, причастные к «делам». Это мог быть кто угодно. Абсолютно кто угодно. Италоамериканцев в штате хватало. — Ты... — Дженнифер сглотнула сухой, как песок, ком в горле, заставляя свои окаменевшие голосовые связки вибрировать. Голос прозвучал ровно, механически холодно, как у робота. — Ты слышала какие-то конкретные подробности, Лиз? Имена? Название района? Хоть что-то? — Да нет, ничего конкретного, Джен, — Лиз громко зевнула на том конце провода, очевидно, окончательно потеряв интерес к чуждой ей, криминальной экзотике. — Мелькала эта их желтая лента, красные мигалки по глазам бьют, болтовня репортеров про мафиозные войны. Я не вслушивалась, если честно. Я в этот момент пыталась что-то найти на дне очередной коробки . Ладно, прости, что-то я увлеклась местным колоритом...Среда, Вест-Сайд. В силе? Не передумала? Дженнифер медленно, по одной микроскопической капле, выдохнула скопившийся в легких воздух через нос. — Да. Среда. Я буду ждать твоего звонка. — Отлично. Всё,я тебя отвлекла, наверное. Беги, спасай свою рыбу, пока не сработала пожарная сигнализация. До связи. Короткий электронный щелчок. И сразу за ним — гудки. Дженнифер медленно, словно к её руке была привязана чугунная гиря, опустила пластиковую трубку. Тишина огромной квартиры обрушилась на неё тяжелой, монолитной бетонной плитой, придавив к полу. Она медленно, как во сне, повернула голову в сторону кухни. Палтус сгорел. Влага из него испарилась окончательно. Оливковое масло на раскаленной меди потемнело и теперь яростно дымилось, поднимаясь к вытяжке густыми сизыми столбами. Квартира стремительно наполнялась едким, режущим глаза запахом гари и испорченной еды. Дженнифер деревянными шагами подошла к кухонному острову и ударила негнущимся, ледяным пальцем по красному светящемуся сенсору плиты. Цифра температуры погасла. Масло перестало плеваться, но дым продолжал идти. Её взгляд метнулся к стене в гостиной. Там, между двумя бра, висел огромный, в шестьдесят дюймов, черный квадрат плазменного телевизора. Он висел там, как слепое, равнодушное, отполированное окно в ад. Серебристый пульт лежал совсем рядом, на краю стеклянного журнального столика. Одно короткое нажатие резиновой кнопки — и она всё узнает в течение получаса. Ведь убийство главы мафиозной семьи — слишком громкое событие, чтобы о нём можно было забыть через день -два.Она обязательно увидит фасад этой проклятой забегаловки, увидит натянутую желтую полицейскую ленту, пульсирующую в свете мигалок, услышит конкретное имя из идеально артикулирующих уст причёсанного репортера. Но экран был слишком большим. Он был чудовищно огромным. Если она его включит, он набросится на неё. Он заполнит всю комнату голосами, криками, фактами, от которых невозможно будет спрятаться или отвернуться. Дженнифер резко, всем телом, отвернулась от телевизора и буквально бросилась к стеклянному столику. Она не стала садиться на диван. Она тяжело упала на колени прямо на мягкий ковер. Ворс обжёг голую кожу ног. Дрожащими руками, сдирая маникюр о края страниц, она запустила ледяные пальцы под тяжелую, глянцевую стопку медицинских журналов. Шершавый, ледяной алюминиевый корпус старого ноутбука покалывал подушечки пальцев. Она с глухим скрежетом вытащила массивный, тяжелый ноутбук наружу, сдвинув журналы так, что они веером рассыпались по полу. Она осталась сидеть на ковре, скрестив ноги по-турецки. Положила тяжелую металлическую машину себе на колени. Подцепила пальцем край крышки и с силой откинула её назад. Петли поддались с тугим сопротивлением. В правом верхнем углу клавиатуры виднелась маленькая, круглая кнопка запуска. Дженнифер нажала на нее. Щелчок. В недрах металлического корпуса с нарастающим, тонким свистом заскрежетал, раскручиваясь, жесткий диск. Раздался громкий, глубокий, синтетический аккорд запуска системы. Обычно этот звук успокаивал её, означая начало работы. Сейчас он бил по натянутым нервам, как удар гонга в пустом храме. ... Это была изощренная, технологическая пытка. Техника никуда не спешила. Она была равнодушна к тому, что сердце женщины перед экраном бьется со скоростью сто сорок ударов в минуту. Машина методично, байт за байтом, проверяла свои микросхемы, загружала драйверы, пока Дженнифер медленно сходила с ума от пульсирующей неизвестности. Она сидела абсолютно неподвижно, ссутулившись, как болезненная старуха. Глаза не моргая, до рези в роговице, смотрели на ползущий синий индикатор загрузки. Правая рука безвольно висела над клавиатурой, но указательный палец лег точно на центр длинной пластиковой клавиши пробела. Тук. Тук. Тук. Тук. Она не нажимала клавишу до конца, не замыкала контакт. Она просто отбивала собственным ногтем по дешевому пластику сумасшедший, рваный, лихорадочный ритм. Так бьется обезумевшая птица в оконное стекло. Ноутбука натужно, с хрипом зашумел, набирая обороты, и начал выплевывать ей на колени непрерывный поток горячего воздуха, пахнущего нагретой пылью и текстолитом. Полоса загрузки намертво замерла,почти добравшись до конца. Дженнифер перестала дышать. Горло пересохло. Казалось, если она сейчас сделает хоть один неосторожный вдох, если моргнет или сдвинется хоть на миллиметр — система зависнет намертво, оставив её один на один с этой парализующей, сводящей с ума неизвестностью навсегда. Наконец, экран коротко моргнул. Серый фон исчез, сменившись привычной сине-зелёной картинкой рабочего стола. Кожа подушечек пальцев стала влажной и скользкой от холодного пота. Пальцы легли на трекпад. Курсор на экране дернулся, неловко прополз по диагонали и наехал на круглую иконку браузера. Двойной, нервный клик. Окно программы открылось с ослепительной, режущей глаза белой вспышкой. Она навела курсор на поисковую строку. Пальцы зависли над клавиатурой. Она панически, суеверно избегала печатать его имя. Как будто, если она не наберёт эти буквы, то всё непременно окажется ошибкой. Жесткими, деревянными ударами она вбила: «Перестрелка Джерси новости». Её указательный палец завис в миллиметре над клавишей Enter. И в эту секунду время остановилось окончательно. Воздух в комнате стал густым, тяжелым и липким, как эпоксидная смола в паркинге. Горло перехватило жестоким, абсолютно сухим спазмом, словно кто-то невидимый сжал её трахею стальными щипцами. Сердце сделало один чудовищный, болезненный удар о внутреннюю сторону ребер, поднялось куда-то к ключицам и... замерло. Затаилось. Будто её собственное тело боялось узнать правду и решило умереть прямо сейчас, авансом. Дженнифер находилась в абсолютном, звенящем вакууме. Это была микросекунда между спасительным неведением и окончательным, бесповоротным приговором, меняющим реальность. Щелчок. Палец с силой опустился на клавишу. Страница дернулась. Браузер начал загружать результаты. Медленно. Мучительно медленно, прорисовывая пиксели сверху вниз, строчка за строчкой. Сначала появлялись логотипы изданий. А затем — список ссылок. Заголовки, набранные жирным, кричащим, безжалостным шрифтом, выстроились на экране, как расстрельная команда. «Бойня в закусочной: расстрелян глава мафиозной семьи ДиМео...» «Лидер «семьи» Нью-Джерси убит на глазах у жены и детей». «Конец эпохи. Энтони Джон Сопрано застрелен в округе Эссекс». Удар пришелся не в голову. Человеческий мозг не способен обработать такую информацию мгновенно — он блокирует её, защищая психику. Шок ударил мимо сознания, прямо по периферической нервной системе, в конечности. Ноги и руки Дженнифер мгновенно онемели, потеряв всякую чувствительность. Пальцы, лежащие на металлическом корпусе, превратились в куски мертвого, холодного дерева. В ушах поднялся тонкий, сверлящий, невыносимый ультразвуковой писк, который полностью, намертво перекрыл и гул кулера ноутбука, и шум улицы за окном. Светящийся экран перед глазами расплылся в серую, дрожащую кашу от подступивших слез. Эти слезы так и не пролились. Она заставила себя моргнуть. Сжала зубы до скрежета эмали. Трекпад. Клик по первой же ссылке. Статья на сайте газеты была короткой, скомканной, написанной явно в спешке прямо с места событий. Кривая верстка, пропущенные знаки препинания. Но факты внутри этих абзацев были твёрдыми, как пули, и неопровержимыми. Закусочная «Holsten's». Ужин. Он был там с семьей. Кармела и его сын Энтони -младший сидели за одним столом с ним. Неизвестный белый мужчина зашёл в помещение. Прошел мимо. Зашёл в туалет. Вышел. Подошёл сбоку. Несколько выстрелов в упор. Прямо в лицо и грудь. Смерть наступила мгновенно, до приезда парамедиков. Сбоку, в узкой правой колонке сайта, висела фотография. Редактор взял старый, архивный кадр. Тони стоял перед выходом из ресторана в своём тяжелом, сшитом на заказ тёмно-сером костюме. Его массивная, бычья шея была напряжена. Тяжелая челюсть выдвинута вперед. Губы презрительно, высокомерно сжаты. А в этих карих, почти чёрных,пустых, мёртвых глазах, глубоко посаженных под надбровными дугами, плескалась та самая знакомая ей первобытная ярость хищника. Угроза существа, готового раздавить любого, кто встанет на его пути. Дженнифер смотрела на это лицо, и внутри неё не было слёз. Новость перестала быть неизвестностью. «Умер». Между ними никогда не было той светлой, очищающей грусти или романтической привязанности, чтобы её можно было оплакивать светлыми слезами. Их связь была куда более темной, извращенной, невыносимо глубокой. Этот ублюдок был её личным, персональным монстром. Он был её самым грандиозным, уничтожающим профессиональным провалом. Сфинксом, загадку которого она так и не разгадала. Она долгие годы, сеанс за сеансом, ковырялась в его черной, липкой, гниющей душе голыми руками. Она отчаянно, наивно надеялась найти под слоями социопатии, жира и злобы хоть крупицу раскаяния, хоть зародыш человека. А он... Он лишь хладнокровно, расчетливо использовал её терапию, её эмпатию, её знания, чтобы стать еще более эффективным, ещё более безжалостным хищником. И теперь вся эта подавляющая гравитационная масса, весь этот многолетний, выматывающий ужас, вокруг которого вращалась почти вся её профессиональная жизнь, был просто стёрт в порошок. Превращён в кусок мертвого мяса на полу в дешёвой забегаловке. Бессилие перед пугающей банальностью этой смерти за одну секунду трансформировалось. Оно вспыхнуло раскаленной, слепой, разъедающей горло кислотной яростью. Яростью на него самого. — Какой же ты мудак... — прошипела она сквозь стиснутые зубы в пустую, темнеющую комнату. Звук собственного голоса показался ей чужим. Злость клокотала внутри. Все его хвалёные инстинкты выживания, вся его паранойя, вся его звериная, маниакальная хитрость — всё это оказалось абсолютным, жалким мусором. Умноженным на ноль. Его, великого и ужасного Тони Сопрано, прикончил какой-то... Сопрано позволил убить себя на глазах у собственной жены и детей. Он просто сидел и жрал. Глядя на его застывшее, надменное лицо на экране, она вспомнила. Память безжалостно, как порезы опасной бритвой, начала подкидывать ей кадры, от которых до сих пор леденела спина. Она вспомнила недавнюю попытку самоубийства его сына. Мальчишка, сломленный генетической депрессией, привязал к ноге тяжелый бетонный шлакоблок и прыгнул в бассейн на заднем дворе их особняка. Но выжил. Во многом потому,что его отец вовремя вернулся домой... И что сделал Тони? Как он отреагировал на эту ситуацию, сидя в её кабинете? Дженнифер до мельчайших вибраций воздуха помнила этот момент. Тони сидел, развалившись в кресле, махал руками-окороками и брызгал слюной, яростно жалуясь ей на свои гнилые гены, которые достались этому слабаку. Он назвал трусом собственного сына, словно сам никогда не был в похожем состоянии и не хотел умереть здесь и сейчас. В его голосе не было ни капли отцовской боли. Ни грамма сочувствия к собственному ребёнку, который хотел покончить с собой. В голосе была только кипящая, эгоистичная ярость от того, что слабость мальчишки ударила по его, Тони, «кристально чистой» репутации. Он был чистым, дистиллированным нарциссом, черной дырой, не способной любить никого, кроме самого себя. А то, как он относился к ней самой? Как его огромное, пахнущее потом тело угрожающе нависало над её столом, готовое разорвать её на части, когда она подходила слишком близко к его истинным мотивам... Или тот случай, когда она,на первом году терапии, прямо заявила ему о том, что его мать желает ему смерти... Тогда ей первый раз стало страшно по-настоящему, наедине с Сопрано. После всего этого ужаса наконец наступил финал. Он ушел, оставив её с чувством глубокой, несмываемой грязи на руках и зияющим гештальтом, который теперь не закрыть никогда. «Как можно жалеть такую мразь?» — жестко, чеканя каждое слово, кричал её холодный, медицинский разум. — «Туда ему и дорога. Мир стал чище. Это кармическая санитария. Общество просто избавилось от очередной раковой опухоли». Но где-то глубоко под ребрами, в самом темном, запертом на все замки углу её подсознания, что-то болезненно, судорожно сжалось и завыло. Иррациональная, человеческая, непрофессиональная, слабая часть Дженнифер знала его слабости. Она знала его панические атаки. Она знала его нелепые, детские кошмары про уток, улетающих из бассейна. Она единственная в мире видела того маленького, забитого, недолюбленного жестокой матерью мальчика, который был надежно, заживо замурован под тоннами этого взрослого жира, дорогих костюмов и первобытной злобы. И эта часть её души сейчас корчилась на полу от невыносимой, разрывающей боли потери. Она с трудом оторвала воспаленный взгляд от светящегося экрана и обвела им густую темноту своей гостиной. «Господи, как хорошо, что меня никто сейчас не видит». Эта мысль ударила по щекам горячей волной краски. Это был жгучий, унизительный, обжигающий стыд. Если бы Эллиот, её психотерапевт, сейчас зашел в эту комнату... Если бы Ричард увидел её... Что бы они увидели? Уважаемый доктор Мелфи, автор множества статей, уважаемый специалист, сидит босиком на ковре в темноте, задыхаясь от панической атаки, и находится в миллиметре от того, чтобы сорваться в животную, воющую истерику. Из-за чего? Из-за того, что как бешеную собаку, пристрелили мафиози. Социопата и безжалостного убийцу. Это был её личный, полнейший моральный и профессиональный крах. Она протянула дрожащие руки к ноутбуку и с силой захлопнула его. Серебристая алюминиевая крышка опустилась с тугим, глухим щелчком. Прекратилось раздражающее свечение. Темнота стремительно хлынула обратно в комнату, обступив Дженнифер со всех сторон. Она судорожно, через приоткрытый рот, втянула в легкие прохладный воздух. Ей нужно было заземлиться. Срочно. Ухватиться побелевшими пальцами за что-то настоящее, чистое, не испачканное кровью... Джейсон. Острое, пульсирующее физической болью в центре груди желание услышать голос сына ударило по расшатанным нервам с такой силой, что у неё крупно, неконтролируемо задрожали руки. Он был далеко от всего этого. Её мальчик. Он строил свою жизнь в другом штате, среди цифр, графиков и стеклянных небоскребов. Это был чистый, правильный, логичный мир. Мир, в котором не убивают людей в закусочных на глазах у их семей. Найдя взглядом сумочку,она мгновенно оказалась у консоли. Она лихорадочно вытащила из кармана гладкую, прохладную пластиковую «раскладушку». Подцепила крышку ногтем и резким движением открыла её. Тусклый, зеленоватый свет крошечного экрана осветил её осунувшееся, неестественно бледное лицо в темноте. Палец быстро пролистал список контактов. Большой палец завис в миллиметре над выпуклой зеленой кнопкой вызова. Её внутренний барьер, тот самый страх стать навязчивой матерью, запротестовал. Вечер. Начало недели. У него своя жизнь, свои заботы, свои друзья. Он ненавидел, когда она лезла к нему с внезапными приступами гиперопеки и контроля. В такие моменты он тяжело вздыхал и говорил: «Мам, я занят, со мной всё нормально, давай не сейчас». Она не имела никакого морального права звонить ему сейчас и тащить свою внутреннюю грязь и панику в его спокойный вечер. Но первобытный, утробный, животный страх матери был сильнее любой логики. Ей не нужно было ничего ему рассказывать. Никаких новостей, никаких фамилий. Ей просто был жизненно необходим его голос. Одно обычное, скучное слово «Алло», чтобы понять, что её собственный, личный мир не рухнул вместе с криминальной империей Тони Сопрано. Что её плоть и кровь в безопасности. Она с силой вдавила кнопку вызова и прижала холодный жесткий пластик телефона к уху, крепко зажмурив глаза. Длинный гудок. Сухой, протяжный, абсолютно равнодушный звук электронного коммутатора, летящий сквозь радиовышки Джерси через Гудзон. Второй гудок. «Ну же, Джейсон, мальчик мой. Просто сними трубку. Ответь мне». Третий гудок. Четвертый. Пятый...