3. Ярость и смирение...

Узумаки Кушина

      Дом затих. Дети спят. Кости не скрипят, потому что я застыла в форме звезды, раскинувшись на постели. Смотреть в одну точку не так уж и скучно, когда в голове крутится мысль одна страшней и странней другой.       В голове — калейдоскоп.       Саске с серьёзным обсуждением цен на продукты, которые надо купить… из списка. Сколько стоит рис? Сколько стоит хлеб… мясо… Что они будут готовить на ужин. Что надо докупить к Академии. Какие-то варианты книг.       И только Менма что-то себе просила, детское и нелепое, как полагается детям… Детям… Они все трое дети! Но ощущение было, словно я наблюдаю за молодой семьёй, обсуждающей планы на ближайшее будущее с учётом имеющихся денежных средств. У них получается что-то отложить… на что-то…       О! Рикудо! Что за чушь?! Что за бред сумасшедшего я наблюдала целый день? ЧТО?! Какие к чертям углеводы и калории?! Что за умеренные тренировки и виды мазей от растяжений?! Что там с кариесом и дозированным сладким?! Что ещё за обсуждение приемлемого гардероба для будущего определения Менмы в детский сад?!       Резко сажусь на постели, упирая «ладони» в матрас… А через пару мгновений закрываю «лицо» «руками».       Нет. Я понимаю, что дети шиноби вполне могут остаться на какое-то время одни дома и не спалить его к чертям. Они даже могут приготовить себе что-то… Не такая уж это проблема. Но у всего есть какие-то разумные пределы, а ими тут вообще не пахнет.       Клац-клац-клац.       Не выдержав, начинаю ходить по комнате, постукивая зубами по крайней фаланге большого пальца. Шаг. Кость. Шаг. Кость. Половицы не скрипят — я слишком лёгкая. Только суставы щёлкают. Это раздражает. Но если остановлюсь — сойду с ума.       Они планируют бюджет. Бюджет! Семилетние дети! У них есть список расходов, распределение средств и, кажется, даже какая-то «подушка безопасности». Это не детская игра в «магазин». Это реальное выживание.       Останавливаюсь у книжной полки. Провожу пальцем по корешкам. Наугад вытаскиваю одну книгу, открываю посередине. Закрываю, ставлю обратно. Беру другую. Третью. Четвёртую. Листаю. Страницы шуршат — сухо, как мои кости.       Бесполезно.       Клац-клац.       Снова движение по комнате… Шаг. Кость. Шаг. Кость. Книжная полка. Стол. Дверь. Окно. Книжная полка. Стол. Дверь. Окно. Застываю на несколько секунд. Оглядываю крышу напротив. Пусто. Второй этаж соседнего дома — тёмные окна, никаких силуэтов. Улица — ни души.       Нет… Я не буду об этом думать! АНБУ умеют быть невидимыми. К тому же… Что им наблюдать в кабинете Минато? Дети ведь спят в своих комнатах. А больше тут быть не кому. Навряд ли Наруто будут демонстрировать магию… Она же знает, что это «секрет-Узумаки»?       Секрет, который уже Саске знает. Нет. Раз он остаётся с ночёвкой, значит он ближний круг. Но я даже Минато не рассказывала. Так у меня и маны не было, чтобы как-то раскрыть себя, а у Наруто есть. Наверное, Арата разрешил или у него выбора не было. Да и он мальчик серьёзный…       Клац.       Это сейчас, определённо не самый важный вопрос.       А что, если я попробую поговорить с ними? Угу… Поговорить… Ха-ха-ха…       Клац-клац-клац…       Очень смешно.       Написать им? Сейчас. Взять бумагу, ручку и написать: «Я — ваша мама. Я не знаю, как тут оказалась. Но я здесь. И я никуда не уйду»?       КЛАЦ!       Рукой? У меня нет руки. У меня кости. У костей бывает мышечная память? Но я ведь хожу как-то… Можно попробовать… Поворачиваюсь к столу, подхожу… Тянусь к листу. Беру ручку. Пальцы не слушаются. Ручка выскальзывает, падает на пол. Я наклоняюсь, поднимаю. Снова пытаюсь зажать между фалангами. Держится. Кое-как.       «Я — Кушина». Буквы кривые, неровные, но читать можно.       Написала… Надо отдать… Они увидят скелета с бумажкой. Испугаются. Наруто — эмпат. Она почувствует страх. Или не страх. Раз Менма не испугалась, то и они тоже… Логично. А если она не поверит? Решит, что это чья-то техника? То же ведь логично.       Как доказать?       Никак…       У меня нет лица, чтобы Наруто меня узнала… А ещё она никогда из дома не выходила и особо ничего не знает… Мы ей не рассказывали, а Менма и вовсе была слишком маленькой, когда я умерла. Получается, всё равно нужен кто-то сторонний чтобы подтвердить мою личность… ГАДСТВО!       КЛАЦ!       Сжимаю лист. Бумага мнётся. Ручка снова падает на пол.       КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ-КЛАЦ!       Листок разрывается на части, становясь жертвой моей беспомощности и злости. Клочки падают на пол.       Ладно. Руки опускаются верёвками вдоль тела. А если дождаться Арату? Он же маг. Он должен разбираться. Хоть немного. Он поймёт, что я — это я. Он объяснит детям. И всё встанет на свои места. Вполне… Нормально.       Усаживаюсь обессиленная на постель, ставя «локоть» на «колено», начиная потирать фалангами «лоб»… Хах…       Клац.       Допустим, Арата не придёт. Или придёт, но не скоро. Что тогда? Они ведь ведут себя так, словно прятаться не от кого. Словно никто не придёт и не проверит, чем они тут занимаются. Саске ведь не сказал, что «мама купит», «папа принесёт», «брат поможет»… Нам. Самим.       Чёрт побери… Минато… Пусть это будет НЕ ПРАВДОЙ!

***

      Первый этаж. Тишина здесь густая, как смола — ни скрипа половиц, ни дыхания за стенами, только часы на стене отбивают секунды с равнодушием палача. Ничего больше в голову не лезет. Хочется отдохнуть, но раз сон мне не доступен, значит надо поделать что-то руками… В моём случае костями.       Заодно моторику «рук» разработаю, а то попросят что-нибудь принести, а у меня не получится. Вот будет хохма.       На кухне темно, только лунный свет пробивается сквозь неплотно задёрнутую штору, вырисовывая серебристые полосы на столе и полу. Не включаю свет, нет смысла. Всё же есть какой-то плюс от моего нового положения в этой темноте я вижу каждую трещинку на столешнице, каждую царапину на кастрюле, даже крошки на полу у мусорного ведра.       Останавливаюсь посреди комнаты, медленно поворачиваю голову, осматривая поле будущей битвы. Вчерашняя посуда в раковине громоздится неровной горой — несколько тарелок, две кружки, кастрюля, пара ложек. Не стали убираться? Мне же лучше.       Подхожу к раковине, открываю кран, вода срывается с шумом, бьёт в пустую кастрюлю на дне, разбрызгивается во все стороны. Протягиваю пальцы под струю, жду привычного ощущения холода — ничего. Вода просто течёт сквозь промежутки между фалангами, не задерживаясь, не оставляя следа. Ладно.       Ну… Раз пар не идёт, значит холодная. Переключаю.       Беру губку — выскальзывает и шлёпается в раковину, поднимая маленькое облачко мыльных брызг. Ловлю её со второй попытки, зажимаю между фалангами указательного и среднего — держится, но ненадёжно. С третьего раза нахожу правильный угол, губка больше не вырывается. Так-то!       Нажимаю на флакон с моющим средством — первый раз промахиваюсь, пальцы соскальзывают мимо кнопки, утыкаются в гладкий пластик. Второй раз тоже не лучший — нажимаю слишком слабо, выдавливается одна жалкая капля. Третий — в самый раз: ярко-зелёная лужица расплывается на губке.       Начинаю мыть. Первая тарелка вертится в костяшках, как живая, норовит выскользнуть, шлёпнуться на пол и разбиться вдребезги. Придерживаю её локтем — неудобно, локтевая кость упирается в край раковины, но тарелка перестаёт дёргаться. Тру губкой по кругу, с внутренней стороны, потом с внешней.       Полощу под струёй — остатки пены смываются, стекают в слив белыми разводами. Ставлю в сушилку — первая тарелка на месте. Клац.       Вторая идёт легче. Третья — вообще без проблем, тарелка не выскальзывает. К пятой тарелке я замечаю странную вещь: я больше не думаю о том, как двигать пальцами. Они просто двигаются. Берут, трут, полощут, ставят. Без мысленных команд. Без усилий.       Клац.       Шестая тарелка встаёт в сушилку, выключаю воду, вытираю руки о полотенце — просто по привычке. И замираю посреди кухни, уставившись на свои костяные пальцы. Как это работает? Откуда берётся эта плавность, если я — просто груда костей, в которой застряла душа?       Не знаю.       Но… если не думать о том, что я скелет, — получается лучше.       Беру кастрюлю. Кости скрипят под тяжестью, но держат — позвоночник не подводит, руки не трясутся. Тру дно, тру стенки, тру ручку — везде, куда дотягиваются фаланги. Полощу два раза, чтобы наверняка. Ставлю на плиту, рядом с газовой конфоркой.       Не думать.       Клац.       Просто делать.       Стол. Тряпка. Веду по деревянной столешнице, сначала вдоль, потом поперёк, чтобы снять всю грязь. Мусорное ведро стоит в углу, почти полное. Снимаю пакет — пакет шуршит, края выскальзывают из пальцев, приходится ловить… На третьем разе получилось завязать узел. Новый пакет расправляю, надеваю на ведро, расправляю края.       Клац.       Кружки. Три штуки. Беру одну, ставлю в шкаф на полку. Вторую. Третью. Тарелки — на свою полку, стопкой, чтобы не разбились. Приборы — в ящик: ложки к ложкам, вилки к вилкам, хотя кто их там разбирает.       Не думать.       Клац.       Заканчиваю с кухней и выхожу в коридор. Тряпку полощу в раковине, отжимаю. Беру сухую для пыли — она лежит в ящике под зеркалом. Прохожусь по полкам. Сначала левая рука придерживает книгу, правая ведёт тряпкой по корешкам. Потом наоборот. Пыль серая, ложится полосами. Подоконники — здесь грязи больше, ветер с улицы наносит. Дверные косяки — сверху вниз, с левой стороны, с правой, там, где пальцы дотягиваются.       Клац.       Кости иногда пощёлкивают. Но я уже не обращаю внимания — это просто звук, такой же, как тиканье часов или шум воды в трубах.       В гостиной останавливаюсь у дивана. На спинке — Менмин плед, клетчатый, мягкий на вид. Съехал набок, почти сполз на пол. Поправляю — беру за два угла, расправляю, складываю ровно, чтобы края совпали. Кладу на спинку, ровно посередине.       Клац-клац.       Не думать.       Я — просто человек, который убирается в доме. Нормальный человек. С руками. С пальцами. С кожей, которая чувствует тепло и холод. Которой не всё равно.       Клац.       Если не обращать внимание на звук… Если не смотреть вниз… Если не вспоминать… Можно почти поверить, что всё нормально. Расправляю плечи. Походка становится уверенней. Шаг. Кость. Шаг. Кость. Теперь я не шаркаю, не цепляюсь за пол, не боюсь рассыпаться.       Клац.       Я… закончила?

***

      Сковородка греется. Ровный стук ножа разносится по кухне — тук-тук-тук, размеренно, почти медитативно. Нож идёт ровно, костяные пальцы держат его крепче, чем в первый раз. Морковь соломкой, лук полукольцами, перец тонкими полосками.       На столе поваренная книга с указанием всех ингредиентов, которые понадобятся для сытного завтрака. Раньше такое мне нужно было только когда новый рецепт готовила… Теперь это больше для безопасности. На «вкус» рассчитывать не приходится.       Рис на сковороде шипит, перемешиваю — ложка в костяшках не выскальзывает, уже нет. Мясо порезано, ждёт своей очереди на разделочной доске. Яйца стоят рядом, три штуки. Всё по плану, всё по рецепту, всё под контролем.       Клац.       Неожиданное прикосновение к бедренной кости заставляет замереть. Медленно поворачиваю голову и чуть опускаю её, сталкиваясь с удивлёнными, заинтересованными небесными глазами. Наруто. Смотрит на меня снизу вверх, голову чуть набок склонила, пальцы замерли на моей ноге — там, где кость выпирает, прикрытая розовой тканью фартука.       Провалиться бы на этом месте.       Клац.       Я застываю. Рука с ножом замирает над доской. Вторая, та, что держит ложку, так и повисает в воздухе. Небесные глаза моргают, в них мелькает что-то — не страх, не удивление, скорее… любопытство?       Наруто убирает руку. Хмурится, смотрит на мои руки-кости, на розовый фартук, на нож, на ложку. Потом переводит взгляд на Саске, который стоит в дверях, сложив руки на груди, и наблюдает за нами. Переглядываются. Саске пожимает плечами. Наруто поворачивается ко мне. Плита выключается… И я медленно приседаю на стул, вытирая «руки».       «Кто ты?»       Клац. Костяшки слегка подрагивают, но я старательно вывожу карандашом ответ…       «Кушина Узумаки-Намиказе.» — Она несколько секунд рассматривает листок, прежде чем к ней подходит Саске, заглядывая через плечо…       — Твоя… мама? — заторможено уточняет, поднимая на меня внимательный взгляд. — Как давно вы здесь, Узумаки-сан?       Они так просто приняли это на веру?! Мне радоваться или начать беспокоиться?       «Утром. Два дня назад.» — замираю, поднимаю на них взгляд и всё-таки решаю уточнить… — «Эта техника относится к дому? Вы знаете, кто создал?»       — Нам надо в Академию. Приглядите за Менмой. Поговорим после того, как вернёмся. — Саске провожает взглядом Наруто, которая быстро поднимается с места и начинает активно собираться.       Она… Сбегает? Или хочет поскорей сообщить Арате? Тогда стоит ждать его… Да. С ним будет немного проще. Ему хотя бы можно будет доказать, что я именно Кушина Узумаки, а не кто-то другой.       — Поа! — выкрикивает Менма помахав рукой на прощание, толком не выйдя в коридор. — Куать! — требовательно упирает руки в бока и через секунду устраивается на стуле.

***

      Стоит двери закрыться, как Менма начинает носиться из одной комнаты в другую, таская мне всякие книжки со странными картинками, которые ей казались невероятно интересными, или очень важные для неё предметы. Каждый раз демонстрируя свои сокровища, выжидающе смотрела на меня широко раскрытыми глазами.       Кажется… Она проверяет насколько я понимаю её. И когда я, кивала или наклоняла голову, показывая заинтересованность, её восторг был неподдельным. И чем больше она щебечет, быстро и не внятно, тем больше становилось очевидным — если я хочу быть в этом доме кем-то, а не «чем-то». Значит надо что-то делать с коммуникацией.       Самое очевидное решение пришло само собой — язык жестов. Удачно. Стоит об этом подумать, как на глаза попадается детская обучающая книжка для немых. И пока Менма занимается своими делами, решаю попробовать.       Поднимаю правую руку, складываю «пальцы»… «Привет». Большой палец вверх, остальные в кулак. Получается легко, без усилий. Опускаю руку, снова поднимаю. «Привет». Ещё раз. Суставы щёлкают тихо, ровно — как метроном. В этом ритме было что-то успокаивающее, что-то механическое, но в то же время полное новой, странной надежды.       Теперь «пока». Растопыриваю все пальцы. Большой уходит в сторону, указательный следом, средний застревает на полпути, потом резко дёргается и встаёт на место. Безымянный почти не отстаёт, но сопротивляется. А мизинец… мизинец вообще не хочет. Он торчит под каким-то странным углом, как сломанная ветка, упрямо не желающая подчиняться.       Ты чей такой непослушный? — мысленно рявкаю, вспоминая себя в детстве, когда у меня что-то не получалось. Тогда я могла бы сжать кулак от досады, почувствовать, как кровь приливает к пальцам. Сейчас…       — Со ы еаешь? — Менма оказывается передо мной неожиданно, бесцеремонно заглядывает в книгу с таким умным видом, что будь у меня на лице мускулы… Улыбнулась бы…       Клац. Это звук моей собственной кости, встающей на место с усилием. Сухой, безжизненный щелчок.       Клац… Обозначающий мою улыбку.       — Ясык шестоф? — пффф… рука сама прикрывает… зубы, как если бы я пыталась сдержать смех. — Я умею… — поднимает на меня серьёзный взгляд, возвращает на книжку и обратно. — Хоешь потениовася?       Клац. Киваю.       — Пооху. — кивает, сжимая кулачки…       Пробую ещё раз. «Пока». Медленно, по пальцу. Разгибаю их, чувствуя, как связки, или что там у меня вместо них, натягиваются до предела. Большой — готов. Указательный — молодец. Средний — ну же, давай, не подведи. Получается. Безымянный почти не отстаёт. А мизинец…       Смотрю на него, заставляю согнуться или разогнуться, в зависимости от жеста. Он дрожит, сопротивляется. Ещё один щелчок — и он сдаётся, вставая почти ровно. Пять пальцев растопырены, как положено. Но мизинец всё равно торчит чуть вбок, будто смущённо, будто он не до конца верит в свою принадлежность к этой руке, к этому телу.       Клац-клац-клац. Эти звуки — теперь моя музыка.       Ладно. Не идеально, но узнаваемо.       Начинаю снова. С самого начала. С чистого листа, как и вся моя нынешняя жизнь.       — Тееивахя. А я не моу… — дует губки, сжимает мой фартук и опускает голову. Мило… Мягко, насколько это возможно, опускаю свою ладонь на её голову и немного глажу. — Ни сео! Нау не ица! — расплывается в улыбке, начиная посмеиваться. — Нё оа мноо заята… Боие саные яа и ёа ихоят, но… — она задумывается над дальнейшими словами, но вместо продолжения лишь хмурится и дует щёки.       «Спасибо». Складываю пальцы лодочкой, подношу к губам, наклоняю голову. Не плохо. Лучше чем «пока».       Она тут же переключается. Пробует что-то изобразить, но через несколько секунд понимает, что показывает что-то не то… Растерянно смотрит на картинки… Пытается и смотрит на меня так жалостливо-просительно…       «Пожалуйста». Раскрытая «ладонь» к груди. Получается угловато, коряво, как у неопытного актёра, разучивающего роль. Но похоже. Наверное.       — Поауса. — повторяет за мной… Она умеет читать? В три года? Это Наруто и Саске её научили? Или же… Нет… Она не читает… Видимо Саске переводил ей, вот и запомнила. Клац-клац-клац. Мой внутренний метроном отстукивает ритм моих усилий.