13. Иллюзии чувств

Учиха Саске

      Вечерняя Коноха пахнет палёной листвой и остывающим камнем. Запах мирного дома, обещание ужина и мягкой постели. Тошнотворно-приторный запах, от которого сводит челюсть. Сейчас в этом чувствуется что-то не правильное… Словно чего-то не хватает.       Гаара молчит. Его песок, послушный, как верный пёс, едва слышно шуршит в тыкве за спиной, отзываясь на его внутреннее состояние — тревогу, которую он пытается спрятать под маской дипломатической невозмутимости.       — Она не меняется… — выдыхаю тяжело, глядя на освещённые окна госпиталя.       «Спасибо, Ирука-сенсей. Извините за беспокойство».       Это не похоже на неё. Совсем. Та Наруто, которую я знал — та, что прошла через геенну огненную, та, что держала на плечах небо, — никогда не извиняется за то, что болеет. Она ненавидит уязвимость, она превращает её в оружие или в шутку. Она ругалась бы на медсестёр. Она бы бесилась, что приходится тратить время на койку.       Но она извинилась.       Может, дело в усталости? В этой бесконечной круговерти «инцидентов», «Корня», «возвращений»? В отличие от меня, который всегда просчитывал шаги, даже будучи ребёнком, Наруто всегда ныряла в гущу событий. Раньше — с визгом и безрассудством. Теперь… теперь она кажется тише. Мудрее.       Ключевое слово — «кажется». Если Наруто стала тихой, значит, внутри неё бушует нечто такое, что требует всей её воли, чтобы не разнести госпиталь к чертям.       — С ней всё будет в порядке? — голос Гаары звучит неожиданно тонко. — Твой дом… Останавливаюсь у ворот своего дома. Дома Учих…       — Не знаю, — честно отвечаю, глядя в пустоту. Дверь отворяется, и на пороге замирает мама. Микото с подносом в руках выглядит так, будто её застали врасплох в собственной жизни.       — Саске… Ты привёл друга? — Её лицо светлеет в искреннем, почти детском удивлении. Я перевожу взгляд на Гаару. Впервые в этой… «второй жизни» я привёл кого-то в дом не по принуждению и не для политики. Исключение — тот день после Академии, который сложно назвать дружеским визитом.       — Сабаку-но Гаара. Приятно познакомиться, — Гаара делает идеальный поклон и как фокусник из складок одежды извлекает букетик цветов. Видимо, сорвал по дороге, пока я был занят своими мыслями.        — Ох… — Мама краснеет и касается щеки ладонью. — Как мило. — странно видеть её такой… Но… приятно… — Спасибо, Гаара-кун. — она мягко касается его головы, от чего песочник жмурится как кот. Пф. Проныра. Ладно. — Проходите. Фугаку и Итачи на заднем дворе, тренируются. — бросает через плечо суетливо ища вазу под цветы и ставит их посреди стола.       В коридоре пахнет жаркое, значит скоро мы будет ужинать… Подниматься в комнату не имеет никакого смысла. Киваю в сторону гостиной, снимая с плеч портфель, доставая свитки и учебники. Гаара усаживается напротив.       Я вытаскиваю тетрадь Наруто. Знакомый, размашистый почерк. В углах страниц — наброски лисьих ушек. Я беру кисть, окунаю в тушь и начинаю писать. Копирую её манеру, её сокращения, даже её дурацкую привычку ставить точки там, где должны быть запятые. Немного раздражает, но в то же время забавно.       — Что ты делаешь? — голос за спиной, оказывается неожиданностью. Не думал, что он задержит внимание на нашем деле… Хотя… Мы же в гостиной и я занимаюсь явно не тем, что надо. — Это не твой почерк…       — Это тетрадь Наруто. — возвращаю внимание работе, быстро заканчивая предложение. — Она в больнице с Менмой…       — Саске, — голос отца становится строгим, как лезвие катаны. — Помогать друзьям — это хорошо, но делать за них работу — лишать их возможности учиться. — он поднимает тетрадь, смотрит, листает… — Ты копируешь её манеру? Зачем? — поднимаю на него взгляд. — Тренировка, — выдыхаю, доставая другую тетрадь и открывая её на том месте, где за меня делала домашку Наруто, демонстрируя ему. — Домашка — наименьшее, о чём стоит переживать.       — Хмм… — он хмурится и прищуривается… — Тебе нужно развеяться. Итачи ждёт. Гаара-кун, если желаешь, присоединяйся.       Выхожу на задний двор. Ночь уже накрыла землю тонкой серебристой вуалью, лунный свет, падая сквозь редкие кроны деревьев, превращает привычные пятна и бордюры в почти живые узоры. Красиво. Завораживает. Воздух здесь прохладнее, напоён запахом хвои и металла.       Итачи уже здесь, выполняет тренировочную серию, его движения изящны и выверены до миллиметра. Он видит нас, и его губы трогает мягкая улыбка. Принимает стойку — не в привычном, почти статическом виде, а в лёгком наклоне, готовый к любому развитию событий.       Бросаю первое движение: быстрый выпад правой ноги, согнутой в колене. Он отзывается мгновенно, отскакивает в сторону, но в его глазах отражается удивление — я уже предвидел его реакцию. Прочитал его мышцы, как старый роман, уже прочитанный до последней строчки. Однако предвидение — лишь половина битвы; тело должно успеть выполнить задуманное.       Моё тело ещё остаётся ребёнком. Ноги чуть короче, чем нужно для идеального выпада, руки слегка слабее, чем хотелось бы. Я знаю — это сказывается не только на скорости, но и на мощности каждого удара.       Она тоже ребёнок в этом мире. Ребёнок… Раньше она кричала. На весь мир. «Смотрите на меня! Я здесь!» — это было в каждом её жесте, в каждой драке, в каждой выходке. А теперь — молчит. Улыбается, заботится, пакостит. За этой улыбкой сложно увидеть усталость…       Итачи бьёт в корпус — мягко, по-тренировочному. Ухожу в сторону, не совсем чисто, плечо задевает, но проскальзываю.       — Отвлёкся, — замечает он.       — Угу.       Тяжело… Тяжело улавливать что с человеком что-то не так… Когда ваши жизни уже настолько синхронизированы, что в словах и разговорах по большей степени нет нужды. Знаем у кого что болит, где в чём слаб и без нужды не лезешь… Смотришь и видишь кто уже на пределе, и подхватываешь.       Но это в быту… На заданиях… А что с тем что внутри? Там не подхватишь. Туда не заглянешь — только если она сама не откроет. Это меня она читает вдоль и поперёк… Чёртова Узумаки… Что с этим делать?       Итачи снова меняет ритм. Поднимает правую руку, и я окидываю её взглядом, пытаясь угадать, где будет следующая цель. Его пальцы почти касаются моего лба, но я успеваю оттолкнуть себя в сторону. Мы обмениваемся ударами. В этом танце я учусь ставить паузы там, где всё должно продолжаться без остановки.       В той жизни у неё не было ничего. Родители умерли в день её рождения. Деревня ненавидела её. Друзья появились поздно. Она выживала с нуля, с пустоты. И выжила. Здесь у неё есть Менма, есть я, есть Гаара. Минато начал возвращаться. Кушина теперь тоже здесь. Она больше не одна.       Вот только… Сможет ли она принять всё это?       Итачи хватает меня за плечо, но в момент, когда я ожидаю резкого броска, он лишь мягко подталкивает меня назад.       Принять то, чего она не просила… Ведь одно дело, решать что делать со скелетом-Кушиной, появившейся из-за эффекта её силы, которая может стать проблемой для нашей безопасности… И совсем другое принять маму с её характером, любопытством силой и такой же неуёмной жаждой опекать своего ребёнка…       Эти вопросы даже не из одной категории. Кушина-скелет — это последствие, проблема, ответственность, безопасность. Живая Кушина… Это другое… Это совершенно другое.       Итачи резко меняет стойку, бросает быстрый, но контролируемый удар в грудь. Пытаюсь уйти в сторону, задеваю плечом каменный столб и проскальзываю, будто попадая в неизведанную щель. Чувствую лёгкую боль, но она ускоряет меня — каждое спотыкание включает кровь в отклик на боевое пространство.       Не сломается ли она?       Снова бросаю выпад — теперь не в попытке нанести урон, а в поиске баланса. Увидеть, где детские ноги могут дать толчок, а где детские руки способны удержать — вот что меня волнует. Замечаю, что он сохраняет нерушимую осанку, держит центр тяжести в равновесии, будто сам воздух подчинён ему. Мои же шаги выглядят неуклюже, падают в случайных местах, но именно благодаря этим неудачам я могу иногда выскользнуть от удара, который иначе попал бы в цель.       Что произойдёт, когда её плотина рухнет? Что будет, когда всё это накопленное напряжение взорвётся в теле семилетнего ребёнка? Высвобождение Девятихвостого?       Семилетняя Наруто верхом на девятихвостом лисе сносит ворота Конохи и уносится в закат, потому что ей «надоело быть сильной».       Хрюкаю от смеха. Прямо посреди прыжка. Настолько комично — и одновременно реально — что пропускаю удар Итачи. Его ладонь мягко, но ощутимо толкает в плечо, заставляя потерять равновесие.       — Саске? — Итачи замирает, глядя с тревогой. Глаза зажглись красным. Шаринган мигает, не в силах стабилизироваться под напором скачущих мыслей.       — Всё в порядке. — Сижу на траве, мелко трясусь от смеха. Гаара, сидящий на краю площадки, тоже издаёт странный звук — нечто среднее между кашлем и хрюканьем. Уловил ментальный образ. — Хватит… на сегодня. Фух.

Фугаку Учиха

      Вечерний воздух октября в Конохе уже вовсю дышит предчувствием зимы. Холод пробирается под полы домашнего юката, заставляя кожу покрываться мурашками, но с веранды не уйти. Дерево перил шершавое под пальцами, пахнет влагой и старой краской. В этом застывшем полумраке, когда тени от луны удлиняются, превращая сад в нагромождение причудливых монстров, чувствуешь себя на своём месте.       На утоптанной земле тренировочной площадки двигаются двое. Итачи и Саске. Мои сыновья. Они не кричат, не обмениваются пафосными фразами, как обычно делают дети в их возрасте, стараясь подражать героям из легенд. Слышно лишь сухое прерывистое дыхание — облачка пара в холодном воздухе — и глухие удары плоти о плоть.       Пальцы сами тянутся к правому карману, шарят по ткани, хотя он пуст. Альбом спрятан в кабинете. Надёжно. Как и просили.       Закрываю глаза на мгновение — перед мысленным взором всплывают рисунки. Не детские каракули. Шершавая бумага, карандашные линии, нажатые так сильно, что местами продавлен лист. Хроники боли, саморазрушения и странных, невозможных событий. Итачи… Много Итачи.       Открываю глаза. Снова смотрю на сына.       Итачи двигается плавно, выверенно — каждое движение отточено до совершенства на бесконечных тренировках. Лунный свет скользит по его плечам, по лезвию куная, который он перехватывает в воздухе. Ему двенадцать, он гений.       Саске — другой. Он меньше. Короткие ноги, слабые руки. Но дерётся так, будто знает, как надо. Будто за плечами — не детские игры, а настоящие бои. Пот выступает на висках, сандалии хрустят по утрамбованной земле. Тело не успевает за разумом — поэтому падает, кувыркается, использует неуклюжесть как оружие.       Адаптируется. Правильно.       Хах. Выдыхаю — пар тает в холодном воздухе.       Допустим…       Допустим, то, что в альбоме — не фантазия. Сжимаю ткань рукавов — пальцы немеют от холода и напряжения. Допустим, мой сын действительно прожил не один год. Закрываю глаза, сводя брови к переносице. Данзо — у него огромный опыт. Глаз Шисуи. Если он использовал Котоаматсуками, он вполне мог сымитировать стиль Учиха. С его ресурсами и украденным наследием клана. Мог создать для Саске целый мир. Если Саске в той «реальности» было, скажем, двадцать — то сейчас в теле ребёнка заперт взрослый мужчина с опытом сотен сражений. Он знает, как надо — и пытается адаптировать под это тело.       Саске смеётся. Голова слегка запрокинута — на шее блестит пот в лунном свете, — полоска грязи на щеке, глаза морщатся в уголках. Это смех ребёнка. Не ухмылка, не хмыканье. Искренний, яркий смех. Проносится по воздуху, разгоняя тени, пугая птиц на ветках старой сакуры.       Оказывается… я уже очень давно не слышал его смех. Забыл, как это звучит. Теперь это напоминает скрип старой калитки — непривычно, но тепло.       — Ужин готов! — голос Микото доносится из открытой двери. Аромат мисо-супа и жареной рыбы смешивается с запахом сырой земли. Из кухни тянет паром, оседающим на холодном воздухе.       Итачи вытирает пот тыльной стороной ладони. Саске кивает — смех утих, обычное выражение вернулось. Но остаточное тепло ещё цепляется за лицо, за уголки глаз.       Входим в дом. Генкан встречает запахом старого дерева и ладана. Снимаю сандалии — ступни касаются прохладного пола. Из своей комнаты выходит Хаяка. Ей восемь, на год старше Саске, но на его фоне она выглядит совсем ребёнком. Волосы растрёпаны, на щеке — след от подушки. Увидев Гаару, удивлённо вскидывает брови, но молчит — хорошо воспитана.       — О, у нас пополнение? — улыбается, садясь за стол. Голос сонный, но любопытство уже проснулось.       Итачи уже там. Спокойный, сосредоточенный, воплощение достоинства. Но когда перевожу взгляд на Саске, понимаю — он ощущается старше Итачи. Не в росте или силе голоса. В том, как садится — плавно, без детской суеты. Как берёт палочки — без лишних движений, пальцы застывают на идеальном расстоянии от края. Как смотрит на Итачи — не со слепым обожанием, а с какой-то тихой, глубокой печалью. Будто видит перед собой не брата, а призрак.       — Как успехи в Академии, Хаяка? — спрашивает Итачи, нарушая тишину. Его голос мягкий, как всегда.       — Учитель Фудзимото сегодня давал расчёты траектории кунаев при сильном боковом ветре, — Хаяка вздыхает, ковыряя палочками в тарелке. Рыба распадается на волокна, пар поднимается над мисо. — Это так нудно. Зачем это нужно, если можно просто почувствовать поток чакры?       — Теория — это фундамент, Хаяка. — Итачи слегка улыбается, качает головой. — Если поймёшь формулу, не придётся тратить лишнюю чакру на корректировку. Вопрос эффективности.       — Но это же так скучно! — настаивает Хаяка. Косичка дёргается на плече, когда она поворачивается к Саске. — Саске, скажи ей! Тебе ведь тоже кажется, что домашка — пустая трата времени?       — Итачи прав, — Саске поднимает глаза от тарелки, задерживает взгляд на брате дольше обычного, будто вспоминает что-то. Его палочки замирают на мгновение. — Теория — это не для эффективности. Это для того, чтобы не сдохнуть, когда чакры нет.       Хаяка моргает. Веселье в её глазах потихоньку угасает, сменяясь недоумением.       — В бою всё может пойти не так. — Саске снова смотрит в тарелку, переводит взгляд на стол и выбирает себе кусочек рыбы. Пальцы спокойны, только костяшки чуть белее обычного. — Ранение. Истощение. Блокировка каналов… Если не понимаешь физику полёта куная, если не чувствуешь ветер, угол, дистанцию — ты труп. Враг не будет ждать, пока ты восстановишься.       — Техники — красиво. Но основы — жизнь. — неожиданно подаёт голос Гаара, успевая выхватить себе кусочек прямо из-под палочек Саске. Тот прищуривается, но не торопится отвечать на вероломство.       — Тогда получается, домашка всё-таки важна… — усмехаюсь, складывая руки на груди. Ткань юката натягивается на плечах. Саске замирает. Приподнимает бровь. Но в нём мелькает несогласие. Или не полное согласие. — Нет?       — Утрата цели, отец. — вздыхает, прикрывает глаза. Ресницы дрожат. Тянется к стакану воды — пальцы обхватывают гранёные бока. — Домашка, расчёты траекторий, техники — это всё инструменты. — Голос медленный, спокойный, пугающе уверенный. — Шиноби может выучить тысячу техник и идеально попадать в цель. Но если в какой-то момент поймёт, что всё, во что верил — ложь, или что его цель больше не существует… он станет бесполезнее куная с обломанным остриём.       — Шиноби может найти новую цель или изменить старую… — он замирает, поджимает губы, медленно кивает, явно с чем-то сопоставляя. Пальцы сжимают стакан, потом разжимаются.       — Наибольшее, о чём стоит переживать — проснуться однажды и осознать, что сражался не на той стороне. Или что остался один, когда все, ради кого оттачивал эти «траектории», исчезли. Инструмент без мастера — кусок железа. Шиноби без смысла — труп, который ещё дышит.       Хаяка недоуменно моргает. В тишине слышно, как чайник пыхтит на кухне.       — Саске, ты о чём-то странном говоришь. Это же просто школа… — нервно бросает взгляд то на меня, то на Итачи. У Итачи пальцы едва заметно дрожат на керамике чашки. Он не пьёт. Просто держит, вцепившись так, будто чашка может выскользнуть.       — Считаешь, смысл важнее навыка? — спрашиваю.       Он уже прошёл через разочарование в мире, в клане, в самом себе. Если Данзо действительно сделал это с ним — он создал монстра проницательности.       — Считаю, что навык без понимания «зачем» — путь к катастрофе. — выдыхает, отставляя чашку.       Стакан глухо стукается о деревянную столешницу. Звук слишком громкий в этой тишине.       Никто не говорит. Микото застыла у плиты, губка в руке замерла. Хаяка смотрит в тарелку. Итачи переводит взгляд с Саске на меня, потом обратно. Его глаза темнеют — будто он начинает складывать кусочки пазла, которых у него не должно быть.       За окном ветер срывает несколько листьев с клёна. Они шуршат по веранде, цепляются за сетку. Зима близко. В этом доме она наступила давно. Но может быть, не навсегда.