12. Разбитый на осколки мир

Намиказе Минато

      Гул голосов и топот ног в коридоре госпиталя раздражают.       Яркий свет бьёт по глазам. Запах медикаментов, въедливый и стерильный, вызывает приступ тошноты, переходящий в тупую, пульсирующую боль в затылке. Кто-то подходит, что-то говорит, но в общем шуме слова не доходят до сознания, рассыпаясь на бессмысленные звуки. Такое чувство, будто меня заперли в стеклянном кубе, по которому стучат молотками.       — Хокаге-сама… вы слушаете? — Перед глазами появляется рука. Пальцы щёлкают пару раз, резко выведя из оцепенения. — Выглядите не очень. Вам бы поспать…       Я медленно киваю, но даже не пытаюсь подняться. Тело не слушается. Оно кажется чужим, налитым свинцом — словно гравитация в этой конкретной точке Конохи решила увеличиться в десять раз. Сижу на жёстком стуле в коридоре реанимационного отделения, и мне кажется: если сделаю хоть одно резкое движение, просто рассыплюсь на куски.       — Что… — голос хриплый, надломленный. Приходится мучительно откашливаться, чтобы вернуть себе подобие человеческой речи. — Что с ней?       Произношу это имя так, словно оно раскалённое. Словно может обжечь язык. Впиваюсь пальцами в колени, заставляя себя слушать.       Ирьенин перелистывает страницы планшета. Лицо сосредоточенно и профессионально беспристрастно, и это пугает сильнее, чем если бы он хмурился.       — Всё хорошо. Анализы в норме. Это она — Кушина Узумаки. Генетическое соответствие стопроцентное. Состояние тела… честно говоря, оно восхитительно. Кожа, мышечный тонус, внутренние органы — всё как у тридцатилетней женщины в отличной форме. Единственное… — он делает паузу от которой по телу пробегает холодок… — у неё нет СЦЧ. Система циркуляции чакры полностью отсутствует. Не закупорена, не повреждена — её просто нет. Как будто она никогда не была шиноби. И… неизвестно, что с её памятью. — Протягивает планшет, словно цифры и графики могут что-то объяснить человеку, который два с половиной года назад собственноручно опускал гроб в могилу. Смотрю на показатели, но вижу только размытые пятна. — Насчёт памяти — это к Яманака, — продолжает медик. — Но лучше после того, как она придёт в себя. Кстати… это случится довольно скоро. Максимум через день. А может, и сегодня.       — Хах… — Выдыхаю, опуская голову и закрывая лицо ладонями. Пальцы касаются лба — кожа холодная и влажная от пота. В ушах снова начинает шуметь, но теперь это не гул госпиталя. Это шум того самого дождя.

***

      Два с половиной года.       Те два с половиной года, что выжгли меня изнутри, оставив лишь оболочку, прикрытую плащом Хокаге.       Я помню всё. Каждую секунду той ночи. Помню, как её рука — всегда такая тёплая и крепкая — внезапно стала невесомой. Как её пальцы медленно разжались, выпуская мою ладонь. Помню её последний вздох — тихий, почти беззвучный, словно шелест увядающей листвы.       Я держал её до последнего. Верил, что моя чакра, моя воля, моя любовь смогут удержать её здесь.       Не смогли.       Я сам омыл её. Сам надел любимое платье, стараясь не смотреть на бледные щёки, которые всегда горели румянцем. Я уложил её в гроб, поправляя пряди ярко-рыжих волос, что в полумраке казались запёкшейся кровью.       Я стоял под проливным дождём и слушал, как комья земли стучат по крышке. Этот звук… до сих пор преследует меня во снах. Глухой, окончательный звук «никогда». Я скорбел так, как не скорбел бы ни один шиноби. Шиноби должен принимать смерть. Но я не был шиноби. Я был мужем, потерявшим свою вселенную.       Если бы не дети… видит бог, если бы не они, я бы остался там, на кладбище. Я бы просто врос в эту землю, чтобы быть к ней ближе. Но на мне лежала ответственность. Тяжёлая, невыносимая ноша Четвёртого Хокаге и отца троих детей.       Два с половиной года я не мог зайти в наш дом.       Я жил в кабинете, в гостевых комнатах, где угодно — только не там, где всё было пропитано её запахом. Запахом корицы, лесных трав и чего-то неуловимо «солнечного». Каждый раз, когда я видел детей, сердце замирало, а потом начинало болеть так сильно, что темнело в глазах.       Назаро, унаследовавший её упрямство, её взгляд, когда злится. Наруто. С её лицом. С её движениями. Её жест, когда она поправляет волосы — точь-в-точь как у Кушины. Менма. Три года. С её запахом. С её бойким нравом. Бегает по дому, смеётся, и каждый раз, когда я слышу этот смех, мне кажется, что из соседней комнаты сейчас выйдет Кушина…       Страшно… Не их гнева — они имеют полное право ненавидеть меня. Страшно потерять контроль. Не сорваться на крик, нет — страшно рухнуть перед ними на колени и завыть от бессилия. Разрушить тот образ «сильного лидера», который был им так необходим для выживания.       Моё тепло ушло в землю вместе с ней.       Лишь недавно — от силы пару недель — благодаря стараниям Наруто я начал возвращаться. Приходить на ужины. Заново учиться смотреть им в глаза. Я только-только начал верить, что, возможно, они простят меня за долгое отсутствие. Что они не ненавидят своего отца-призрака.       И вот теперь… она лежит за этой дверью.       Поднимаюсь, преодолевая сопротивление собственного тела. Колени дрожат. Я — человек, который в одиночку уничтожал армии, — сейчас боюсь открыть дверь палаты. Стерильный белый бокс. Тихий писк приборов, отсчитывающих ритм сердца.       Подхожу к кровати и замираю.       Это она. Те же черты лица. Тот же изгиб бровей. Те же невероятные волосы, рассыпавшиеся по подушке кроваво-красным шёлком. Она выглядит так, словно просто уснула после долгого пути. На её лице нет печати страдания, которую оставила болезнь перед смертью. Она кажется… чистой.       Протягиваю руку, но замираю в паре сантиметров от её щеки.       Если я коснусь и она окажется холодной — я не выдержу. Если окажется тёплой — я сойду с ума от надежды.       — Кушина… — Шепчу это имя, и оно разбивает сердце.       Душа разрывается на части.       Одна хочет кричать от счастья, упасть на колени и возблагодарить всех богов, известных человечеству. Другая — та, что годами училась выживать в пустоте, — вопит о ловушке. О технике врага, о жестокой иллюзии, о клоне, созданном, чтобы уничтожить остатки моей воли.       Что мне ей сказать, когда она откроет глаза?       «Здравствуй, я похоронил тебя два года назад»? «Прости, что чуть не бросил наших детей, потому что не мог видеть в них твоё отражение»?       А что, если она ничего не помнит? Что, если эта женщина — лишь сосуд, лишённый памяти о нашей жизни, о наших спорах, о рождении детей, о том, как мы вместе мечтали о мире? Будет ли это всё ещё она? Или кто-то другой с её лицом, чтобы вечно мучить меня напоминанием о том, что я потерял?       Сажусь на край стула рядом с кроватью.       Моя рука накрывает её ладонь. Тёплая. Живая.       Закрываю глаза. Слёзы, которые я запрещал себе проливать два с половиной года, наконец обжигают щёки.       Я — Хокаге. «Жёлтая молния». Самый быстрый шиноби в мире. Но сейчас я отдал бы всё — все титулы и силы — лишь бы знать, чьи глаза увижу завтра.       Будет ли в них любовь? Или холодная пустота незнакомки?       Пусть даже без чакры. Пусть она больше никогда не возьмёт в руки кунай. Если это она… если это действительно моя Кушина… я буду защищать её от всего мира. Даже от самой смерти, если она решит вернуться за ней.       Но страх никуда не уходит. Он сидит внутри, холодный и скользкий, и шепчет: «Мёртвые не возвращаются просто так».

Узумаки Наруто

      Из огня да в полымя. Суматошное утро…       Капельница капает. Менма спит. Щёки всё ещё красные, но дыхание ровное, не то хриплое, как утром. Врач сказала — обычная сезонная простуда, СЦЧ немного ослабла, но это нормально для детей. Выдыхаю, роняя голову на постель и поворачиваю её в сторону. Поспать бы ещё пару часиков.       Всё-таки быть некромантом — не всегда здорово… Мы не лечим. Можем срастить разорванную ткань, залатать рану, склеить перелом — любое «мёртвое» повреждение. Но живой организм с его капризными вирусами, бактериями и прочей мелочью — нет. И ладно если бы у неё была мана, можно было бы запустить регенерацию, но… Маны пока нет и если я влезу в её СЦЧ, могу убить.       Выпрямившись, мотаю головой и хлопаю себя по щекам. Голова чугунная. Виски сдавливает… И вообще. Может самой пройти обследование? Наверняка «возвращение» отобрало у меня не только ментальные силы и ману…       Поднимаюсь со стула и медленно бреду в сторону коридора, открывая дверь. Пере до мной вырастает фигура… Медленно поднимаю голову… Ирука-сенсей?       — Наруто… Всё хорошо? — он моментально сдвигает меня в сторону, садится на корточки и обхватывает руками лицо, рассматривая так пристально. — Ты ужасно бледная. Саске сказал, что вы в больнице. — осоловело хлопаю глазами и тяжело выдыхаю. Руки у него тёплые и пахнут корой дерева. — Медсестра. Проверьте и её состояние тоже.       — Вы опекун? — девушка забирает документы, переводит взгляд с меня на учителя…       — Я её классный руководитель. Умино Ирука. — поднимается, утягивая меня на руки… — Поставьте сюда ещё одну койку. — тяжело выдохнув, устраиваюсь в его руках удобней и умостив голову на плечо и потеревшись носом о шею.       Он как всегда внимателен и заботлив… Надо будет поблагодарить…

***

      Уснула…       Повернув голову, прослеживаю трубку с питательным раствором от своей вены до покета и кривлюсь. Тонкая игла, воткнутая в вену, заставляет поморщиться. Ненавижу иголки. В соседней кровати спит Менма.       Прямо перед моей кроватью, скрестив руки на широкой груди и низко опустив голову, дремлет Ирука-сенсей. Его дыхание ровное и глубокое. Он остался здесь? Или пришёл сразу после занятий в Академии?       Солнце ещё заливает палату тёплым светом, но тени уже начали удлиняться, предвещая вечер.       — Скоро перестанет, — раздаётся тихий грудной голос, в палату бесшумно заходят Саске и Гаара. В дверном проеме на долю секунды мелькнула маска Совы и исчезла. Саске подходит первым. Кладёт на край кровати пакет, от которого исходит пронзительно сладкий, живой аромат апельсинов. — Молодец, — его рука опускается на мои спутанные волосы и слегка погладит их.       В этом коротком слове столько странной, почти осязаемой заботы, что зажмуриваюсь. Гаара, не говоря ни слова, ставит на тумбочку между моей кроватью и кроватью Менмы небольшую вазу с полевыми цветами.       И посмотрит на меня с едва уловимым укором, его глаза цвета морской волны подёрнулись дымкой усталости.       — Ты себя не бережешь, — тихо произносит он, качая головой. Тяжело вздохнув, он присел на свободный стул, уступая место тишине.       Идиллию нарушают в мгновение ока. Дверь палаты распахивается с таким грохотом, будто в нее врезался таран.       — Наруто! Менма! — Бедный Ирука-сенсей подпрыгивает на месте, вскинув руки в защитном жесте. Его глаза, ещё затуманенные сном, лихорадочно ищут источник угрозы, а тело инстинктивно принимает боевую стойку. Но, увидев, кто стоит на пороге, он застывает и медленно выдыхает. — А… — Минато трёт лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. Его пальцы дрожат. Он вцепился в дверной косяк, словно боялся, что ноги его не удержат. — Почему… почему вы сразу не сообщили? — Вопрос был адресован не учителю.       — Хокаге-сама… — Ирука вытянулся по струнке, его голос дрогнул. — Я… я не нашёл вас в кабинете. Мне никто не сказал, где вы…       Он запускает пальцы в волосы, краснея от досады, неловкости и того, что его, учителя, застали в столь уязвимом, «непедагогичном» состоянии. Чтобы остановить этот внутренний хаос, протягиваю руку и легонько стучу по тумбочке, привлекая всеобщее внимание.       /Спасибо, Ирука-сенсей. Извините за беспокойство./ — неловко улыбаясь. щеки предательски розовеют. Опустила руки и крепче сжимаю край одеяла, ощущая под пальцами его грубую плотную текстуру.       — Не за что… — бормочет он, стараясь говорить твёрдо, хотя голос выдавал его беспокойство. — Я ведь ваш учитель. Забота об учениках — моя прямая обязанность. — Он быстро обводит взглядом присутствующих: холодного Саске, молчаливого Гаару, моего отца… Ирука почувствовал себя лишним в этой компании высших шиноби. — Что ж… отдыхайте, — он кланяется Хокаге, даже не дождавшись ответа, хватает мальчишек поперёк груди и быстро ретируется подальше. Выглядит забавно… Они так мило болтаются у него подмышкой, помахав рукой.       Минато медленно подходит к нашим кроватям. С трудом отодвигает стул, чтобы можно было удобно сесть. Правда, в его исполнении это выглядит иначе — он просто падает на стул, не в силах больше держаться на ногах. Упирается локтями в колени, закрывает лицо ладонями. Сгорбился.       Отворачиваюсь. Прикусываю губу, чувствуя привкус железа.       Его состояние — это спрессованные в комок боль, вина, страх и надежда. Это не просто усталость после сражений или бумажной работы Хокаге. Это излучение отчаяния, исходящее от него такой мощной волной, что у меня внутри все сжимается.       Осторожно смотрю на его лицо. Бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые не скроет даже сон. Он выглядит старше. И совершенно потерянным. Не Хокаге. Совсем не тот легендарный «Желтая молния», чьим именем пугают врагов.       Сломленный человек, чей мир перевернулся дважды: когда он хоронил свою любовь и когда эта любовь вернулась в мир живых.       Его такого хочется обнять. Прижать к себе, погладить по голове и сказать, что все будет хорошо. Ведь будет? Хах. Наверное… это слишком жестоко по отношению к нему. Зная, как сильно он любил маму, разбивать вдребезги два с половиной года его скорби… Жестоко с моей стороны.       Я не думала о нем, когда решилась на воскрешение. Думала о себе. О своей тоске по матери, которой у меня никогда не было по-настоящему. О своей Кушине — той, что умерла у него на руках в день моего рождения, навсегда оставшись для меня лишь призрачным образом на свитке. О своем эгоистичном желании просто обнять маму, почувствовать ее тепло, услышать ее голос.       Я не думала о том, как это будет для него. Что он будет сидеть у её кровати и не знать, радоваться ему или сходить с ума. Что он будет сжимать её руку и бояться отпустить, потому что вдруг она исчезнет, как дым на рассвете. Это я виновата в том, что он сейчас здесь. Что его мир снова рухнул.       Но я не жалею. Не могу жалеть. Потому что она здесь. Потому что у меня снова есть мама. Потому что, черт возьми, я заслужила этот эгоизм после всего, что пережила в той, другой жизни, за пределами этой реальности.       Просто… мне его жаль. По-человечески жаль.       Протягиваю руку и кладу ее ему на макушку. Пальцы утопают в спутанных светлых волосах. Глажу его. Медленно, тяжело, как он когда-то гладил меня — давно, в другой жизни, которую он даже не помнит. В той реальности, где мы не были чужими, где он был моим отцом, а не просто «деревенским героем».       Минато замирает. Его плечи напрягаются, затем опускаются. Из груди вырывается хриплый сдавленный звук. Не то стон, не то всхлип.       — Наруто… — голос срывается, превращаясь в шелест опавших листьев. Он не поднимает головы. Не смотрит на меня. Просто сидит, спрятав лицо в ладонях, и я чувствую, как он дрожит. Мелко, противно, беспомощно. Тишина в палате становится почти осязаемой, тяжелой, как свинец. Я тихо накладываю заклинание звукоизоляции. Не нужно, чтобы кто-то за дверью слышал, как плачет Четвертый Хокаге. — Прости… — шепчет он, и это слово звучит как эпитафия. — Прости… прости меня…