15. Кривое отражение.

Узумаки Кушина

      Мое состояние пугающе хорошее. Не просто «нормальное» — идеальное. Кожа, мышцы, суставы — все работает так, будто я никогда не рожала, не теряла чакры и не умирала. Медсестры только и делают, что ахают, сверяясь с планшетами. «Восхитительно», «эталон», «такое редко встретишь даже у подростков». Я сижу на кровати, слушаю эти репортажи и не знаю, что с этим делать.       Сегодня меня впервые оставили одну. Почти.       В кресле у окна — Арата. Мой брат, который должен быть мертв. Старший брат, которого я оплакивала много лет назад, чье имя не произносила вслух, потому что было больно. А он сидит, листает какие-то бумаги, хмурится, изредка потирает переносицу. Седина на висках, морщины у глаз, руки такие быстрые, как в моей памяти. Но это он. Единокровный. Живой.       Арата откладывает бумаги и поднимает на меня глаза.       — Ты выглядишь лучше, — говорит он. — Чем вчера.       — И чувствую себя лучше, — Провожу ладонями по коленям — гладкая ткань больничной пижамы шуршит. Думаю глаза, смотря на него в упор. Разглядываю. Кажется, он смущён, но не отводит взгляд. — Ты не умер.       — Нет? — отвечает Арата. Спокойно и немного удивлённо. Словно он и не собирался умирать. Может так оно и есть.       — Хах. — выдыхаю и падаю обратно на кровать, пытаясь немного успокоиться и собрать мысли в кучу… Не особо получается.       Как ко всему этому относиться?       Если это иллюзия — чья-то техника, маска, которая напала на Коноху той ночью, — то она слишком детализированная. И слишком долгая. Я никогда не слышала о техниках, которые могут так долго удерживать сознание без чакры. А у меня нет чакры. Даже СЦЧ!       И раз меня еще не заперли в палате с диагнозом «сумасшествие», значит, я в полном здравии. Медсестры только и делают, что поют дифирамбы моим показателям. «Эталон», «восхитительно», «такое редко встретишь». Будто меня собираются заспиртовать и выставить в музее.       Арата вздыхает, почти неслышно. Он потирает виски, и морщинки вокруг его глаз становятся глубже. В моей памяти он всегда был крепким, несокрушимым, как скала. Но сейчас, глядя на него, я вижу, что время не пощадило его. На его сорокалетнем лице застыла печать тяжёлого жизненного опыта, которую не сотрут никакие печати.       — Это не иллюзия, Кушина, — говорит он мягким, но уверенным голосом. — По крайней мере, не в том смысле, в каком ты думаешь.       Мое имя. Оно так привычно звучит из его уст, но все равно вызывает странный диссонанс. Я сжимаю край одеяла.       — Тогда что? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение.       Он встает с кресла и медленно подходит к кровати. Останавливается на почтительном расстоянии, словно боится спугнуть. Его глаза — те же темные, проницательные глаза, что и в моем детстве, — смотрят на меня с сочувствием.       — Это… сложнее, чем кажется, — начинает и я просто запускаю ему в лицо подушку.       — Я умерла! Защищая Коноху. Защищая… своего ребенка. — подскакиваю с кровати, хвата его за воротник. Его взгляд становится ещё мрачнее. — Единственного. Ребёнка.       — У тебя трое детей, — произносит Арата, и в его голосе нет осуждения, только констатация факта, тяжёлого и неопровержимого. — Наруто, Менма и Назаро. Все они твои. И Минато их отец.       Трое детей. Я отчетливо помню только рождение одного. Её плач. Свою смерть. Несколько часов материнства, оборвавшихся катастрофой. Как я могла забыть рождение двух других? Это не просто «кома» или амнезия. Это… невозможно.       — Если у меня трое детей, — медленно говорю я, пытаясь найти хоть какую-то логику, — то почему я ничего не чувствую?       Он отступает, его терпение, казалось, не знает границ. Мой старший брат. Он всегда был таким — невозмутимым, рассудительным.       Я отворачиваюсь к окну. Вижу осенние деревья, оранжевые и красные, в лучах мягкого октябрьского солнца. Коноха. Знакомые очертания домов, шпили башен, скала Хокаге, на которой высечены лица. Но что-то было не так. Что-то неуловимое. Не то чтобы здания выглядели по-другому, но сама атмосфера, цвета, даже звуки города, доносящиеся издалека, казались… чище. Не тронутыми той ночью. Той, что должна была навсегда изменить Коноху.       Я помню, как видела Минато в его одеянии Четвёртого Хокаге. Его лицо было бледным, но решительным, когда он готовился к последней битве. Но вчера он выглядел иначе. Тяжелее. Его глаза… они видели слишком много. И если он все еще жив, если он не погиб вместе со мной, защищая нашего ребенка… то что произошло? И почему он так стар? Мы же одного возраста…       Пазл не складывается. Слишком много фрагментов не подходят друг к другу.       — Арата-сама… Время сеанса. — в палату заходит медсестра, а вслед за ней Иноичи, с доброй и сочувствующей полуулыбкой. — Приветствую, Кушина-сан.

***

      Тьма.       Такая плотная, что кажется — её можно потрогать. Она не просто окружает — давит, обволакивает, просачивается под кожу, заставляет волоски на руках встать дыбом. Чужая, бездонная, она поглощает свет, звук, само ощущение бытия.       Воздуха нет. Или есть? Но он другой, не такой, каким дышишь в реальности. Тяжёлый, густой, как патока. Делаю вдох — и не чувствую, чтобы лёгкие наполнились. Лишь ощущение удушья, пустоты, которая, парадоксально, сама себя заполняет.       Разве техника Иноичи работает не так?       Обычно его метод погружает в сознание, а не в это бездонное ничто. Подозрительно. Мой разум, обычно столь острый и вспыльчивый, сейчас окутан туманом, а сердцебиение, которое должно быть учащённым от необычности ситуации, отзывается лишь слабым, чужим пульсом где-то на периферии сознания.       — Ты здесь? — неожиданный голос в этой пустоте, который не принадлежит Иноичи или мне… Что происходит? Отчаяние, нарастающее с каждой секундой, начинает душить. Оборачиваюсь. И там, в этой кромешной тьме, где, казалось бы, нет ни верха, ни низа, появляется она. — Наконец мы встретились.       Словно в зеркало смотрю. Копия меня, но… старше. Серо-синие, как грозовое небо — взгляд спокойный, усталый, с лёгкой насмешкой. В ней нет той юношеской ярости, что кипит во мне, лишь глубокая, почти бесконечная печаль. Это не просто отражение; это что-то пугающе близкое, но одновременно далёкое.       — Ты… — хочу спросить, кто она, что происходит, но она поднимает голову, смотрит куда-то вверх. Прослеживаю взгляд. Над нами — Иноичи. Размытый, едва различимый, как отражение в мутной воде. Он кажется таким далёким, таким эфемерным. — Он нас не видит? — В этом вопросе не было надежды, только горькое осознание.       — Видимо, нет… — Она расслабляется, падает в кресло, которое появляется за её спиной и устраивается в нём удобнее, словно это не бездонная пустота, а её собственная гостиная. Я делаю тоже самое и на удивление у меня получается. — Жаль тебя. Умереть сразу после рождения Наруто. Да ещё и так… — чуть кривится, потирая живот, её пальцы замирают на мгновение, будто нащупывают шрам…       Первое что приходит на ум… Спросить кто она и что она тут делает… Или что я тут делаю… Но… Разве не очевидно? Мы одинаковые, но такие разные… Я точно умерла… Она судя по всему была где-то на грани, а теперь мы тут…       — Ты не в технике переноса сознания. Это… Параллельный мир? — говорит она, и в голосе проскальзывает нежность, которую я не ожидала.       — Параллельный? — переспрашиваю, поджимаю губы, хмурюсь и пытаюсь осознать или лучше сказать принять… Потому что слова отзываются внутри каким-то согласием… Странным и чуждым.       — Я не впала в кому, — Паника нарастает, и вместе с ней приходит физическое ощущение удушья, которое, по всем законам, невозможно. Пытаюсь глотнуть воздух — не получается. — Я умерла два с половиной года назад. Через полгода после того, как родила младшую дочь, Менму. — её голос вдруг становится тихим, почти интимным. Менма. Имя отзывается внутри — чужим, но родным. Незнакомая тоска пронзает меня.       — Назаро, Наруто и Менма… — мой голос звучит глухо, словно я говорю из-за толстого стекла. Странные, чужие имена, но в то же время в них отзывается что-то глубинное, болезненное, словно я знала их вечность. Она переводит взгляд на меня. В её глазах — бездна. Не ненависть к реальности, не гнев, а тихое, леденящее душу осознание конца. — Он сказал «кома», — выдыхаю, цепляясь за последние ниточки реальности. Это ложь. Должна быть ложь. Меня трясет от невидимого холода, хотя я не чувствую ни мороза, ни тепла. Только это всепоглощающее отсутствие.       — Прости его… — на её губах появляется грустная, сожалеющая улыбка, сквозь которую просвечивает глубокая печаль. — Пожалуйста. Он просто пытается не сойти с ума. Ни я, ни он не знает, кто нас вернул… Но если этот кто-то обладает такой силой… Ему страшно.       — И что нам делать? — за моей спиной появляется такое же кресло, на которое я падаю, обескураженная событиями. Мысли путаются, а чувства смешались в ком: страх перед неизвестностью, усталость от бесконечного давления пустоты и острая, колющая путаница.       — Хм… — она отмирает, словно погружалась только что в какой-то транс, её взгляд приобретает сфокусированность. — Не знаю… Жить? — произносит она, словно сообщая о погоде. Выдыхаю. Горло сдавливает спазм.

Намиказе Минато

      За окном не видно ни огней, ни движения — Коноха давно спит. Луна висит над скалой с лицами Хокаге, бледная, равнодушная, свет от неё едва пробивается сквозь пыльные стёкла и ложится на пол мутными разводами. В кабинете темно, только настольная лампа выхватывает из мрака столешницу, стопки бумаг и мои руки.       Кисти ноют. Пальцы сводит судорогой — слишком долго держал ручку, слишком сильно сжимал. Под ногтями засохшие чернила, когда успел вымазаться — не помню. В плечах тяжесть, будто я нёс на себе весь этот день, всю эту неделю, весь этот год. Спина затекла, шея не поворачивается. Сижу сгорбившись, даже выпрямиться нет сил. Кресло подо мной скрипит при каждом вдохе — старое, продавленное, давно просящее замены, но я так к нему привык, что менять не хочется. Или просто нет времени.       Голова гудит глухо, ровно — где-то в затылке, там, где начинается усталость, которая не проходит даже после сна. А я не спал уже давно. Веки тяжёлые, каждый раз, когда моргаю, чувствую, как песок скребёт по роговице. Потому и не моргаю почти — смотрю в одну точку, пока глаза не начинают слезиться. Воздух в кабинете спёртый, пахнет пылью, старыми свитками и остывшим кофе. Чашка на краю стола давно пустая, на дне тёмные разводы, не помню, когда пил последний раз. Рядом пепельница, полная окурков — я не курю, это Арата оставил, или нет? Уже путаю дни.       За стеной тишина, в резиденции все спят. Охрана сменилась час назад — я слышал шаги в коридоре, приглушённые голоса, теперь ничего. Только часы на стене: тик-так, тик-так. Размеренно, неумолимо, каждый удар маятника отдаётся в висках.       Смотрю на свои руки. Они лежат на столе неподвижно, как чужие. Кожа бледная, под ней синеватые нити вен. Когда-то эти руки держали кунай на скорости, которую никто не мог повторить, сейчас они едва удерживают ручку. Пальцы дрожат — не от страха, от усталости. Я уже не помню, когда спал нормально.       Передо мной папка. Толстая, серая, переплетённая суровой нитью. Гриф: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ЛИЧНО ХОКАГЕ».       Раскрываю. Бумаги шуршат сухо, как листва под ногами, пахнет типографской краской, медицинским спиртом, чем-то чужим.             «Медицинское заключение. Пациентка: Кушина Узумаки (урождённая). 35 лет.»             Физическое состояние: здорова.       Кожные покровы чистые. Даже тех шрамов нет, которые должны быть. Которых не может не быть. Того, что оставил клинок, когда она заслонила меня. Я помню кровь, белый свет, её улыбку: «Не геройствуй, Минато». Шрама нет. Как и не было.             Внутренние органы — в пределах нормы. Репродуктивная система — не рожала.       Перечитываю эту строчку трижды. Не рожала. Трое детей, три беременности, а тело — как у девчонки, которая ещё не знала, что такое держать на руках младенца.             Вывод: состояние организма соответствует двадцати пяти годам, а не тридцати пяти. Причина не установлена.             Чакра отсутствует, каналы не обнаружены, тенкецу не обнаружены.       Она не шиноби. Кушина, джинчуурики Девятихвостого, женщина, чья чакра питала барьеры целого города, теперь — гражданская. Не может защитить себя, не может защитить детей, и у неё нет даже той бешеной регенерации, которая всегда спасала ей жизнь.       Переворачиваю страницу. Бумага шуршит, край загибается, приглаживаю пальцем. Палец холодный. Вообще всё тело холодное. Или только кажется?             «Ментальное состояние. Заключение Яманака Иноичи.»             Личность сохранена. Память фрагментарна. Не помнит рождение Назаро. Помнит рождение Наруто. Не помнит рождения Менмы. Воспоминания о муже сохранены частично.       Закрываю папку. Кладу на неё ладонь, давлю, будто хочу удержать, запечатать, спрятать. Будто эти бумаги — не бумаги, а сама она, и если я уберу их, она исчезнет. Не исчезнет, я знаю. Она в госпитале, я был там сегодня, сидел рядом, держал за руку. Она дышала, смотрела на меня, говорила, спрашивала, не помнила. Но дышала.       Что дальше?       Я её муж — должен быть рядом. Это просто: прийти в палату, сесть на край кровати, взять за руку. Не требовать, не давить, просто быть. Кушина никогда не любила пустых слов, она ценила действие. Сейчас слова не нужны, ей нужно моё присутствие — тихая, спокойная уверенность: «Я здесь, я никуда не ушёл и не уйду». Я могу это дать.       Я отец её детей. Менма обрадуется — трёхлетний ребёнок не задаёт вопросов, для неё мама «вернулась после долгой командировки» достаточно. Она не помнит, что мама умирала, не помнит похорон, не помнит пустоты в доме.       Назаро нет, он у родственников, и это, наверное, к лучшему. Он не простил мне ни её смерти, ни Наруто, ни себя самого. А теперь мать жива — это ломает его картину мира. Кому он будет мстить? За что? И что скажет ей, когда вернётся?       «Здравствуй, мама, я думал, ты умерла, я ненавидел отца за то, что не смог тебя защитить, а теперь ты здесь, и я не знаю, что мне делать с этой ненавистью».       Хах… Роняю голову на подставленную руку и спустя пару секунд потираю лоб… Голова начинает гудеть… Да тут не только в Назаро проблема.       А Наруто — эмпат. Она чувствует всё — мою боль, мою вину, мою надежду, которую я боюсь признать даже себе. Что она почувствует, когда Кушина переступит порог дома? Облегчение, радость или хаос, тот самый, который раздирает Кушину изнутри, её собственную неуверенность, её страх перед будущим? Я не знаю, и это пугает меня больше любой угрозы.       Закрываю глаза. На секунду, только на секунду. И проваливаюсь в темноту — вязкую, густую, она обволакивает, тянет вниз. Голова тяжелеет, руки немеют, тело перестаёт слушаться. Не сплю, просто останавливаюсь. Сколько так сижу — не знаю, может, минуту, может, час. Открываю глаза — всё то же: стол, бумаги, лампа, тишина. Ничего не изменилось.       Кушина не угроза, но её возвращение создаёт вакуум. Те, кто знал, что она мертва, знают: это невозможно. А значит, задают вопросы: как, почему не сообщили, кто это сделал? Что им отвечать?       Кушина теперь гражданская, бывшая джинчуурики без чакры — слабая, уязвимая, цель для тех, кто захочет использовать её против меня. Я должен её защитить. Уже подписал документы о неразглашении, ввёл её в реестр как пациентку с длительной комой.       Это хрупкая конструкция, она рухнет, если кто-то из Совета потребует полного отчёта.       Рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда — Узушино. Они приедут не через месяц, а как только услышат. И потребуют её — как члена клана, находившегося в плену, как носителя уникальной крови, или просто как женщину с рыжими волосами, которая принадлежит им по праву рождения.       Понятное дело — не отдам. Это может стать началом войны — с Узушино. Если не хуже.       Тру переносицу, пальцы пахнут чернилами и кофе, и ещё чем-то горьким — может, это от меня самого.       Кушина не простит, если из-за неё пострадают дети, она скорее уйдёт сама, в неизвестность, в изоляцию, чем допустит, чтобы над ними нависла угроза. Она всегда такой была — не жертва, воин, боец.       Но сейчас она без чакры, её оружие — только я и моё положение. Она не примет этого. Когда поймёт — взбесится, будет требовать, чтобы я не рисковал, скажет: «Я сама разберусь, не нужно меня спасать».       Сломает дверь, сбежит из госпиталя, уйдёт в ночь. Её не остановить — я знаю. Её можно только переубедить.       Смотрю в окно. Луна сдвинулась — была над скалой, теперь над крышами. Прошёл час или два — не засекал. В кабинете по-прежнему тихо, только часы, только моё дыхание, только шорох бумаг, когда я перекладываю папки. Ничего не меняется и ничего не кончается.       Беру ручку, открываю следующий документ: «Справка о регистрации по месту жительства. Намиказе Кушина». Новое имя, новая жизнь, новый шанс. Ручка скрипит по бумаге — звук слишком громкий в этой тишине, или это у меня в ушах шумит? Откладываю папку к другим, подписанным сегодня — запечатанным, с грифом «Секретно». Их много, слишком много.       Смотрю на них, не двигаюсь. Тишина. Не знаю, что будет завтра, что скажу ей, когда приду в палату, как посмотрю в глаза детям, как буду защищать деревню, когда сам едва стою на ногах. Знаю только, что она жива, и пока это так, я буду делать то, что должен — шаг за шагом, документ за документом, день за днём, пока хватит сил. А когда кончатся — найду новые.