16. Алое солнце

Узумаки Арата

      Кабинет Хокаге всегда казался мне чужим. Слишком официальным. Слишком большим. Массивный стол из темного дерева, стеллажи со свитками до потолка, флаги Конохи по углам. Все здесь дышит властью. И усталостью. Сегодня особенно.       Воздух спертый, тяжелый — будто за день надышались им вдоволь, а открыть окно забыли. Пахнет пылью, старыми свитками, остывшим кофе. И еще чем-то горьким — может, от нас самих. Оранжевые лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь смог и осеннюю дымку, ложатся на пол неровными, болезненными пятнами.       Сижу на диване, ожидая, когда Минато закончит разбор каких-то документов. Сосредоточенный. С очками на носу. Плечи напряжены, дышит слишком ровно. Смотрит в стол. На свои руки. Они лежат перед ним, сцепленные в замок. Пальцы бледные, под ногтями засохшие чернила. Когда он успел испачкаться? Утром? Ночью? Не тороплю.       Перед ним — стопка папок. Я вижу гриф на верхней: «Корень. Личные дела. Реабилитация». Он листает их уже добрых полчаса — медленно, вчитываясь в каждую строчку. Иногда останавливается, снимает очки, трет переносицу. Иногда делает пометки на полях — ручка скрипит, оставляя за собой чернильный след.       Я не тороплю. У меня есть время. Кушина спит — медсестра сказала, что процедуры закончились, её накормили, она устала. Я могу сидеть здесь сколько угодно.       Минато откладывает очередную папку, снимает очки, кладет их на стол. Трет глаза — большими пальцами, сильно, до темных кругов под глазами. Потом поднимает голову, и я вижу его лицо при свете настольной лампы. Бледное, осунувшееся. Под глазами — тени. Не от усталости. Глубокие, почти черные, как будто кто-то надавил на них пальцами. Он выглядит старше своих тридцати пяти.       — Спасибо, что пришел, — говорит он наконец. Голос сухой, без интонаций. — Я по делу.       Он медленно, словно каждое движение даётся ему с трудом, пододвигает ко мне папку. Толстую, серую, переплетенную суровой нитью. Гриф на обложке бьет по глазам: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ЛИЧНО ХОКАГЕ».       Бумага под моими пальцами холодная, шершавая, с тиснением. Я открываю папку, и в нос ударяет запах старого клея и сырости. Первое, что я вижу, — карта. Старая, пожелтевшая, с рваными краями и пометками выцветшими чернилами. Координаты в углу выписаны каллиграфическим почерком. Второе — заявление.       Заявление от моего имени. Моя подпись — характерный росчерк в конце, который я всегда делаю немного небрежно. Моя личная печать.       Пальцы сами собой сжимают край папки. Сильнее, чем нужно. Бумага мнётся, издавая сухой протестующий хруст.       «Безликие». Снова они.       Внутри всё сжимается. Это чувство мне знакомо — смесь благодарности и ледяного страха перед тем, как легко они распоряжаются нашими жизнями. Они проходят сквозь барьеры так, словно их не существует. Они подделывают документы так, что не отличить от оригинала. И они знают о нас больше, чем мы сами.       — И что там? — я медленно поднимаю на него взгляд.       Наши глаза встречаются. Минато не отводит взгляд, но в его зрачках я вижу отражение собственного замешательства.       — Не знаю, — он откидывается на спинку кресла. Кожа скрипит под его весом. Неприятный резкий звук в этой давящей тишине. — Участок. Ничейная земля на границе страны Огня и страны Травы. Но формально, согласно старым реестрам, которыми распоряжался Корень… он принадлежал подставным лицам Данзо. — он делает паузу. Смотрит на меня поверх сложенных пальцев. — Ты это подписал, Арата?       — Ты и сам знаешь ответ, — выдыхаю тяжело, распрямляясь и откидываясь на спинку дивана.       Минато кивает, ничуть не задетый моим тоном. Он привык. К моему нраву, к моим резким словам, к тому, что я — последний из Узумаки, кто готов открыто хамить Хокаге, просто потому что мне плевать на регалии, когда речь идёт о чести семьи.       Я снова смотрю на бумагу. Почерк безупречен. Если бы я сам не знал, что не писал этого, я бы поклялся, что документ подлинный. Эти тени, называющие себя «Безликими», проникают повсюду. Они писали записки почерком Иноичи так, что даже глава клана Яманака не смог бы найти отличий. Они проникли даже в этот кабинет — святая святых, сердце деревни — и подложили Хокаге на стол документ с моей поддельной подписью.       И всё же…       Я провожу рукой по лицу. Кожа сухая, горячая. Перед глазами стоит лицо Кушины — бледное, с признаками истощения, но живое. Она была там, в подземельях Данзо. В этих бетонных мешках, где время замирает, а снаружи не слышно ни криков, ни шагов. Если бы не эти загадочные «доброжелатели», я бы до сих пор оплакивал пустую могилу.       — Хах… — Минато вздыхает. На мгновение он закрывает глаза, и я вижу, как дрожат его ресницы. — Цена — это то, о чем я думаю каждую ночь, Арата. Это не просто участок леса. Судя по геодезическим отметкам, там находятся старые хранилища. Или убежище. Данзо не стал бы держать пустой участок под таким грифом секретности. А теперь… теперь он твой. Официально. Все печати проставлены, ходатайство одобрено советом в обход меня, через архивные документы.       — Они играют в политику лучше тебя, Хокаге-сама, — криво усмехаюсь я.       — Похоже на то, — он не обижается. — Самое странное не в том, что они это сделали. А в том, зачем они отдали это тебе. Узумаки. Брат бывшей Джинчурики. Человек, который не скрывает своей ненависти к системе старейшин.       Беру папку и встаю. Колени хрустят, напоминая о возрасте и старых ранах. Сорок лет — не старость для шиноби, но я чувствую себя на все сто. Усталость — это не отсутствие сна. Это когда душа покрывается ледяной коркой от всего, что ты видел.       — Может, они просто любят справедливость? — бросаю я, направляясь к двери.       — В нашем мире нет бесплатной справедливости, — негромко говорит Минато мне в спину. — Будь осторожен, Арата. Если решишь проверить, что там… возьми с собой кого-нибудь.       — Я пойду один. — Я останавливаюсь у самой двери. Рука лежит на холодной металлической ручке. — Мне не нужны свидетели, если там окажется очередной скелет в шкафу Конохи. И… Минато? — он открывается от какого-то документа, поднимая на меня взгляд. — Зайди к ней вечером. Она спрашивала о Наруто. И о тебе. Ей нужно знать, что этот мир по-прежнему стоит на месте, даже если его подпирают безликие тени.       — Я забираю Кушину домой, — говорит Минато. Тихо, почти буднично. Но я слышу в этом «тихо» что-то другое. Не спокойствие. Усталость. Такую глубокую, что она уже не кричит, а просто лежит на дне голоса. — Сегодня. Врачи говорят, она достаточно стабильна.       Я смотрю на него. Он не смотрит на меня. Взял со стола ручку, крутит в пальцах. Машинально. Ручка скользит, выпадает, он поднимает, снова крутит. Я замечаю, что пальцы дрожат. Мелко, почти незаметно. Но я вижу.       — Документы по детям, — говорю я, кивая на стопку папок, которые он просматривал. — Я наших уже отправил. Здание старое, но крепкое. Если твои подпишут смету — через две недели можно заселять. — Завтра будет, — он кивает. — Я просмотрел. Всё разумно.       Я молчу. Смотрю на него. На его руки, которые снова взяли ручку. На его лицо, которое стало старше за эти полчаса разговора. На его плечи, согнутые под грузом того, что он никогда не покажет Совету.       — И ещё… — я достаю из своей папки письмо. Бумага плотная, дорогая, с гербом Узушино в углу — спираль, уходящая в бесконечность. Протягиваю ему. Рука не дрожит, не позволяю. — Это пришло из Узушино. Они хотят забрать Менму. Формально — опека. Неформально — заложник.       — Что они хотят? — переспрашивает, судорожно выхватывая письмо… Читает. Медленно. Я вижу, как его глаза бегают по строкам, как брови сходятся к переносице. Лицо меняется — не выражение, нет. Что-то другое. Жёстче становится. Тени под глазами глубже. Пальцы сжимают край листа — бумага мнётся, на герб падает складка.       — Наруто — следующая, — продолжаю я. — Потом — Кушина. И квартал. Потому что всё, что происходит с твоей семьёй, они привяжут к нам. Он откладывает письмо. Смотрит в стол. Молчит. Я слышу, как он дышит — тяжело, с паузами. Будто каждое дыхание даётся через силу. — Надо готовиться, — я кладу на стол документы Наруто. Тонкая папка, которую я захватил из квартала. — Я пойду.       Он не отвечает. Просто кивает — один раз, коротко.

Узумаки Кушина

      Палата медленно погружается в сумерки. За окном — Коноха, вечерняя, уже зажёгшая первые огни. Они мерцают жёлтыми точками в синеющей темноте, похожие на светлячков, застывших в неподвижности. Где-то там, среди этих огней, — наш дом.       «Прости его. Он просто пытается не сойти с ума».       Хах… Простить… Дело ведь совсем не в том, что он лжёт мне… нам про то, что мы были в коме последние два года… Или сколько там? Нет. В конечном итоге и такое вполне может быть. Но… Внутри меня — тишина. Страшная, абсолютная тишина. Пустота там, где раньше ворочался, рычал и обжигал ненавистью Девятихвостый. Лис исчез.       Мы запечатали его в Наруто… Хорошо. Да. Это так. Но помимо Лиса была ещё и своя собственная чакра. Свой резерв… А тут им и не пахнет. К тому же… Трое детей. Трое родов должны были оставить след. Растяжки, изменения в бедрах, та самая неуловимая тяжесть женщины, подарившей жизнь. Но моё отражение в зеркале — это отражение девчонки, которая только вчера закончила Академию, если не считать длинных алых волос.       Кажется, из-за шока они сами не понимают, насколько странно и нелогично звучит их «Кома».       Хорошо… Нет смысла злиться или пытаться в этом копаться. Зачем? Всё равно, как гражданской, мне никто не даст вести расследование. Да и опасно это… Да и не изменит это ничего. Если только раздраконить тех, кто вернул меня, излишним любопытством.       Я умерла. Это факт. И я жива сейчас. Это тоже факт. Моё сердце бьётся, лёгкие наполняются воздухом Конохи. Всё, что между — какая разница, пока это не доставляет проблем? Кома, чудо, медицинский эксперимент, запретная техника воскрешения — назови как хочешь. Суть одна: я здесь. И он вернул меня, потому что не смог отпустить.       Я принимаю правила игры. В конечном итоге, если я потребую ответов, то мне и самой придётся многое объяснить… Что внутри меня — две… Скажу ему — не поверит. Поверит — не поймёт. Поймёт — что изменится?       Ничего.       Мы квиты.       Это — наша новая цена за счастье.       Я поднимаюсь с кресла. Ноги слушаются, но походка кажется чужой, слишком легкой. Начинаю ходить из угла в угол, от окна к двери, чувствуя, как внутри нарастает нервный гул. Каждое движение — как репетиция жизни, которую я не заказывала, но которую обязана доиграть до конца.       Минато придётся узнавать заново. Это самая пугающая мысль. Тот человек, которого я знала, — мой Минато, с которым мы шли рука об руку к финалу, — он ведь тоже другой. Он старше, его плечи пригнуло к земле нечто, чего я не видела. Он стал Хокаге, стал отцом, стал вдовцом, ставшим вдруг мужем ожившей тени.       А дети? Как мне смотреть в их глаза? Что, если они увидят, что я — не та мама, которую они оплакивали? Что, если эта пустота внутри меня, этот остывший пепел на месте чакры, выдаст меня с головой? Я останавливаюсь у зеркала в узком коридоре палаты. Отражение смотрит на меня с любопытством. Те же длинные красные волосы, тот же овал лица. Но глаза… в глазах пустота, которая пугает даже меня. Я пробую улыбнуться — выходит криво, почти болезненно.       «Не злись», — шепчет внутри меня голос «второй».       Я не злюсь. Обида — это роскошь для тех, у кого есть будущее. А у меня есть только настоящее, в котором я оказалась заперта, словно в клетке…       Как мне быть? Как начать «жизнь с чистого листа» с человеком, который хранит мои похороны в ящике письменного стола? Как научиться любить этих детей, которые смотрят на меня глазами, полными надежды, которую я, возможно, никогда не смогу оправдать?       Снаружи раздается какой-то шум — ночной патруль или просто запоздалые прохожие. Я встаю с кровати. Делаю шаг к стулу, где лежит одежда. Минато принёс утром. Сверху — записка: «К вечеру заберу». Без подписи. Почерк аккуратный, чуть наклонный. Как в письмах, которые он писал мне с миссий. Я всё их хранила в шкатулке из тёмного дерева, под стопкой старых свитков.       Я тогда смеялась — он никогда не говорил «люблю» в лицо, только в письмах. А теперь… Осторожный. Слишком осторожный. Как будто я — мираж, который может растаять, если дышать слишком громко. Он боится прикоснуться — вдруг исчезну. Боится говорить — вдруг проснусь. Боится верить — вдруг снова потеряет.       Пять шагов туда, от кровати к окну. Пять обратно. Пол холодный, даже сквозь тонкие тапочки чувствую, как плитка тянет тепло из ног. Тень моя скользит по стене — длинная, изломанная, не похожая на меня.       — Что я скажу Менме? — шепчу я в пустоту. Голос звучит глухо, приглушённо. — «Здравствуй, я твоя мама»? А если она спросит, где я была? «Спала»? А если заплачет? А если не захочет подходить? Останавливаюсь у окна. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. На улице — ветер. Гоняет сухие листья по тротуару, они шуршат, как старые свитки.       А Наруто… Наруто я помню маленькой. Тёплый комочек, золотой пух на голове. Она кричала громко, требовала есть, сжимала мои пальцы крошечной рукой — так сильно, что я смеялась сквозь слёзы. А сейчас… сейчас ей почти семь. Она выросла.       Арата сказал: «Она немая». Немая. Моя дочь — немая. А я не слышала её голоса. Ни разу. Только тот первый крик — в родзале, когда её вытащили, перерезали пуповину, она заорала…       Пять шагов туда. Пять обратно.       В груди — тяжесть. Не боль — нет. Что-то другое. Тягучее, вязкое, как смола. Оно сжимает рёбра, не даёт дышать полной грудью.       — Госпожа Кушина, вы волнуетесь? — медсестра заглядывает в палату. Молодая, с косичками, с бейджиком «Харука». Смотрит на меня с жалостью. От этого взгляда хочется зарычать, но я сдерживаюсь.       — Нет, — вру я. — Разминаюсь.       Она улыбается — натянуто, вежливо — и уходит. Я остаюсь одна.       И снова — шаги.       Пять туда. Пять обратно.       Воздух в палате становится плотнее. Я чувствую это ещё до того, как вижу вспышку — жёлтую, тёплую, знакомую до боли. Мои волосы шевелятся от статического электричества. Сердце пропускает удар, потом бьётся где-то в горле.       «Полёт грома».       Минато стоит в дверях. В плаще Хокаге — белом, с красными языками пламени по краям. Под мышкой — папка, серая, толстая. Он выглядит так, будто не спал неделю. Глаза красные, щетина на щеках, волосы спутаны, торчат в разные стороны. Даже плащ сидит на нём мешковато — будто он похудел.       Но он не входит. Стоит на пороге, смотрит на меня. Как будто ждёт разрешения. Как будто боится, что я скажу «уходи».       — Заходи уже, — говорю я. — Не стой там.       Он делает шаг. Второй. Третий — и дверь за ним закрывается с тихим щелчком. Он кладёт папку на тумбочку. Поворачивается ко мне. Замирает.       Руки висят вдоль тела, пальцы чуть сжаты — будто он не знает, что с ними делать. Весь он какой-то… сжатый. Напряжённый. Как струна, которую натянули до предела.       Смотрит на меня. Я — на него.       — Готова? — голос хриплый, с хрипотцой.       — Дай мне минуту, — говорю я. — Я волнуюсь. — Он кивает. Молчит. Не двигается с места. Только смотрит — и в этом взгляде столько всего, что не разобрать. Боль. Надежда. Страх. Любовь, которую он боится показать. — Ты? — спрашиваю я.       Он проводит языком по пересохшим губам.       — Я — да, — говорит он тихо. — Тоже.       Это помогает. Я не одна такая дура, которая боится собственного дома.       — Иди сюда, — говорю я. Он делает шаг. Ещё один. Останавливается в шаге от меня. Так близко, что я чувствую запах — кофе, чернила, осенний ветер. Его рука поднимается — медленно, будто он преодолевает сопротивление. Пальцы замирают в воздухе у моей щеки. Не касаются. Я вижу, как дрожит его рука. Мелко, почти незаметно. — Минато, — тихо говорю я. — Я не растаю.       Он смотрит на меня. В его глазах — что-то, что я не могу прочитать. Слишком темно, слишком глубоко. Потом он всё же касается — пальцами моей щеки. Легко, будто гладит крыло бабочки. Кожа на его пальцах шершавая, мозолистая, но прикосновение — невесомое.       — Ты настоящая, — говорит он. Не спрашивает — утверждает. Как будто хочет убедить себя.       — Настоящая, — отвечаю я. Он убирает руку. Опускает. Смотрит на меня. Я смотрю на него. Тишина между нами густая, тягучая. — Документы, — я киваю на папку, чтобы разрядить. — Что там?       Он проводит рукой по лицу. Пальцы дрожат — я замечаю.       — Всё, — говорит он. — Выписка, справки, подписи. Ты — гражданская. Бывшая кома. Вердикт врачей — удовлетворительно.       — Удовлетворительно, — усмехаюсь я. — Я, блин, эталон, а они пишут «удовлетворительно».       Он молчит. Уголок его губ дёргается — то ли улыбка, то ли нервный тик. Я не спрашиваю.       — Идём? — Он протягивает руку. Я смотрю на неё. Пальцы длинные, мозолистые, с засохшими чернилами под ногтями. Много работал. Мало спал. Беру.       — Идём. — Его пальцы смыкаются на моих — крепко. Бережно. Как будто я — сокровище, которое он боялся потерять и боится потерять снова. Мы выходим в коридор. Он не ведёт меня — он идёт рядом. Плечо к плечу. Я чувствую его дыхание — хрипловатое, с присвистом. Он пытается дышать ровно, но у него не получается. Пахнет хлоркой, лекарствами, чем-то сладковатым — дезодоратором, которым здесь всё пропитали. Мимо проходят люди. Медсёстры с капельницами, врачи с планшетками, посетители с цветами. Смотрят. Отводят взгляды. Шепчутся. — Все смотрят, — шепчу я.       — Это из-за плаща, — так же тихо отвечает он. — Обычно я не хожу в нём по госпиталю.       — Дурак. - Я сжимаю его руку. Он сжимает в ответ. Не больно — просто так, чтобы я знала: он здесь. Регистратура. Ещё одна стойка. Белый свет ламп, пластиковая стойка, уставшая медсестра с косичками. Какие-то бумаги — Минато протягивает их, не отпуская моей руки. Медсестра смотрит на нас, кивает, ставит печать. Металлический щелчок — и всё. Я свободна. На улице — холодно. Воздух обжигает лёгкие — свежий, резкий, пахнет дымом и листвой. Осень. Я люблю осень. Пахнет знакомо. До боли. Ветер бьёт в лицо, волосы лезут в глаза. Я делаю шаг — и спотыкаюсь, Минато подхватывает рукой за талию. Прижимает к себе. Крепко. Бережно. Как будто я — мираж, который он пытается удержать. — Я в порядке, — говорю я. Голос срывается, звучит не так, как хотелось бы.       — Я знаю, — он не отпускает. Я чувствую его тепло сквозь ткань плаща. Его дыхание у моего виска. И понимаю — он боялся. Не только потерять. Боялся, что я не вернусь. Боялся, что вернусь — и буду чужой. Боялся, что не сможет смотреть на меня, зная, что он едва не потерял себя после моей смерти.

Узумаки Наруто

      Я на кухне одна.       Здесь тепло. Плита ещё не остыла, духовка гудит ровно, негромко — старый газовый гул. Стекло на дверце горячее, если провести пальцем — обожжёшься. В воздухе витает аромат мяса, чеснока, тимьяна — травы из маринада. Рисом — варёным, рассыпчатым, он доходит в кастрюле под крышкой.       Быть дома — невероятное наслаждение.       Переделав все ближайшие дела, разваливаюсь на диване, закинув руки за голову, то и дело посматриваю на часы. Они тикают мерно, убаюкивающе, но скоро ужин. Придёт отец или не придёт? Вот в чём вопрос…       Желательно чтобы пришёл, потому что последние пару дней его нет и это нервирует Менму, которая хотела побыть с отцом подольше. Снова его за шкирку домой тащить? Завтра? В обед? Чтоб все видели, что дети его, не пальцем деланные. Это будет триумфальное падение его репутации. Чтоб неповадно было!       Вот ведь… Дурной взрослый. Стараешься тут стараешься… И для кого?! Понятное дело для себя, но хоть бы немного уважал мои старания…       Так. Уроки сделаны — тетради в рюкзаке, лежат аккуратно. Гаара читает какой-то свиток, сидит в кресле, поджав ноги, песок в тыкве шуршит тихо, как ветер за окном. А Саске ушёл домой.       С одной стороны — правильно. Ему надо отдыхать. Учиха, тренировки, клан — у него своя жизнь, своя семья, даже если он сам не всегда этого хочет. Но с другой — слегка не комфортно. Привыкла, что он всегда под боком. Дышит, мысли читает, иногда бурчит что-то недовольное…       Впрочем, без него думается лучше.       А подумать есть о чём.       Корень. Подземелья. Капсула.       Бррр. Где-то под рёбрами — холод, как тогда. Я вложила в это столько, сколько могла. Должно было хватить. Всё рассчитала. Частоты, фазы, точки наложения. Матрица плоти. Тёмная регенерация. В голове — формулы, цифры, схемы. Помню каждую. Перепроверяла трижды. А потом — вспышка. И провал.       Ошибка? Просчёт? Закономерность? Случайность? Эфирная неопределённость? Что угодно. В любом случае этого не должно было случиться, но случилось.       Ладно.       Не суть.       Раз пошло что-то не так, значит… так надо было. А разобраться с «что именно», получится только когда встречусь с самой Кушиной и посмотрю на неё. Почувствую.       Хах…       Переворачиваясь на бок, складываю руки под голову. Диван продавлен — старый… Надо намекнуть, что его стоит поменять. Или не намекнуть, а озадачить? Обивка потёртая. Пружины иногда поскрипывают, когда шевелюсь.       Взгляд перемещается по комнате.       Разложенные вещи. Мои? Гаара не разбрасывает, Саске тем более. Менма — да, но не сегодня.       Поменянный ковёр. Старый был испачкан моей кровью — тогда, после той драки в переулке. Никто не привёл его в порядок. Поздно было. Просто свернули и выбросили. А этот — новый, жёсткий, пахнет магазином.       Потёртый стул-лестница. Возможно скоро в нём совсем отпадёт надобность. Но всё равно надо будет купить новый. Небольшой органайзер для помытой посуды — чтобы не тянуться далеко. Фотоальбомы и детские книжки на полке. Разросшийся цветок в углу. Кушина-скелет поливала его — я видела.       Всё это… скоро перестанет быть чем-то, что определяло нашу стабильность.       Папа почти вернулся.       В доме уже начали появляться его следы.       Одеколон на тумбе в прихожей. Пахнет — свежестью, чем-то горьковатым, мужским. Средства для бритья в ванной — стоят рядом с моим шампунем. И его одежда в корзине грязного белья — серая рубашка, рукава закатаны…       Кружка в доступе на вытянутую руку — та, что он принёс из кабинета. Тёмная, с надписью «Хокаге». Пользуюсь ей иногда в тихорца — заварку мешаю. Газета и его личный рабочий дневник с заметками — лежат на столике у дивана, там, где он сидел в прошлый раз.       Скоро и мама переступит порог этого дома.       И тут появится ещё больше деталей.       Ещё больше изменений.       Хах… Переворачиваюсь на спину, рассматривая потолок. Больше не придётся следить за вещами: старые или новые, чистые или грязные. Никаких смет расходов и доходов… Не придётся думать о запасах чего-либо… Да и о безопасности ведь тоже не придётся думать… В какой-то степени. Можно будет просто…       Быть.       Сажусь. Кладу руку на грудь — сердце колотится, быстрее, чем надо. Глухо, тяжело. Где-то под ладонью — пульс. И ком в горле — тугой, горячий. И влага в уголках глаз — не плачу, нет. Просто…       Быть… кем?       Наруто Узумаки.       Вроде бы просто. Вроде бы — имя, фамилия, клан. Дочь Хокаге. Старшая сестра. Немая. Эмпат. Джинчурики.       Но почему-то сложно.       Что значит «быть беззаботным ребёнком»?       Как будто я когда-то была им.       Хах.       Кривая усмешка ложится на губы… Сердце пропускает очередной удар, от накатывающей паники, сжимающее в предупреждении сердце.       — Наруто. — моего лица касаются худые ладошки. Прохладные. Тихий и уверенный голос Гаары, вырывает из мыслей… Ловлю его спокойный взгляд и судорожно выдыхаю.       — СЕА! — Менма оказывается рядом моментально, цепляется пальчиками за штаны, смотря так обеспокоенно и проникновенно, что пара слезинок все же срываются. — Тее боа?! — она быстро взбирается на диван, залазя на меня с ногами крепко обнимает. Пахнет молоком, печеньем и песком Гаары. Делаю глубокий вдох, трусь щекой о её макушку и выдыхаю.       Хорошо…       В этом нет ничего плохого. Нет смысла об этом думать… К тому же… поздно. Взгляд бросается в сторону окна… Небо тёмное, звёзд почти не видно — облака натянулись серой пеленой, далеко, высоко.       Дверь открывается. Шум в прихожей, невнятное шебуршание… Менма тут же поворачивает голову в сторону шума и мне приходится разжать свои руки, чтобы отпустить, иначе она просто свалится кубарем, лишь бы быстрей оказаться поближе к отцу и оккупировать его руки.       Отец. Его чакра — тёплая, знакомая, но какая-то… скомканная. Он нервничает. Еле дышит.       Рядом — она. У неё много эмоций. Слишком много. Тревога, страх, неуверенность. Она боится. Боится нас. Боится этого дома. Боится, что не справится. Боится, что мы отвергнем. И одновременно — надежда. Тонкая, хрупкая, как лёд на луже. Она здесь. Она хочет быть здесь.       — ПАа! — раздаётся радостный голос, который быстро обретает недоуменную нотку в конце. Она даже не идёт дальше, остановившись на проходе… — СЕА! — выкрикивает в панике, указывая пальчиком в сторону двери.       Поднявшись, аккуратно выглядываю из-за угла, подзывая к себе сплетённый артефакт и прячу его в карман. Гаара бросает на это действие заинтересованный взгляд, но молчит. Хотя уже чувствую, как он песком вытаскивает из кармана эту фенечку. Вот ведь!       Хм…       — Наруто, Менма… Это ваша мама — Кушина. — голос отца напряжённый, фальшивый… Перевожу взгляд на неё. Она молчит. Она знает, что он врёт. — Она долго спала. И всё никак не могла проснуться. — Смотрю на них. На отца, который пытается сделать всё правильно и делает всё неправильно. На женщину, которая сжимает край рубашки и смотрит на нас с непередаваемым любопытством, а потом на фотографии на стене.       Пфы-хм-кх. Абсурд… Фыркаю в кулак, чуть отвернувшись и с нажимом закрываю глаза, чтобы не показать ещё больше ненужных сейчас чувств. Вся конспирация насмарку!       /Кома?/ — приподнимаю выразительно бровь, переводя взгляд с него на неё. Отец замирает. Открывает рот. Я выставляю руку — стоп. — /Ок. Кома. Значит, кома./ — Губы дёргаются вверх в полуиздевательской усмешке. Не маленькие дети, уж как-нибудь разберутся. — /Это Гаара — он из Суны. Гость. Это Менма — младшая./ — показываю на каждого с деловым видом. — /Ну а я, Наруто Узумаки! Добро пожаловать в дом Намиказе!/ — упираю руки в бока и горделиво задираю нос. — /Идёмте ужинать. Мы еле дождались! В духовке мясо./