24. Сильные души.

Яманака Иноичи

      Аромат заваривающегося зелёного чая наполнял небольшую, тщательно организованную кухню. Бледный утренний свет, проникающий сквозь сёдзи, полосами ложился на деревянный пол. Медленно отпиваю чаю, позволяя теплу разлиться по телу.       «Взрослые довольно часто зацикливаются на статусах… Совершенно не учитывая, что для детей все эти регалии — просто набор непонятных букв и звуков». — головоломка, которая казалась одновременно глубоко личной и универсальной.       Иерархия, ранги, успех миссий, наследие клана. Для ребенка? Придавал ли я в детстве такое же значение всему этому? Хах… Не то чтобы… Восхищался, но не более того. Остальную часть времени я… вроде бы обижался на отсутствие родителей дома. А если они оставались, то единственное в чём они могли уделить мне время — тренировки или учёба. И за редким исключением что-то другое.       Если так подумать… А что на счёт Ино? Кажется я стараюсь уделять ей разное внимание. Магазин… Тренировки. Прогулки. Не так часто и не так много, как хотелось бы… Но что она видит, когда смотрит на меня?       Видит ли она «гения клана Яманака», «главу отдела ментального дознания», «шиноби, оберегающего целостность Конохи»? Или она видит человека, который иногда поздно возвращался домой, от которого пахнет пылью и старой бумагой, с озабоченным выражением лица, который спрашивает ее о тренировках?       О чём она мечтает? О чём?       Почему я сам хотел стать главой клана?       Обида и долг… Да? Устрашающая самодостаточность. Для ребёнка объявление такой независимости, такое полное отрицание ожиданий… Болезненная зрелость разочарований. Если ничего не ждёшь, не можешь разочароваться. Если ничего не требуешь, не можешь получить отказ.       И это ребёнок? Каково это? Жить с самого начала без ожиданий и надежды?       Конечно, как шиноби, нам вбивали: решай свои проблемы сам, не будь обузой. Для поля боя, стратегии, для выживания… В конечном итоге там может случиться абсолютно всё что угодно. Если будешь постоянно рассчитывать на свою команду, есть риск что это станет твоей слабостью.       Хотя… Политика деревни больше склоняется к командному взаимодействию. Без специальной проверки на готовность, тебя не отпустят… Но опять же… Риск всегда присутствует.       Применить это к отношениям ребенка с ее отсутствующим родителем… Тяжело… Это тяжёлое бремя.       В Наруто определённо нет детской логики. Чтобы заявить с такой уверенностью о «не осуждаю», что равносильно «понимаю», надо как минимум суметь поставить себя на место Хокаге. Мало какой ребёнок сможет это сделать, поскольку это высокий уровень ответственности и совсем другой масштаб обязанностей.       Понимание не равно смирению… Да…       Приложить столько усилий, чтобы он оказался дома… Сколько же в ней терпения?       Хах…       «Он… неуклюжий. Слишком много думает. Слишком старается. Как будто выполняет задание ранга S.» — жестоко честная и странно нежная оценка. Он, Желтая Вспышка, герой Третьей войны, низведённый до «неловкого» в глазах своей дочери. Это юмористично и душераздирающе.       Способен ли кто-то вот так спустить своего родителя с пьедестала? Дать ему не только силу, но и слабость? Нет… Она не дала ему слабость… Она её увидела и… приняла? Минато в кресле Хокаге и Минато рядом с дочерью… По сути ведь два разных человека, которые не пересекаются между собой, отделённые дверью кабинета.       Роль Хокахе… Роль отца… Она видит эти роли?       А Наруто? Возможно ли, что она тоже вот так переключается между «ролями»? Кто сидел передо мной в кабинете? Мысли взрослые… Поведение детское… Слова непосредственные.       А я? Кем я вижу Ино? Она потенциально будущая глава клана, наследница наших традиций. Разве это не само собой разумеющееся? Но что на счёт неё самой? За пределами тени ее обязанностей, за пределами ожиданий, возложенных на неё?       И кем она видит меня?       Шорох у двери, отвлекает от размышлений… Ино в смешной плюшевой пижаме львёнка, сонно потирает глаза, ещё спит одним глазом. Замирает на пороге, пытаясь, наверное вспомнить зачем вообще встала.       — Утречка-хахых. — зевает на последнем слоге, потягиваясь все телом, жмурясь… — Хых… — и зевает ещё раз… — Я в ванную.       — Ино… Что будешь на завтрак? — останавливаю её на полушаге… Она медленно поворачивается, пытается собрать мысли в кучу, для большей сосредоточенности прикладывает палец ко лбу, но быстро бросает это дело…       — Что угодно… Хлопья с молоком? — пожимает плечами, скидывая капюшон, становясь похожей на одуванчик из-за наэлектризованных волос. — Нет… Подожди. — выставляет руку вперёд… — У нас после второго урока физкультура.       — Макароны с сыром и яйцом? — приподнимаю уголки губ, дочь тут же щёлкает пальцами и показывает большой палец.       — И колбаски! Не забудь колбаски! — изрядно повеселев, машет рукой и бежит в сторону ванной.       Развернувшись к плите, начинаю потихоньку греть то одно, то другое. Макароны сначала отправляются в микроволновку на пару минут, пока на плите греется масло, а в небольшой миске я перемешиваю яйцо с сыром и специями. Скинуть в сковороду сначала колбаски, слегка ужарить, потом макароны, чтобы они впитали в себя вкус колбасок и перемешать с яйцом и сыром.       — Закончила? — поворачиваю голову в сторону дочери, которая старательно укладывает волосы и пытается пристегнуть чёлку заколкой, но у неё ничего не получается… — Поешь сначала.       — Мешать будет. — раздражённо фыркает, но кладёт на край стола, подальше от себя. — Ммм. Вкусно! — сглатывает слюну и смотрит с таким восхищённым ожиданием.       — Ино… Как тебе в Академии? В целом. — она пододвигает к себе тарелку, подхватывает вилку и задумчиво грызёт зубец…       — Сложно… — вскидываю брови, удивлённо хлопнув глазами. — Ирука-сенсей скучный. На его лекциях сложно не уснуть! Прям битва какая-то! — возмущённо втыкает в колбаску вилкой и отправляет её в рот так словно собирается с ней разделаться, как со злейшим врагом. — Одноклассники постоянно выпендриваются и затевают драки. А без них в классе было бы совсем не весело. — подпирает голову рукой… Её глаза моргают и задерживаются закрытыми… — Пап… А Наруто же… Дочка Хокаге… Да? А почему она представляется, как Узумаки? В смысле, нашего Хокаге зовут Минато На-ми-ка-зе! Вот.       — Её мама — Кушина Узумаки… Хотя… Ты права. По документам она Намиказе. — складываю руки на груди, закинув ногу на ногу. Как-то этот момент я упустил…       — Это потому что она обижена на него? — перевожу взгляд на Ино, чуть склоняя голову к плечу… — Уже потом я слышала от некоторых, что он вообще домой не приходил. Ужас… — они это обсуждали? — Правильно, что она ему ногу оттоптала! Только выражение её лица было… — она пробует передать выражение лица девчонки… Огромная пакость, маленькая месть! — Ей только рожек не хватало! Она такая смелая! — детский смех разносится по помещению… Она прикрывает рот ладошкой и пытается сдержаться, но я и сам усмехаюсь. — Единственное… Суновцы ещё… — отводит взгляд на несколько секунд и тут же взрывается возмущением. — И чего они так на Гаару пялятся? Лицо у него странное, но он добрый. В помощи не отказывает. Мелкий и худющий… Хотя за последний месяц поднабрал немного. — Видимо жизнь в доме друзей хорошо сказывается на его здоровье.       — Ино, — говорю я, и она поднимает на меня глаза. — А что ты видишь, когда смотришь на меня? — Она замирает с вилкой в руке. Моргает. Склоняет голову.       — Странный вопрос, — сводит брови к переносице, поджимает губы и действительно смотрит на меня. — Ну… Ты — мой папа. — пожимает плечами и неловко почёсывает макушку. Папа… Вот как… — Ты всегда в делах, — наконец говорит она. — Когда ты дома, ты часто смотришь в окно и думаешь о чём-то. — она замолкает, перекатывая колбаску по тарелке. — Но когда ты со мной, ты слушаешь.       Дети шиноби взрослеют очень быстро. Они всё прекрасно видят и понимают…       Внутри что-то сжимается, а потом медленно расслабляется. Моя дочь видит меня таким, каким я, наверное, сам себя давно уже не вижу. Просто папу. На секунду закрываю глаза, вдыхая аромат обжаренных колбасок и специй, который всё ещё витает в воздухе.       Утренняя суета, привычный понедельник… Открыв глаза, вижу, как Ино сосредоточенно доедает свою порцию, порой поглядывая на меня исподлобья, словно пытаясь понять причину моей задумчивости. Читает ли она меня, как открытую книгу?       В их детских головах уже формируются логические цепочки, они подмечают несогласованности, анализируют поведение взрослых. Уже осмысливают, делают выводы, даже если они пока ещё наивны. Трогательно и жутковато.       Дети шиноби взрослеют очень быстро. Их мир, наполненный угрозами и постоянной бдительностью, требует от них этого.       — Ино… Я горжусь тобой. — подхожу, мягко целую в макушку, чуть поглаживаю по голове и обнимаю. — Но… Не взрослей слишком быстро. — она поднимает на меня большие светлые глаза, всё ещё немного серьёзная. — Однажды ты унаследуешь не только техники клана Яманака… Возможно, превзойдёшь меня в понимании человеческой души. Но это будет когда-то там… Лет через двадцать, может больше. Не надо торопиться. — отстраняюсь, присаживаясь на корточки.       Её глаза широко распахиваются, а лёгкий румянец заливает щёки. Медленно кивает, а через секунду обнимает уже меня, коротко поцеловав в щёку. И немного подумав тоже гладит меня по голове, пока её взгляд не цепляется за часы.       — Ой! — Она подхватывает со стола заколку, которую так старательно пыталась прикрепить к чёлке раньше, и на этот раз без труда закрепляет её. Её движения уверенны, а взгляд — целенаправленным. — Мне пора в Академию, пап! — выпаливает она, подскочив. — Не хочу опоздать на битву с Ирука-сенсеем!       — Я подброшу. Сегодня мне тоже надо в Академию. — поднимаюсь собирая тарелки со стола.

***

      Академия постепенно заполняется шумом: голоса и беготня, кто-то успел подраться. В кабинете же, впрочем, царит иной мир. Здесь пахнет старой бумагой, сухими травами и мелом, запахом пыли, старых, высушенных временем знаний. За окном — серое октябрьское небо, тяжёлые тучи, готовые пролиться дождём. Уже моросит — капли оставляют тонкие дорожки на стекле, собираясь в прозрачные лужицы у нижней рамы.       На моём столе лежит папка. Учиха Саске. Восемь лет. Рисунки, что отдал мне Фугаку. Я так и не открыл их с прошлой недели, не смог себя заставить. Моё сердце до сих пор сжимается при мысли о том, что восьмилетний ребёнок мог создать нечто подобное, нечто столь зрелое и жуткое. Хах… Тени, блики крови на клинках, выражение лиц жертв…       Дверь открывается. Без стука, без скрипа.       Саске входит бесшумно, проходит внутрь и останавливается, в центре комнаты, чтобы осматривается. Его взгляд скользит по комнате, по корешкам книг, по моему столу, по окну, задерживается на мне. Он не выглядит напряжённым. Скорее — настороженно-спокойным, как хищник, изучающий территорию.       — Доброе утро, Саске-кун. Садись, где тебе удобно, — киваю на мягкий диван у стены.       Он подходит, усаживается аккуратно, подкладывает подушку под спину, и — что меня удивляет — после секундного раздумья скидывает обувь и забирается на диван с ногами. Диван под ним чуть пружинит, обивка — мягкая, вытертая, с ощутимой текстурой ткани, шуршит, когда он поправляет подушку, прежде чем окончательно расслабиться.       — Мне чёрный с молоком, — поднимает руку, как на уроке, поставив другую руку на кость лодыжки, чуть поддавшись вперёд. Тон не требовательный, произнесена с удивительной уверенностью, что я и ему сделаю.       Кивнув, открываю книжный шкаф и вынимаю керамическую чашку, обрамлённую тонкой золотой каймой. Чайник щёлкает выключателем, давая знать, что закипел, пар поднимается, оседая на стекле шкафа, когда наливаю горячую воду.       — Наруто рассказывала про наш разговор? — интересуюсь, пытаясь уловить нотку его настроения. Саске слегка пожимает плечами, его глаза не отрываются от окна, где начинает моросить.       — Упомянула. — кивает, складывая руки на грудь, постукивая пальцами по локтю. — И предположила, что вы, скорее всего, будете говорить о моих рисунках, — цокает языком и почему-то расслабляется, откидываясь на спинку дивана, оставляя руки лежать на коленях.       Хорошо. Кажется, он успел смириться с этим интересом и беспокойством. Ставлю перед ним чашку с чёрным чаем с молоком и рядом тарелку с печеньем. Он берёт чашку, но не пьёт, просто держит в ладонях, ощущая тепло, которое просачивается сквозь керамику. На его пальцах — едва заметная дрожь, которую он тут же подавляет.       — Так вот что её беспокоило… — выдыхает, спокойно подхватывает папку, словно видит их впервые… Рассматривает рисунки, перелистывая страницу за страницей с таким спокойствием, словно это нарисовал кто-то другой. Его лицо абсолютно непроницаемо. Ни тени эмоции: ни страха, ни отвращения, ни даже отголоска собственной боли. Это пугает больше, чем любая экспрессия. Его пальцы, перелистывающие страницы, кажутся почти механическими — он не задерживается на деталях, не рассматривает линии, просто констатирует наличие. Потом он закрывает папку и отодвигает её в сторону — жест, который говорит: «Я видел это, и это больше не моё».       — Сколько времени ты провёл в иллюзии? — Он берёт чашку, но не пьёт, просто держит её в ладонях, ощущая тепло.       — Лет пятнадцать? — смотрит куда-то над собой, пытаясь прикинуть… Получается… четыре плюс пятнадцать… По меньшей мере ему ментально около двадцати? — Может, больше. Реальность больше ощущается как иллюзия, — открывает глаза и тут же отводит их… Смущаясь? Почти незаметный оттенок на бледных щеках, лёгкое подрагивание ресниц. Его пальцы на чашке сжимаются чуть сильнее, потом ослабевают. Я замечаю, как он смотрит на пар, поднимающийся от чая, — на мгновение, прежде чем отвести взгляд.       Впервые с начала разговора он выглядит как ребёнок, застигнутый врасплох. Хах. Интересно.       — А что ты чувствуешь к своей семье сейчас? — Он замолкает, пальцы сжимают чашку, потом разжимаются. В комнате повисает тишина, нарушаемая только монотонным стуком дождя за окном. Капли барабанят по стеклу с глухим ритмом, и я чувствую, как влажный холод тянется от окна, оседая на моей коже.       — Я хочу, чтобы они были счастливы и живы, — и сам же кивает на свои слова, словно это совсем не то, что он сам от себя ожидал в качестве ответа. Его слова звучат… искренне. Не как заученная фраза, а как глубокое, выстраданное желание, которое он, возможно, только что осознал сам.       — А для себя? — спрашиваю я, чувствуя, как моё собственное сердце ускоряется в такт падающим каплям дождя.       — Чтобы меня не препарировали взглядом, — щурится в мою сторону почти с осуждением. Его взгляд, острый и прямой, проникает насквозь, словно он читает мои мысли. — Чтобы не ждали, что я сделаю что-то «этакое». И «этакое» не в хорошем смысле. Я лучший ученик, у меня хорошие результаты, Шаринган пробудился. Скажите мне «я тобой горжусь», и идите дальше по своим очень важным взрослым делам. — В его голосе скользит между усталостью и требованием признания, как будто он просит лишь простого уважения, а не той навязчивой жалости, которая воспринимается им как унижение. — А не вот это вот ваше беспокойство, которое только раздражает.       За окном дождь усиливается, каждая капля стучит по стеклу, словно древний ритм времени. Пар ароматного чая поднимается к потолку, смешивая запах жасмина с запахом старой бумаги. Мир снаружи затихает, подчиняясь монотонному шепоту стихии, и наш разговор становится центром этой маленькой вселенной. Я чувствую, как воздух в комнате становится влажнее, как струйка холодного воздуха тянет от неплотно закрытой рамы.       — Ты вправе требовать к себе уважения. Твой отец… испугался за тебя. — и судя по всему слишком сильно, до такой степени, что забыл, как разговаривать со своим сыном. Что ж… — Если бы мне кто-то положил на стол подобный альбом и сказал, что это нарисовала моя дочь… — мальчишка медленно поворачивает голову и смотрит на меня с таким удивлением, словно для него такое… не понятно. Потом снова переводит взгляд куда-то в сторону, словно пытается это применить на себя…       — Хм. — Это согласие? Или просто подтверждение, что он услышал мои слова?       — А что насчёт Наруто? — спрашиваю я. — После пробуждения от иллюзии ты почти сразу направился к ней. Почему? — Её имя, кажется, невольно вызывает на его губах лёгкую, почти незаметную улыбку. Ностальгическую, светлую, словно он вспоминает что-то тёплое и безвозвратно ушедшее.       — В иллюзии… Она была назойливой, — осторожно подбирает слова, периодически бросая в мою сторону осторожный взгляд, словно пытается понять, как я к этому отношусь, словно ищет подтверждения, что я пойму его без осуждения. — Бесконечно, раздражающе назойливой. Со своим вечным: «Я стану Хокаге! Даттебаё!». — пробует изобразить, и в этом… Почему-то действительно угадывается Наруто. Хах. — Чрезмерно оптимистичная, с безграничной верой в любовь и узы дружбы. Не знающая, когда стоит остановиться. — Он замолкает. — Мой вечный соперник, — добавляет он тихо. — Заклятая любовь.       — «Заклятая любовь»? — замираю, пытаясь осмыслить слова, но как-то они не очень состыковываются. Есть заклятые враги, но любовь? Я смотрю на него, и где-то внутри меня что-то щёлкает. Я вспоминаю его слова о том, что реальность ощущается как иллюзия, и этот диссонанс — «заклятая любовь» — вдруг становится понятным.       — Если бы мне кто-то сказал в тринадцать лет, что по итогу я влюблюсь в эту неудачницу, которая в Академии не могла сделать даже простого иллюзорного клона… — продолжает он, и на его лице появляется ироничная усмешка, полная нежного, почти скрытого обожания, — Покрутил бы пальцем у виска и послал провериться. А теперь я готов на что угодно, лишь бы видеть её раздражающую до зубного скрежета, ехидную, счастливую улыбку. — В его голосе нет ни тени сомнения, только глубокая, почти фанатичная уверенность.       — Та Наруто… — начинаю я. — Разве они не разные? Иллюзия и реальность? — Саске складывает руки на груди, сводит брови к переносице.       — Для вас — да, — говорит он. — Но она всё такая же шумная, упёртая, жаждет всем причинить добро и припечатать счастьем, чтоб наверняка. — Он сжимает кулак и пару раз кивает, утверждая свои слова. Я вижу, как его пальцы на мгновение впиваются в ладонь, и чувствую — это не гнев. Это — желание, чтобы его поняли.       — Ты считаешь её шумной? — кашляю в кулак, чувствуя его задор. Саске разводит руками, усмехаясь.       — А разве нет? Вы ведь сидите сейчас здесь и разговариваете со мной только из-за Наруто. — он ехиден, почти надменен и на грани самоуверен. Но… Удивительно мягок. — он замирает на пару мгновений, что-то обдумывая, смотрит то на одну руку, то на другую, словно взвешивает за и против. — Иноичи-сан… Что делать… Если твой друг не понимает, что ему на самом деле больно? Он ярко улыбается, много делает и не останавливается… словно для него это смерть… — Глаза Саске, глубокие и тёмные, как омуты, замирают на мне, ожидая ответа. Я вижу, как его пальцы на чашке слегка подрагивают — не от холода, от напряжения.       Кабинет погружается в тишину. Шум улицы, доносившийся сквозь плотные шторы, стихает, словно даже город затаил дыхание. Я чувствую, как дерево под моими локтями — гладкое, прохладное, с едва заметными царапинами от времени. Я молчу, давая этим словам осесть, позволяя себе почувствовать их вес, прежде чем ответить.       — Ваш друг, — начинаю я, стараясь говорить осторожно. — он из тех, кто предпочитает нести свою ношу в одиночку?       — Не то чтобы… — дёргает плечом, но спустя ещё несколько секунд едва заметно кивает. В его глазах мелькает тень усталости, отчаяния, и чего-то ещё, что не сразу могу ухватить. Забота, смешанная с бессилием. — Я в курсе про «быть рядом» и «ждать»… Но… с ней… это словно не достаточно.       — Люди, привыкшие к одиночеству в боли, — откидываюсь на спинку кресла, начиная постукивать по подлокотнику. Кожа под моими пальцами — мягкая, чуть потёртая — ощущается привычно, как старый друг. — часто не умеют просить о помощи. — он соглашается с явным пониманием. — Ты говоришь, что чувствуешь в своём присутствии «недостаточность»… — поджимает губы, громко цокнув языком и скривившись от того, как прозвучало это слово. Его собственная боль… — Хочешь «действие»? — он кивает, чуть поддаваясь вперёд. — «Я вижу, что тебе тяжело». — он вздрагивает, и по телу проходит его собственная реакция. Я вижу, как его плечи чуть напрягаются, как он на мгновение задерживает дыхание. Словно эти слова — не просто слова, а прикосновение к чему-то, что он не ожидал почувствовать.       Он смотрит на меня. Его глаза — тёмные, глубокие — застывают на мгновение, словно он переваривает услышанное. В его пальцах чашка чуть дрожит, и он ставит её на стол, чтобы унять эту дрожь.       — Спасибо, — говорит он. Простое слово. Но в нём — столько, сколько он не сказал за весь разговор. — И не расказывайте маме. Ей и так хватает беспокойства из-за моего поведения.       Он поднимается, поправляет подушку, которую подкладывал под спину — почти незаметный жест, который говорит о том, что он помнит о порядке, даже когда уходит. Поворачивается к двери, и я вижу, как его шаги становятся чуть мягче.

***

      Дверь за Саске закрывается. Слышу, как его шаги стихают в коридоре — ровные, спокойные, без той настороженной лёгкости, с которой он вошёл. И непроизвольно выдыхаю, откинувшись на спинку кресла, чувствуя как меня постепенно заполняет усталость. Мышцы спины начинают отпускать — медленно, с непривычной тяжестью.       Час. Меньше часа. А ощущение — будто прошло пять. Провожу рукой по лицу, тру переносицу, смотрю на чашку, которую он так и не допил. Чай остыл. Пар давно рассеялся, оставив только бледную плёнку на поверхности.       Он пил его, когда говорил о рисунках. И когда говорил о Наруто. Но на последних словах просто поставил на стол. Аккуратно. Как будто хотел сохранить этот момент неизменным, как будто ставя чашку, закреплял что-то важное.       Я смотрю на папку. Он закрыл её. Отодвинул. Жест был почти незаметным, но я его запомнил: «Я видел это, и это больше не моё». Это не было отрицанием. Это было принятием. И как мне это донести до них?             «Реальность ощущается как иллюзия».             «Заклятая любовь».             «Скажите мне «я тобой горжусь» и идите дальше по своим очень важным взрослым делам».             «Я хочу, чтобы они были живы и счастливы».       Саске Учиха. Восемь лет. Но внутри него — человек, который прожил двадцать, который помнит войны и потери, который знает, что такое одиночество, и который научился жить с ним. Он не ребёнок. Он — мужчина, запертый в теле мальчика. И он не ищет помощи. Он ищет понимания. Уважения. Того, чтобы его перестали разбирать на части и просто — видели.       Из мыслей меня вырывает стук в дверь. Едва успеваю закончить пометки на планшетке, касающиеся Саске. Открываю глаза после медитативного погружения в данные, тут же сталкиваюсь с внимательными мятными глазами.       Гаара из Суны. В них сложно что-то прочитать на первый взгляд — этакий щит равнодушия, но, приглядевшись, улавливаю проблески — любопытство. Он даже слегка щурится, оценивая меня, мою реакцию, рабочее пространство. Поворачивает голову куда-то к себе за спину…       — Оставайтесь здесь, — отдаёт спокойный приказ, и его голос, хотя и детский, звучит удивительно уверенно. Эти мятные глаза словно проникают в душу, обволакивая своей внимательностью. Он заходит, закрывает дверь, и только теперь окидывает комнату более широким взглядом, останавливаясь на каждом предмете. Его плечи чуть опускаются, словно сбросив невидимый груз. Аура его становится… легче. — Здравствуйте.       — Гаара-кун… Проходи, — указываю на место, где недавно сидел Саске, на уютный диванчик. Сам поднимаюсь, чтобы убрать чашку, которая осталась после Саске. — Чай?       — Нет. Мы поели, — взгляд Гаары переходит на часы, висящие на стене. Я прослеживаю его взгляд. Уже столько времени? Конечно, обед. Я сам едва успел выпить чай. — Но Саске сказал про какие-то вкусные печеньки. Их буду. — Мой уголок губ поднимается в лёгкой улыбке. Саске, значит, рассказал. Он редко делится впечатлениями, но, видимо, мои «печеньки для размышлений» произвели на него впечатление. Гаара тем временем немедленно запрыгивает на диван, осматривается на нём, прощупывая мягкость подушек, словно проверяя их на враждебность. Он не выглядит скованным или неуклюжим, движения его точны и кошачьи. — А лечь можно? — спрашивает он, совершенно не стесняясь.       — Можно, — отвечаю, повернувшись, решив понаблюдать. Это интересно. Он отличается от Наруто и Саске, в нём куда больше непосредственности, но не такой как в Наруто… Ощущается иначе. Он просто делает то, что ему удобно. Парень расслабленно устраивается полулёжа, подперев голову рукой, и складывает вторую в районе живота, словно маленький буддийский монах. — Хм. Комфортно?       — Вполне, — уголки его губ чуть приподнимаются, выдавая тонкий намёк на улыбку, которая тут же гаснет.       Он открывает глаза и смотрит на стол, где, по его мнению, должна быть тарелка с печеньем. Всего секунда, и песок из тыквы за его спиной аккуратно, почти невидимо, передаёт ему тарелку, ставя её прямо на его живот. Владеет он им, конечно, совершенно феноменально. Суновцы не зря его боятся — такое сродство с природой, такая сила в теле ребенка…       — Ты чувствуешь себя в безопасности… Приятно, — говорю больше себе, чем ему. Чайник остаётся без внимания, горячего тоже не хочется. После плотно пообедаю.       — Угу, — Гаара хрустит печеньем, чуть приподнимаясь на спинку дивана, устраиваясь удобнее. Его мятные глаза вновь встречаются с моими. — Вы не боитесь. И вам любопытно. — Это не вопрос, это констатация факта. Точная, как удар кунаем.       — О. Ты эмпат? — как интересно… Мои брови слегка приподнимаются.       — Нет, — произносит он своим низким, непривычно спокойным голосом и качает головой. — Но это ощущается. Не сложно заметить разницу в отношении, когда тебя боятся 24/7. — Он кивает в сторону двери. Мои скулы сводит, словно мне дали лимона. 24/7… это звучит как постоянная пытка. Получается он жил под перманентным давлением, не имея ни секунды покоя от чужого ужаса? Неудивительно, что он развил столь высокую чувствительность к чужим эмоциям.       — Раздражает? — мой взгляд скользит по его лицу, пытаясь уловить малейшие тени эмоций. Он пожимает плечами, отрицательно качает головой.       В его глазах мелькает что-то, что я бы назвал… усталостью. Не та детская усталость от долгой игры, а глубокая, въевшаяся в кости измотанность. Давно смирился со своим положением? Это было характерно для людей, переживших хронический стресс, научившихся подавлять реакции, чтобы выжить.       — Плевать. Лишь бы эти трусливые идиоты не пытались убить, а то сами лезут, а потом стенают. — он отправляет в рот ещё одну печеньку, и меня немного передёргивает от этого буднично-жестокого заявления. Его тон лишён всякой злобы… — Минато-сану, проблем хватает. — Гаара хмыкает почти с задором. Это был первый проблеск чего-то похожего на детскую эмоцию, пусть и довольно мрачную. — Да и Наруто излишне досаждать не хочется. Ей тоже хватает.       Делаю пометку в блокноте: «Будничность насилия. Отсутствие эмоциональной реакции (на поверхности)». Является ли это признаком полного безразличия или глубоко спрятанной травмы? Скорее второе. Подобная защитная реакция часто развивается у жертв постоянного преследования.       «Избыточный груз», «излишне досаждать», «ей тоже хватает»… Хммм. Это были формулировки взрослого человека, прекрасно понимающего концепцию ответственности и бремени власти. Он говорит за их ситуацию? Он же наблюдает за ней едва ли не из первого ряда и почти с самого начала, не пропуская ничего. Хах…       — А ты? — склоняю голову к плечу, стараясь выглядеть максимально открыто и заинтересованно. Каково его личное состояние, его восприятие себя в этом сложном уравнении?       — Я? Мне нормально. — Гаара делает то же самое, его голова наклоняется вбок с лёгким недоумением. Он подражал мне, и это было одновременно мило и тревожно. — Меня вкусно кормят, обнимают, играют, признают, заботятся… Любят. — на последнем слове он слегка краснеет, постепенно становясь всё более красным, пока его бледные щеки не приобретают оттенок спелого граната.       Это искренний, неподдельный румянец, выдающий глубокую, сокровенную эмоцию. Потребность в любви, в принятии, настолько сильна, что даже простое упоминание заставляет его краснеть. Так значит он не равнодушен, а просто спокоен… И это обнадеживающе.       — Наруто и Саске? — спрашиваю, пытаясь уточнить источник этой привязанности. Ведь именно с ними он проводил большую часть времени с момента прибытия в Коноху.       Наруто, этот вихрь энергии, и Саске, ее тихая, но надежная тень — весьма необычная пара, которая, кажется, оказывает на Гаару сильное влияние. Он бросает на меня задумчивый взгляд, словно взвешивая слова.       — Нет. Менма. Младшая сестра Наруто… Наруто любит меня, как брата. — и в этом слышится какая-то печаль, легкая, едва уловимая нотка горечи. — Но выбрала она этого засранца Саске. Чтоб ему икалось. — сверлит дверь и выдыхает, опустив голову в какой-то безнадёжности…       Вот это поворот. «Менма». Младшая сестра Наруто… У нас тут что… любовный треугольник между детьми? Или… паралепипед… Тихонько усмехаюсь про себя. Надеюсь, моя дочь, Ино, ещё не скоро заговорит о мальчиках. Слишком много всего, слишком рано.       Его песок медленно перетекает из тарелки, которую он взял с собой, обратно в тыкву, оставляя поверхность стола идеально чистой. Это поразительное зрелище — его хаотичный, разрушительный элемент, используется для такой размеренной, почти медитативной деятельности.       — Тебя это ранит? — спрашиваю наконец. Гаара долго молчал. Его взгляд блуждал по комнате, останавливаясь на книжной полке, на картине с видом Конохи, затем возвращаясь ко мне.       — Ранит — это когда тебя режут кунаем, — произносит ровным, безэмоциональным, но в то же время пронзительно ясным голосом. — А это… это досада. — Не боль, не гнев, а именно это чувство лёгкого разочарования, мелкой обиды, которая неспособна сломить, но оставляет неприятный осадок. — Саске — хороший союзник. Он надёжен. — констатирует, и песок в тарелке на его животе согласно шевельнулся, словно живое существо, вторя его словам. — Он как старая скала. О неё можно разбиться, но она никогда не сдвинется с места. Наруто… Наруто — это солнце. А Менма… Это… странно.       Он замолкает, и на его бледных щеках снова проступил тот самый нежно-розовый румянец, теперь уже более сдержанный, но не менее выразительный. Яркость его переживаний, их многогранность, заставляют задуматься о том, насколько сложный внутренний мир у мальчика.       Откинувшись на спинку кресла, внимательно изучаю его ауру. Гаара как открытая книга, написанная на забытом языке. Его разум не затуманен ненавистью, как предсказывали аналитики. Напротив, в нём пульсирует какая-то осознанная, почти болезненная пустота, которую он сейчас жадно заполняет этими новыми связями.       — Тебе страшно, Гаара-кун? — мягко интересуюсь я, наблюдая за игрой света в его глазах.       Он переводит на меня свои мятные глаза. В них нет зрачков в обычном понимании, только бесконечная глубина, словно бездонные озера под лунным светом. Это пугающе и завораживающе одновременно.       — Чего бояться? Смерти? — он склоняет голову к плечу, заинтересованно приподнимая брови. — Смерть — это просто тишина. — Вздрагиваю. Какая холодная, отстранённая философия! Это совсем не вяжется с образом агрессивного, неконтролируемого джинчурики.       — Ты очень проницателен для своих лет, — замечаю потянувшись к блокноту, чтобы записать эту фразу. Она слишком ценная, слишком показательная.       — Хм. Всё куда проще. — пожимает плечами, дёрнув уголком губ в подобии усмешки. — Те люди. — он кивает в сторону входа, где притаились шиноби Суны. — Они хотят моей смерти, потому что боятся. Они хотят моей силы, потому что слабы. Они ненавидят меня, потому что не могут контролировать. Всё очень просто.       Логическая цепочка, выстроенная без единой эмоциональной примеси. Он как наблюдатель, анализирующий ситуацию со стороны, не вовлекаясь в драму, а лишь констатируя факты.       — Ты устал? — Гаара садится ровнее, спустив ноги с дивана, уперев руки по обе стороны от себя.       — Нет… Я же в отпуске. — мотает головой, а на его лице появляется что-то… облегчение? Или, может быть, даже удовлетворением? Умиротворение?       Да. Его тон не жалобный, а скорее констатирующий особый статус, который он, похоже, ценит. Умиротворение с оттенком скрытой настороженности. Это как если бы солдат на передовой получил временное увольнение: он пользуется моментом, но всегда помнит, что война продолжается.