23. Совместные выходные...

Намиказе Минато

      Утро в доме Намикадзе всегда начинается одинаково: с тишины, которая кажется слишком гнетущей для этого пространства. Серый приглушённый свет пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, очерчивая контуры мебели, которая до сих пор кажется мне чужой. Или, скорее, это я чужой в этом доме.       Две недели. Прошло всего четырнадцать дней с тех пор, как этот мир перевернулся с ног на голову, с тех пор, как слово «дом» перестало быть чем-то далёким и эфемерным. Это всё ещё кажется странным — почти как нелепая затянувшаяся галлюцинация, — но в глубине души, в той её части, которая давно очерствела под гнётом ответственности, это осознание кажется пугающе правильным.       Воздух в гостиной пропитан уютом: свежезаваренным кофе, нотками расплавленного сыра и запахом слегка поджаренного хлеба. Утренний ритуал, который в моей прежней жизни был роскошью, недоступной из-за бесконечных отчётов и совещаний.       Просыпаюсь на диване в гостиной, совмещённой с кухней. Спина ноет от боли — старая привычка спать там, где меня настиг сон, недвусмысленно намекает на то, что скоро это станет проблемой. Может, диван сменить?       Настенные часы показывают восемь утра. Кушина обычно спит до девяти. Значит… Приподнимаюсь, опираясь на локоть, и осторожно заглядываю за спинку дивана, выходящую в маленькую кухню. Догадка подтверждается.       Наруто сидит за столом. Такая маленькая, почти невесомая в этом утреннем свете, она кажется почти прозрачной. Она что-то старательно выводит карандашом на листе бумаги — движения выверенные, сухие, лишённые детской суетливости. Не глядя, она тянется к кружке, делает глоток, тут же откусывает кусочек бутерброда и снова возвращается к письму.       Делает уроки в такое время?       Она соскальзывает со стула с грацией, не свойственной восьмилетним детям, и, не поднимая на меня глаз, направляется в прихожую. Поспешно откидываюсь на подушку, закрываю глаза и затаиваю дыхание. Сердце почему-то бьётся чуть быстрее, чем обычно.       Почему я не поздоровался? Что за нелепость — прятаться от собственного ребёнка?       Пролежав ещё минуту в тишине, понимаю, что продолжать притворяться спящим глупо. Если она вернётся в комнату или Кушина выйдет и обнаружит, что мы оба в таком странном оцепенении, это неизбежно вызовет лишние вопросы. А вопросов в этих стенах и так хватает.       Быстро поднимаюсь, расправляю плед, аккуратно прячу его под подушку — привычка военного не оставлять следов — и прохожу на кухню. На столе лежит тот самый листок. Не удержавшись, бросаю на него короткий взгляд.       «Рис. Мисо. Соевый соус. Яйца. Овощи».       Список. Обыкновенный, бытовой список продуктов. Ничего необычного. Осторожно поднимаю листок. Бумага плотная, исписанная аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Кладу листок обратно на стол, но его образ прочно заседает в голове.       Иноичи-сан говорил об это?       Воздух в комнате, ещё секунду назад казавшийся уютным, теперь кажется тяжёлым, пропитанным невысказанными вопросами. Подхожу к окну, раздвигаю шторы. Серый рассвет уступает место блёклому, но уже более уверенному утреннему свету. Улица ещё пуста, лишь редкие прохожие спешат по своим делам.       Тянусь к кофейнику. Кофе ещё тёплый, значит, Наруто, вероятно, приготовила его для себя, а заодно и для остальных. Налить себе? Или подождать? Наливаю. Медленно, вслушиваясь в тишину, которая всё ещё царит в доме. Эта тишина нежная, но навязчивая. Она не успокаивает — скорее выжидает.       Делаю глоток. Горечь кофе прекрасно сочетается с горечью на душе.       Что я делаю правильно? Что делаю неправильно? Не понятно… Совершенно… Как понять?       — Минато! Ты уже встал? А я думала, ты ещё спишь! — Звонкий голос Кушины наконец нарушает тишину, вырывая меня из раздумий.       Она появляется в дверях спальни, волосы растрёпаны, глаза ещё сонные, но на лице уже играет её неизменная улыбка. Одета в простую, но уютную пижаму, выглядит непривычно по-домашнему.       — Недавно, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно.       — О, ты уже кофе сварил? Какой же ты у меня мужчина! — Она подходит ко мне, потягивается, обхватывает мою шею руками и чмокает в щёку,. От неё пахнет сном, чем-то сладковатым и очень родным. Но она не даёт насладиться этим в полной мере, краснея и тут же отходя на пару шагов назад       — Наруто уже встала, — говорю, как можно более непринуждённо. — Кажется, она уже позавтракала.       — В выходной? — ее взгляд моментально находит часы и брови встречаются на переносице. — Ужас! — передёргивает плечами, начиная подбирать волосы… Я же отворачиваюсь, чтобы налить себе кофе и положить завтрак. — О, список продуктов! А я только подумывала его составить… — заглядываю к себе за плечо… Она размашистым почерком добавляет в список пару строк: «Сакэ. Рыба (на ужин)».       — Саке? С утра пораньше? — киваю на приписку Кушины в списке, сжимая в ладонях тёплую кружку. Кофе идеален на вкус — нужной крепости, без лишней горечи.       — Это для маринада, глупый! Помнишь, я вчера говорила, что хочу приготовить ту рыбу по рецепту ее мамы? Или не говорила?.. — она на секунду замирает, и в ее глазах мелькает тень замешательства, которая растворяется в улыбке. — В общем, неважно! Нужно купить. — Кушина весело отмахивается, доставая из холодильника сковороду.       Из глубины коридора доносится дробный топот маленьких ножек. Через мгновение на кухню врывается Менма. Ярко-рыжие, как у матери, волосы торчат во все стороны, пижама с эмблемой клана Узумаки перекошена.       — Сеа! Где Нау? — выпаливает она, едва дыша. Слова сливаются в один неразборчивый поток, но я давно научился понимать этот «детский шифр». — Она обесяа! Обесяа ук! — Менма надувает губы, не обнаружив сестры на горизонте и опускает низко голову. — СЕ…А! — она не успевает договорить, потому что ее легко обхватывают маленькие ручки и ловко переворачивают вверх тормашками. — Ги-хи-хи-ха-ха! Сеа! — Ее легко щекочат, переворачивают в руках, удобно подхватывая. — Сеа, Нау игит! — выдыхает Менма, когда Наруто слегка подбрасывает её в воздух, продолжая беззвучно кружить младшую, ловко подхватывая, когда та заливается хохотом. Менма щебечет, верещит, её короткие ножки беспорядочно дрыгаются в воздухе…       Восхитительно…       Наруто улыбается, и на этот раз её улыбка — совершенно беззаботная, обращённая только к сестре. Она гладит Менму по рыжим вихрам, девочка прижимается к ней, словно к самой большой и надёжной опоре в мире. Проницательный взгляд Наруто, пробегается по мне, потом по Кушине, потом по обстановке в комнате в целом и только после этого на её губах появляется легкомысленная и беззаботная улыбка.       Всего на долю секунды… Да? Я ведь не ошибся…       Кушина тем временем достаёт сковороду и ловко разбивает в неё яйца. Её движения быстрые, энергичные, полные радостной суеты. Она напевает какую-то мелодию себе под нос, совершенно не замечая тонкого, почти неуловимого напряжения в воздухе.       — Минато, ты что стоишь как вкопанный? — Кушина оборачивается, сверкнув глазами. — Иди помоги накрыть на стол! Или ты думаешь, завтрак сам себя приготовит?       Киваю, ставлю кружку на стойку и словно очнувшись от наваждения, достаю тарелки и приборы. Стараюсь не смотреть на Наруто, которая теперь сидит на полу, а Менма, прижавшись к ней, что-то оживлённо рассказывает, размахивая ручками. Наруто молча слушает, иногда кивает…       — …и тоа эет… этъет аик поваися, и я тая… тая! И он упай! — Менма заканчивает свой монолог, сияя. Наруто поднимает руку и указывает куда-то в сторону, продолжая улыбваться уголками губ. Менма прослеживает за её взглядом, радостно взвизгивает. — Мой сайк! — и бросается к игрушкам. Смотрю туда, куда указывала Наруто. Там лежит маленький резиновый мячик, давно забытый и валявшийся под стулом. Она его заметила?       — Сегодня у нас яичница с беконом и блинчики! — Кушина гордо ставит на стол две дымящиеся сковороды. От запаха у меня тут же урчит в животе. Мы садимся за стол. Кушина, как всегда, во главе, весело щебечет, рассказывая о своих планах на день. — Наруто, а ты что сегодня будешь делать? — Кушина взглядывает на дочь. — Может, сходим в парк? Все-таки только в магазин…       Менма, сидя на высоком стульчике, старательно орудует ложкой, перепачкав щёки. Наруто задумчиво переводит взгляд с Кушины на меня и могу поклясться в них сверкает что-то схожее с бесятами.       /Папе надо в магазин! Секрет!/ — что это значит? Кушина отвечает мне тем же недоуменным взглядом… Узумаки Наруто       Невозможно! Просто невозможно! Ну и Иноичи-сан! Ну и… Мозгоправ! Или мозголом! Ну и задачку он задал! Никакого понимания ситуации!       Стоя в прихожей, прислонившись плечом к холодной стене, едва сдерживаюсь от желания проклясть главу клана Яманака всеми известными мне проклятиями — от бытовых до тех, что обычно приберегают для отступников S-ранга.       И кто со всем этим будет разбираться?! Конечно же, я! А кто ещё?! Любят же взрослые ставить детей в тупик! Надо как-нибудь подкинуть ему задачку по отношениям! А то только я и пыхчу, пытаясь склеить осколки этой странной, новой реальности.       Хочу обратно! В свою прошлую жизнь! Там было проще! Кунай в одной руке, Расенган в другой, крик «Даттебайо!» — и вперёд, навстречу рассвету или очередному богу, возомнившему себя судьёй человечества. А тут… А тут?       — Наруто, солнышко, ты уже готова? — мамин голос доносится из глубины дома, сопровождаемый грохотом падающих вещей. Кушина Узумаки — настоящее стихийное бедствие. Её энергия заполняет каждый сантиметр пространства, и это было бы прекрасно, если бы не… Она выглядывает из-за угла с неловкой улыбкой, пока магия возвращает всё на свои места.       Она оборачивается на несколько секунд, растерянно моргает, переводит взгляд на меня и… Делает вид, что ничего не произошло. Ну сложились вещи сами… Подумаешь? Тут происходят вещи похлеще каких-то убранных вещей! Просто мило улыбаюсь.       Бросаю короткий взгляд в сторону гостиной, где отец пытается понять, насколько уместно будет надеть свой излюбленный плащ. Дался он ему… Может спрятать? Сейчас он выглядит… растерянным? От его взглядов, хочется провалиться сквозь землю.       — Меня тоже… Нервирует. — раздаётся в моей голове сухой, чуть раздражённый голос Саске. О, мой островок адекватности в этом абсурде…       — Ты только посмотри на них, Саске! — закидываю в общее сознание короткие эпизоды их взаимодействия между собой… Точнее отсутствие взаимодействия. — За руки не держатся, обнимаются скромно… Школьники! — отворачиваюсь, приваливаясь спиной к стене, сложив руки на груди от переизбытка негодования. — Нет-нет-нет… Понятно, что они только недавно вновь обрели друг друга… Да и у мамы с душой немного проблема — НЕ КРИТИЧНАЯ! Но это же не повод вести себя так, будто они на первом свидании под присмотром строгого учителя! — Тьфу! Смотреть противно!       — Они просто не знают, что делать. — отвечает Саске. Я почти вижу, как он закатывает глаза. — Мои ведут себя не лучше. Отец пытается быть отцом, но выглядит так, будто готовится допрашивать военнопленного. Бывшего военнопленного с яркими приступами ПТСР. — ну так-то Фугаку-сан не сильно-то не прав. После той истерики… Саске для него как минное поле. Каждый шаг, может оказаться с сюрпризом-последствием.       — Тащи своих родителей на рынок, там и встретимся! — Нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу, глядя на взрослых с нескрываемым ожиданием. Эта гнетущая тишина…       — Ну что, все собрались? — Минато подходит ближе, его рука на мгновение зависает в воздухе, словно он хочет потрепать меня по голове, но в последний момент передумывает и просто поправляет воротник плаща. Материться хочется… — Менма, не беги так быстро, ты собьёшь сестру.       Маленькая Менма, трёхлетний вихрь хаоса, с гиканьем проносится мимо, едва не врезавшись в косяк. Хоть кто-то тут действительно нормальный.       — Иём! Иём на йиок! — кричит она, вцепившись в штанину отца. — Папа, куи мне ук! Фафафта! — Кушина выходит в коридор, сияя улыбкой…

***

      Октябрьский рынок в Конохе, как обычно, — воплощение живого, бурлящего хаоса. Сквозь толпы людей, словно цунами, несётся неумолкающий гомон: крики торговцев, наперебой расхваливающих свой товар, звонкие детские голоса, смех прохожих. Воздух пропитан запахами жареных каштанов, дымящихся данго, свежеиспечённого хлеба и пряных специй, смешивающихся с терпким ароматом опадающей листвы. Каждый вдох наполнен тысячами осенних обещаний.       Люди расступаются перед нами, словно послушные воды реки, бросая удивлённые взгляды. За нашей неожиданной процессией следует шёпот, а затем и гул голосов. Кто-то тут же начинает обсуждать неожиданное появление неполного состава семьи Хокаге.       В основном обсуждают маму и то, что она очень похожа на маму… Только она моложе… И это их несколько озадачивает и даже пугает! Наверное со стороны выглядит так, словно Минато специально искал очень похожую на почившую супругу женщину.       Что с ними будет, когда он назовёт её по имени, а она выкрикнет своё знаменитое: «Даттебане!». Бедные… Бедные люди… Да и репутации Минато судя по всему кирдык натуральный и беспросветный. Отбитый любовью и горем!       Хорошо, что у меня нет голоса.       Минато идёт рядом, по привычке оглядывая толпу. Пару раз задевает взглядом и меня. От него исходит любопытство, но он ни о чём не спрашивает. Естественно у меня это вызывает интерес. Собственный взгляд так и косится в его сторону, улавливая то, как он смотрит на маму.       В его глазах нежность, такая осязаемая. И он сам улыбается той самой мягкой и доброй улыбкой, от которой у меня внутри всё сжимается и становится тепло. Кушина смеётся над чем-то, что сказала Менма, и этот смех… как осеннее солнце после долгого дождя. Такой тёплый, такой искренний. Невероятно тёплый.       Это хорошо.       Минато держит руку за спиной Кушины, буквально в нескольких сантиметрах от неё, словно невидимый щит. Мило… но недостаточно. Вздыхаю. Все эти проявления нежности, эти лёгкие жесты вызывают странное чувство — смесь неловкости и… чего-то ещё. Пока не могу определить.       Мы с Менмой замечаем их первыми. Саске и Гаара терпеливо ждут взрослых, стоя рядом с Итачи, который что-то усердно обсуждает с Шиссуи. Сестра тут же начинает вырываться из объятий матери, решительно тыча пальцем в нужную сторону.       Кушина прослеживает за её взглядом, тут же понимает, кого увидела дочь, и аккуратно опускает её на землю. Раз, два — мы переглядываемся, и я, кивнув, даю отмашку. Старт с места! Мы врезаемся в толпу, как два куная, ловко лавируя между прохожими.       — Саске! — набрасываюсь на мальчишку, запрыгивая на него и обхватываю за талию. Удар не слабый, но он, как всегда, устоял. Рядом с такой же неудержимой энергией на Гаару налетает Менма — и тоже повисает на нём, как обезьянка. — Засранец! — хватаю Саске за щёки и слегка растягиваю их, пока он недовольно морщится. — Бросил меня одну на произвол судьбы! Лишил последнего оплота спокойствия и мира!       Растекаюсь по его плечу, чувствуя себя более чем комфортно в родных объятиях. Утыкаюсь носом куда-то в изгиб его шеи, глубоко вдыхая знакомый запах дерева и свежей земли. Его дыхание щекочет подбородок. Мир, хоть и хаотичный, снова обретает свои координаты.       — Наруто-тян… — Микото, появившаяся откуда-то из-за спин мальчишек, слегка краснеет и прикрывает рот ладошкой, глядя на нашу пару. Из-за её спины выглядывает Хаяка, держа пакет с вещами. — Доброе утро… — на приветствие отвечаю маханием рукой. Не очень прилично, но слазить с уютных объятий совсем не хочется. Женщина довольно быстро переключается на свою подругу, на пару секунд у неё вспыхивает шаринган. — Кушина… Значит, это правда. — И гаснет. Женщины обнимаются так крепко, гладят друг друга по спине, отстраняются, снова обнимаются… Кажется, это надолго… Хорошо, что я рядом с Саске. Трусь щекой о его щёку, наслаждаясь моментом. Фонового спокойствия добавляет и Гаара, который, кажется, давно привык к энергичной Менме. Он просто стоит, позволяя ей висеть на себе, молчаливый и невозмутимый.       — Минато. — Фугаку-сан сдержанно кивает, его взгляд скользит по сыновьям, а затем по Кушине и Микото. Видно, как он сдерживается, чтобы не обнять жену и не присоединиться к этому женскому воссоединению. Может, пнуть его в их сторону?       Так. Решено. Меня уже достал этот цирк с «я хочу, но это неприлично»! Объявляю войну! Это никуда не годится! Чёртовы политики!       — Ты сама тот ещё политик… — но в семье и в близком кругу такое не очень уместно. Нет. Я против! Я категорически против этих реверансов! Хватаю Саске за лицо, слегка притягиваю к себе и смачно целую в нос. Хлопаю его по плечу, чтобы он поставил меня на землю. Он послушно ставит меня на ноги, но в его взгляде читается скрытая довольная улыбка.       Краем глаза замечаю движение со стороны и показываю на Гаару, и Менму. Младшая, внимательно следившая за моими движениями, не теряется. Быстро повторяет за мной. Только вместо носа целует Гаару в губы.       Вот это да! Вот это смелость! Истинная Узумаки! Горжусь! Не знаю на счёт брата, но уж мы точно пошли в маму!       Гаара в шоке. Его лицо, обычно такое непроницаемое, застывает в выражении крайнего изумления. Родители отвлекаются от своих реверансов, застывают в шоке. Минато чуть не подавился, Кушина замерла на полуслове, не договорив фразу, которую собиралась сказать Микото.       С крыши прямо над прилавком с фруктами падает суновец, который, видимо, наблюдал за происходящим. Саске пытается сдержать улыбку, но уголки его губ предательски дрожат. Итачи и Шиссуи похожи на два спелых помидора, их лица налились кровью от смущения. Хаяка полна любопытства…       А я… я не могу. Меня сгибает пополам от смеха. Только и успеваю показать малышке большой палец вверх, как меня подхватывает Саске, не давая упасть на мостовую.       — Что за бесстыдство?! — выкрикивает какая-то непонятная бабка, выглядывающая из-за прилавка с лапшой. Её морщинистое лицо искажено от негодования. Сестра едва успевает повернуть голову в её сторону. Успешно. Бабка моментально затыкается под злобным взглядом трёх нечеловеческих глаз. Один — ярко-бирюзовый, почти зелёный, второй — алый, сверкающий, и третий, мой, — золотой, с лисьим зрачком, мелькнувшим на мгновение. — Кхе-кхе, — она откашливается, пытаясь сохранить лицо, но тут же прячется за прилавком.       /Сестрёнка, ты крута! Дистанционная диверсия Суны! Восхитительно! Далеко пойдёшь!/ — мысленно смеюсь я, обращаясь к Менме. Малышка тут же расплывается в довольной и счастливой улыбке, а я заканчиваю смеяться. — /Но знай… так можно делать только с одним-единственным человеком! Потому что с поцелуем ты делишься частичкой своей души, связывая с ним свою судьбу!/ — опираюсь на Саске, который уверенно кивает, полностью соглашаясь с моими словами. Сестрёнка тут же закрывает губы ладошками… Одной свои, второй Гаары… Видимо, чтоб душой не делиться.       — Да. Так могут делать мои родители или твои родители друг с другом. Если с кем-то другим… — мои волосы тут же разделяются на девять прядей, словно разъярённые лисьи хвосты, и я корчу самую злобную рожицу, какую только могу, показывая, что будет, если кто-то посмеет нарушить это правило. Саске подыгрывает, изображая испуг, и прижимает меня к себе.       — Яса! — Менма хмурит бровки, поджимает губки и уверенно кивает. Она поняла. — Гаа… Яса? — она тычет Гаару в щёку, требуя утвердительного ответа, и меня снова разбирает смех.       — Предельно, — выдыхает Гаара, его щёки слегка краснеют. Легонько стукнув её лбом, он опускает её на землю, и она тут же бежит к Минато, как будто ничего и не произошло. Вид у него максимально потерянный… Он то открывает рот, желая что-то сказать, то закрывает…       — Какие нынче дети самостоятельные. — выдаёт задумчивую фразу Шиссуи, рассматривая нас с неподдельным интересом. — Это где вы такое слышали?       /А вы не слышали?/ — приподнимаю брови, приложив ладошку к щеке. — /Не переживайте… Всё у вас ещё будет./ — скалюсь многозначительно глядя то на Итачи, то на Шиссуи, расплываясь в дьявольской улыбке.       — Белая бестия. — шипит сквозь зубы, щурясь… На что показываю ему язык и прячусь за Саске. От которого моментально начинает веять угрозой в сторону старшего собрата. — Ничего… Я тебе как-нибудь устрою. — Показываю язык и поворачиваюсь к папе, что-то спросить, но запинываюсь, припоминая, что мой лягушонок благополучно остался дома. Я без денег…       — Что-то случилось? — он тут же приподнимает бровь, присаживаясь на корточки с Менмой на руках.       Мой Гама-тян, которого пришлось старательно искать, чтобы вернуть в свою жизнь. Мой верный, пузатый, зелёный хранитель финансов. Которого я с такой любовью кормила монетками вчера вечером, немного потряся наши запасы… Он остался лежать на прикроватной тумбочке. Прямо вижу его сейчас: одинокого, набитого до отказа, с этим своим нелепым выражением лица, призывающим к экономии.       — Хм? — Саске заглядывает через плечо, приподнимая бровь…       В голове наступает пугающая звенящая пустота, которая потихоньку переходит в панику… Она холодными склизкими щупальцами, начинает подниматься от кончиков пальцев к самому сердцу.       Для обычного восьмилетнего ребёнка забыть кошелёк — досадная мелочь. Ведь так? Дёрнуть маму за рукав, может скорчить папе жалобную рожицу, и вот у тебя в руках заветный рожок мороженого или порция данго. Но… Руки не двигаются…       Минато продолжает сидеть на корточках, внимательно вглядываясь в моё лицо. Его голубые глаза, так похожие на мои в прошлой жизни, светятся искренним беспокойством.       — Наруто? — мягко зовёт он, протягивая руку, чтобы коснуться моего плеча. — Ты побледнела. Тебе плохо? Может, сходим к медикам?       — Так… Спокойно… — судорожно сглатываю. Мысли в голове несутся со скоростью летящего куная. -Ты — бывшая Хокаге. Ты сражалась с богами. Ты пережила Четвёртую мировую. Ты… ты не можешь попросить сто рё на перекус?!       По идее могу… Но у меня перехватывает дыхание. Просить? У него? У человека, который в этой реальности — мой отец, но в моих мыслях — всё ещё великий Четвёртый, недостижимый идеал, который всегда давал, ничего не требуя взамен?       — Хм… — Саске, стоящий рядом, прищуривается. — Она просто осознала масштаб своей забывчивости, — подаёт голос Саске, избавляя меня от необходимости как-то объясняться жестами. Его тон ровный, почти скучающий, но я чувствую, как он незаметно придвигается ближе, закрывая меня плечом от любопытного взгляда Шисуи. — Гама-тян не любит одиночество, но сегодня ему придётся провести вечер дома. — Все переводят взгляд на на него, потом на меня… — Кошелёк-лягушка.       Минато замирает. Секунда, вторая… и на его лице отражается такое облегчение, что мне становится почти стыдно. Он смеётся — негромко, тепло, как умеет только он.       — Ох, Наруто… — он качает головой, и в этом жесте столько нежности, что у меня защипает в носу. — И это всё? Ты так испугалась из-за кошелька?       Я молча киваю, уставившись в землю. Мои пальцы судорожно сжимают край футболки.       — Надо же, гроза всей округи, маленькая дьяволица… — Шисуи, который до этого с интересом наблюдал за нашей драмой, вдруг весело присвистывает. — и впала в ступор из-за пары монет? — резко поворачиваю голову в его сторону, недобро прищурившись… Волосы моментально поднимаются вверх угрожающе покачиваясь…       — Не дразни её, Шисуи. Это… ответственное отношение к личным финансам. — Итачи лишь сдержанно улыбается, мягко приструнив друга взглядом.       — Послушай меня, — Минато осторожно берёт мои ладошки в свои. Его руки тёплые и мозолистые от тренировок. Руки воина и руки отца. — Тебе не нужно бояться. Даже если ты забудешь всё на свете… я здесь. Твоя мама здесь. — Он лезет в карман жилета и достаёт пухлый кожаный кошелёк. Открыв его, он достаёт несколько крупных купюр и, не раздумывая, вкладывает их мне в руку. — Это на сегодня. — смотрю на бумажки в своей руке. Они кажутся непривычно тяжёлыми. В прошлой жизни на такие деньги я могла бы питаться целый месяц. А здесь… «просто на вечер». — Это просто карманные деньги.       Медленно киваю, продолжая смотреть то на деньги, то на него… Минато улыбается — открыто, без тени осуждения или превосходства. Просто отец, который рад помочь дочери. И, прежде чем уйти, быстро, почти невесомо касаюсь его руки лбом. Это моё «спасибо». На сегодня с меня откровений хватит.       — Рамэн? — интересуется Саске, указывая в нужную сторону. Не раздумывая соглашаюсь, тут же расплываясь в озорной улыбке. — Хорошо, а то на голодный желудок ты становишься ещё невыносимее.       — Эй! — возмущённо беззвучно открываю рот, а потом просто показываю ему язык.

Учиха Фугаку

      Октябрьское утро.       Солнце только начинает пробиваться сквозь кроны осин, оставляя на земле лёгкие золотистые пятна. На веранде дома царит странная, почти торжественная тишина. Тихий шорох ветра в кронах, едва слышный скрип старых досок под ногами — всё это создаёт ощущение, будто время здесь замедлилось.       Стою в тени, спрятавшись за углом сёдзи. Зачем? Не понятно. Но, ощущение, если зайду, нарушу что-то глубоко личное, заставляет стоять на месте. Дети… Их фигуры — маленькие, но в их позах чувствуется какая-то тяжесть.       Саске сидит, скрестив ноги, и держит в руках раскрытый свиток, покрытый аккуратными кандзи. Вокруг разложены листы бумаги, кисти, кляксы с чернилами. Его рука движется почти без усилий, словно сама мысль переносит линию на бумагу. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего звука — только ровный, уверенный поток чернил. Пахнет старой бумагой и чёрным тушью — запах, который всегда сопровождал обучение шиноби, но здесь он звучит особенно остро, будто въелся в каждую щель.       Гаара тоже работает над своим свитком, но, в отличие от Саске, его движения более выверены и почти гипнотически медленны. Иногда он поднимает взгляд, словно проверяя, правильно ли расположил кандзи на странице, а затем снова погружается в работу. Его пальцы чуть темнее от чернил, на тыльной стороне ладони — крошечное пятно, которое он не заметил.       Делаю шаг вперёд, позволяя сандалиям слегка скрипнуть по деревянным балкам. Саске слегка поворачивает голову, на мгновение встречаясь со мной взглядом, кивает и возвращается к свитку. Его рука продолжает выводить кандзи — широкие мазки сменяются тонкими, почти невесомыми штрихами.       А… Точно… Они похожи на двух помощников, которые разбирают завал бумаг в офисе полиции. Да. Ощущение точно такое же.       То, какой он сейчас… Итачи… Нет. Сейчас всё по-другому. Котоамацуками… Котоамацуками. Что б его. Сравнивать — бесполезно.       Сажусь на нижнюю ступеньку в нескольких метрах от них. Дерево прохладное, гладкое, отполированное временем и тысячами шагов. В кармане хаори лежит отчёт о безопасности квартала, но в этот момент мне неинтересны взгляды окружающих. Просто хочу присутствовать.       — Саске, — тихо произношу я. Он поднимает глаза, на его лице появляется вежливое, чуть мрачное выражение. — Как успехи с теорией?       — Всё… хорошо? — Его голос звучит неуверенно, а взгляд, хотя и обращён к Гааре, всё ещё прикован ко мне. Он слегка склоняет голову и возвращается к свитку. На миг его пальцы замирают над бумагой — он на секунду задумывается, затем макает кисть в тушь.       Его пометки на полях безупречны. Наблюдая за тем, как он наносит чернила, замечаю, что каждая черта выглядит лёгкой, но при этом в неё вложена строгая целеустремлённость. В отблесках утреннего света капли чернил слегка блестят, словно маленькие звёздочки, падающие на бумагу. Я слышу, как скрипит перо, когда он ставит точку в конце строки.       Гаара разворачивает свой свиток чуть позже, но его рука движется с такой уверенностью, что я почти уверен в его внутреннем ритме. Он не произносит ни слова, но его кивок в мою сторону, короткая улыбка в уголках рта — всё это даёт понять, что они оба меня слышат, даже если их ответ — молчание. Пахнет от него сухой травой и чем-то неуловимым — может, пустыней, даже здесь.       Микото проходит мимо. Её шаги, мягкие, почти неслышные, напоминают шуршание дорогого шёлка. Она останавливается на мгновение, её взгляд теплеет, когда она касается плеча сына. Пальцы её чуть прохладные — она только что мыла руки. Она улыбается — легко, почти невесомо.       — Чего это вы сидите на холоде? — Ей интересно, чем занят ребёнок, к чему он тянется. Саске замирает, а затем медленно поднимает голову. — Может, чаю? — мягко гладит мальчишек по голове, заставив обоих удивлённо поднять на неё глаза. А жена уже отходит в сторону, собираясь ставить чайник. Слышно, как звякает заварник, как шипит газ, зажигающий конфорку.       Саске отмирает неожиданно. Поднимается, суетливо, но быстро собирая свитки с пола. Затормаживает на парочке листов и цокнув языком, сгребает всё в одну кучу, не особо заботясь о порядке. Это тоже выглядит правильным, хотя является противоположным его обычному поведению. Словно хочет что-то успеть… Его пальцы дрожат — едва заметно, но я вижу.       Гаара неуверенно прикасается к своим волосам, словно такое для него впервые, и чуть приподнимает уголки губ. Он быстро приходит в себя, когда Саске укладывает свои свитки на небольшой столик в гостиной, и тоже собирается, только спокойней. Деревянные половицы чуть поскрипывают под его шагами.       — Мам… А ты хороша в психологии? — Он смотрит на неё. Долго. Секунды растягиваются, превращаясь в тягучее, густое время.       — Не профессионал, конечно… А что? — Микото замирает у открытой дверцы холодильника, выглядывая из-за него и удивлённо приподняв бровь. Через несколько секунд она снова ныряет в глубины, переставляя какие-то тарелки и выуживая нужное ей. Слышно, как звякает стекло о стекло.       — Что делать… Если твоему другу больно? — Он старательно подбирает слова, глядя куда-то вверх. Коротко кивает сам себе, подтверждая правильность высказанной мысли, и садится на стул. Стул чуть скрипит под его весом. — Но он настолько привык справляться со всем самостоятельно… — постукивает тихо пальцем по столешнице. — Что больше не придаёт значение этим проблемам… и тому, какую боль испытывает на самом деле…       Итачи? Но Итачи не друг… Гаара выглядит более чем… нормально. Если это вообще к нему применимо. Наруто?       — Саске… — Микото выпрямляется, закрывает холодильник и несколько секунд смотрит на мальчишек. — Иногда единственное, что мы можем сделать — дать время и быть рядом. И ждать, когда этот человек сам подойдёт и заговорит о том, что его беспокоит или что у него случилось. — Она немного грустно улыбается, бросая взгляд почему-то в мою сторону. — Потому что… Каждый по-своему переживает боль, разочарование, страх… Иногда очень сложно понять даже собственные чувства, не говоря уже о чужих…       Саске кривится, словно он только что съел кусок хорошего лимона. Чувствую, как его дыхание становится чуть глубже, будто он готовится сказать что-то важное.       — Сомневаюсь, что это правильно. — дёргает плечом, откидываясь на спинку стула. — По мне, так это просто страх… — отвечает он, и его голос становится суше, холоднее. — Страх столкнуться с чужой болью и не понять её. — он замолкает на несколько секунд, словно что-то вспоминает. — Загвоздка в том, что человек, поглощённый собственной болью и проблемами, просто этого не заметит… Жизнь — не тренировка… Боль души и боль мышц — разные вещи.       По спине пробегает неприятный холодок. Неприятно. Ещё неприятней то, что у этих слов есть не тривиальный пример — он сам. Он вздрагивает, мотает головой, словно очнулся от транса и до него медленно доходит сказанное. Он не собирался этого говорить. Пальцы сжимаются в кулак на столе — на мгновение, и тут же разжимаются.       — Хочешь сказать… — Микото осторожно отодвигает стул и медленно присаживается. — Если я спрошу тебя, почему ты избегал нас эти три года… Ты ответишь? — Сердце пропускает удар. Непроизвольно напрягаюсь, упираясь ладонями в колени. Он собирается рассказать про Данзо?       — Я задолбался чувствовать себя неполноценным на фоне гениального Итачи и талантливой Хаяки, — он пожимает плечами, чуть склоняя голову к плечу… А у меня перехватывает дыхание, словно я выброшенная на берег рыба. — Что бы я ни делал, как бы ни старался, этого всегда мало, всегда недостаточно. — он не лжёт… — Я — это я. Я — Учиха Саске. Я — не тень Итачи и Хаяки. Если уж и быть чьей-то тенью… то только Наруто.

***

      Воздух ярмарочного рынка пропитан ароматом перезрелых яблок и пылью. Микото идёт рядом, пребывая в задумчивости, так что я слегка придерживаю её за талию, чтобы она не упала и ни на кого не наткнулась.       Итачи идёт впереди, слушает возмущение Хаяки об уроках. Саске в этот диалог не вступает. После последнего интереса к его мнению об уроках, Хая старается к нему не подходить. Учитывая, что Саске постоянно с Гаарой, так и вовсе. Мальчишки же идёт ещё более впереди, крутя головами и явно кого-то выискивая.       Впрочем через несколько секунд приходится остановиться, так как на них с разбегу налетает пара девчонок разных возрастов. Только моргнуть и успеваю.       Наруто врезается в Саске с такой силой, что любой другой ребёнок рухнул бы на мостовую. Он же просто подхватывает её, придерживает, и вот она уже висит на нём, трётся щекой о его плечо, зарывается носом в шею. Её лицо безмятежно, почти сонно. Она выглядит так, будто нашла единственное безопасное место в этом мире.       Менма тем временем повисает на Гааре, обняв за шею и кладёт голову ему на плечо. И этот жест — такой доверчивый, такой уютный. Просто стоит, позволяя ей висеть на себе, словно он — скала, привыкшая к штормам.       Как будто всё так и надо… Это естественно для них.       Естественно и так противоположно.       — К-кушина… — Микото бросается жене Минато на шею, начиная плакать. Хочется подойти… Тоже обнять… Порадоваться вместе с Минато, но… Неприлично. Тем более посреди оживлённой улицы. Ничего. Они наверняка заглянут у нас в гости, так что…       Неожиданное движение со стороны парочки, перетягивает на меня внимание. Наруто хватает Саске за лицо, целует в нос, на мгновение ставит в тупик — и он улыбается. Не ухмылка, не кривая усмешка. Улыбка.       Почему-то от этого ощущается холод. Когда в последний раз Саске так улыбался хоть кому-то из нас?       Менма повторяет за ней или не совсем… Целует Гаару в губы. Гаара замирает, лицо покрывается лёгким румянцем. Но он продолжает стоять под беззвучный хохот подруги, которая не собирается его щадить, только подкидывает дров.       Какая-то бабка пытается возмутиться. Трое детей смотрят на неё, как по команде в одну секунду и… В этом взгляде явно была угроза… Потому что она замолкает. Мгновенно. Отступает, пятясь, как будто внезапно осознала, что лезет не в своё дело.       Взгляд поднимается на удивлённого и немного обескураженного Минато, который тоже не привык такое видеть. Хаяка, чуть краснеет, но глаз не отводит. Когда тут успел появиться Шисуи? Наруто Узумаки… Солнце… Да?       Удивительно, но на фоне Наруто он действительно становится тенью. Не бледной, не незаметной. А глубокой, надёжной, той, что прикрывает и поддерживает. Для других он по-прежнему закрыт, холоден, почти отчуждён. Но для неё он — уютный. В его осанке, в том, как он чуть подаётся вперёд, защищая её от толпы, — нет ни капли той дистанции, которую он держит с нами.       Да и она сама… Ещё секунду назад она весело смеялась, а теперь похожа на растерянного немного напуганного неловкой ситуацией ребёнка… Всего лишь забыла кошелёк. Это невозможно совместить в одном человеке. Но она совмещает.       — Фугаку… — Микото дёргает меня за рукав, привлекая к себе больше внимания… Да…

Узумаки Кушина

      Воскресенье. День, когда город должен замедляться, когда шиноби снимают протекторы, а лавочники улыбаются чуть шире. Идя по этой улице сквозь толпу, я ощущаю себя чужеродно и призрачно. Хотя так по сути и есть…       Тихо выдохнув, ловлю на себе немного обеспокоенный взгляд Менмы, которая моментально просится на ручки и крепко обнимает меня за шею. Наруто бросает взгляд и чуть приподнимет уголки губ, словно пытается успокоить и я отвечаю ей благодарностью, чуть растрепав волосы.       Впереди, у лавки с овощами, стоит Минато, уверенно выбирает какие-то овощи явно не по списку. Он оборачивается к Наруто. Она что-то показывает ему, указывая на морковь, и Минато послушно кивает, его плечи чуть расслабляются. Он старается. Неуклюже, нелепо, постоянно оглядываясь на её реакцию, но старается.       Но тут же в груди вскипает горечь, обжигающая, как расплавленный свинец.       Это вызывает трепет и надежду. Кажется, всё не настолько плохо, как мне казалось. Может, Минато не так уж плохой отец, как сам себе кажется.       Тот факт, что его восьмилетней дочери ради этого пришлось умереть и воскреснуть…       Кулак сам сжимается в кармане. Ногти впиваются в ладонь, немного отрезвляя. Хочется подойти и треснуть его. Просто за то, что он допустил это. За то, что мир шиноби настолько прогнил, что жертвой в его политических играх стала маленькая девочка.       Жаль, что я тогда промазала, когда мы только начали этот путь заново. Раздражает.       Хух… Спокойно, Кушина. Вдох. Выдох.       Он старается. Не без пинков Наруто, но старается. Да. Это стоит того, чтобы немного потерпеть. Ради этого хрупкого мира, который она пытается построить на руинах наших ошибок.       Мда. Кто бы мог подумать.       Я думала, что мне будет невыносимо сложно. Жить в теле, которое я не чувствую своим до конца, без воспоминаний о долгой жизни с мужем, без того фундамента, на котором строится любая семья. Я гражданская. Не совсем, не до конца… Но сейчас гражданская.       Но, кажется, всё не так уж плохо. И это… из-за Наруто.       Хоть её саму пугает всё происходящее и расслабиться она может только рядом с двумя мальчишками, её незримая уверенность, что у нас получится быть счастливой семьёй… Она ощущается чем-то невероятно надёжным. Как скала, о которую разбиваются волны.       Хокаге… Моя маленькая дочь — Хокаге. Самый светлый из всех, что когда-либо правили или будут править Конохой. Настолько ослепительная, что хочется плакать, просто глядя на то, как она улыбается торговцу рыбой.       Рядом со мной раздаётся тяжёлый вздох.       Микото стоит чуть поодаль. Её лицо — маска аристократического спокойствия, но я вижу, как подрагивают её пальцы на ручке корзины. Чуть дальше Фугаку переговаривается с кем-то из полиции, но его взгляд постоянно возвращается к Саске.       Они ведь думают, что это последствия гендзюцу… Интересно… А смогут ли они когда-нибудь рассказать им кто они на самом деле?       — Кушина… — голос Минато вырывает меня из раздумий.       Когда они подошли? Наруто уже вовсю обсуждает что-то с Саске то складывая руки на груди, то махая ими в «языке жестов», а Минато стоит передо мной, прижимая к груди пакет с продуктами. На щеках ощущается приятное тепло шероховатых ладоней.       — Минато… — он ставит пакет на землю и берет моё лицо в свои руки. Его синие омуты заглядывают в мои глаза… Такие же, как у Наруто. Нет, наоборот. Это у неё его глаза…       — Что случилось? — тихо спрашивает он. В его голосе столько неприкрытой тревоги, что мне становится совестно. — Что болит? Где? Ты побледнела.       Я чувствую, как в носу начинает щипать.       Это не правильно.       Это совершенно, абсолютно не правильно, что наши дети несут на своих плечах столько боли. Что Наруто должна была «умереть», чтобы мы наконец проснулись. Что восьмилетний ребёнок учит своего отца-Хокаге быть человеком.       — Я… — шмыгаю носом, пытаясь сдержать слезы. — У нас очень сильная духом дочь… Минато… -краем глаза замечаю, как от моих слов дергается Микото, стоящая в паре метров. Фугаку тоже замирает, прервав разговор на полуслове. — Они ведь… — продолжаю и мой голос срывается. — Они не должны быть такими сильными… рядом с нами. С другими — возможно. Но не с нами. Мы — их родители. Мы должны были быть их защитой, их стеной. А получается, что это они защищают нас от нашего же горя и глупости.       Минато молчит. Его пальцы на моих щеках чуть заметно дрожат. Он всё понимает. Он политик, он стратег, он умный человек — он понимает это лучше меня. И эта правда грызёт его изнутри каждый день.       — Я знаю, Кушина, — шепчет он, прислоняясь своим лбом к моему. — Я знаю. И… Меня пугает её милосердие… До дрожи в коленях, — он прислоняется своим лбом к моему, прикрывая глаза и выдыхая. — Каждый раз, когда она смотрит на меня и улыбается, мне кажется, что я этого не заслужил. Что я — ошибка в её идеальном мире.