1. Наказание

      Животные бушевали. Все напоминало тот зловещий день. Микаса еле заметно поежилась от рваного крика птиц, вспорхнувших прямо в поднебесье, и судорожно сжала повод меж ледяных пальцев. Хотя они и отвоевали Шиганшину, да и в целом стену Мария, ценой жизни не одной сотни солдат, каждому, кто выжил – Эрену, Жану, Армину, Ханджи, Леви, Флоку, Саше, Конни и ей – это боевое действие на вкус не показалось настоящей победой. Напротив, они будто бы лишись всего, а главное – Эрвина Смита, в смерти которого винила себя Микаса.       Эгоистично, самозабвенно и излишне импульсивно, она держала у шеи капитана клинок, не боясь вжать его прямо в кожу мужчины. В его глазах совершенно ничего не читалось, а главное: он не пытался спастись, приняв это за должное. Всего за какие-то секунды, снесшие остатки рассудительности, голова Аккерман была забита совершенно иной целью – защитить то, что дорого, не давая опасности захватить ее цель. Но даже с трагичными событиями, вылазку можно назвать удачной… но язык так и не поворачивается произнести это вслух.       Конечно, они нашли дневник ее приемного отца, они избавили свои земли от гигантов, они выжили, но, какой ценой им это досталось?.. тяжелый вздох согрел ее шею, которая спряталась за износившимся шарфом, но все ее тело дрожало не хуже домов от шагов титанов, Микаса же не была готова принимать эту дрожь в число собственных слабостей – лихорадка не совладает с ней, хотя ей было трудно сейчас что-либо анализировать. Она чувствовала напряжение в мышцах, сильные головные боли от потрясенного ранее шока и бешеное беспокойство от недавней перепалки. Еще немного и ее командующий, человек, жизнью рискующий ради Эрена, погиб бы от ее руки, но, если бы не осечка, созданная пламенной речью Ханджи Зоэ, дрожащими руками пытающаяся удержать в узде Аккерман, она точно обезглавила бы Леви. Аффект, срубивший напрочь ее спокойствие и сдержанность, взял над ней верх, оседлав, словно непокорную кобылу, из-за чего стыд, сожаление, вина и отчаяние накрыло с головой Микасу. Она устремляется взглядом вверх: по стене вниз спускается на тросах капрал, задержавшийся самым последним вверху. И, когда до земли оставалось не более двадцати метров, до боли знакомый раскат грома оглушил каждого находящегося, ослепляя зеленой вспышкой и так угробленное зрение.       Появившаяся в непосредственной к ним близости непропорциональная плоть десятиметрового титана возникла явно по велению того звероподобного, решившего таким образом отдать честь за смутное поражение. Армин, отреагировавший почти молниеносно, оттолкнул в сторону Эрена, восклицая, что есть мочи: — Берегитесь!       А, когда в то же мгновение налившиеся красным белки титана устремились в капрала, до сих пор седлавшего стену, Ханджи громко изрекла: — Он под действием звероподобного!       В эту же секунду рука десятиметрового, напоминающая чем-то неуклюжего титана-обезьяну, замахнулась с редкой медлительностью, а уродливое лицо развернулось прямо к Леви. Капрал не дернулся, не поддался инстинктам самосохранения и не стремился упасть вниз для спасения, или совершить ловкий маневр: он только бездушно наблюдал за неуклюжей тушей, совершенно не желая бороться с ней. Микаса не сводила глаз со своего командира и, как только она ощупала взором его лицо, то поводья от бессилия упали – Леви не желал бороться. У него был единственный огрызок лезвия в ножнах, безучастная стойка и совершенно остекленевший взгляд. Эфемерность его вида впервые ввела кого-то в панику, а именно – Микасу, мозг которой точно травмирован от произошедшего: она совершенно не читала ситуацию, позабыв обернуться на своих товарищей. Аккерман видела только сцену, которую никогда прежде не наблюдала за капралом: обреченность. И потому, ощутив груз вины в его страдании, себя не помня, ринулась вверх. — Микаса! — кричат Армин с Ханджи. — Нет! — ревет Арлерт.       В эту секунду рука титана, находившаяся в нескольких метрах от силуэта мужчины, была устранена, разбившись о стену по левую сторону от капрала. Но человекоподобный уродец не отступал, заведя за голову свою вторую увесистую руку – Микаса успевает оттолкнуть своего командира в сторону, вложив свое последнее лезвие в его ножны, а после титанического удара смердящей плоти, она моментально огибает тело гиганта с помощью УПМ, заставая его врасплох со спины. Но десятиметровый замечает ее маневр краем глаза, оборачиваясь. Микаса не успевает нанести удар – ее несет в сторону от сильного толчка газа из баллонов, рука промахивается и лезвие впивается в плечо, с треском разламываясь. Она выпускает из рук привод: ей плевать. Совершенно безразлично, что случится, ведь главное – вина, жрущая ее изнутри каждый раз, когда она посматривала в течение часа на своего командира, так сгинет. Она сдалась, считая, что этим искупит свой грех, хотя даже не представляла, что станет думать об этом все это время.       Сильная рука сковала ее движения. — Совсем отупела, Аккерман? — гневно выпаливает ей в ухо капрал, обжигая нервным дыханием ее кожу.       Попутно он совершает идеальный разрез на шее гиганта, пытаясь между тем сдержать в болезненных тисках Микасу, в неудобной позиции задержавшись на жухлых плечах титана. В эту секунду его нога вновь терпит крах, заныв, и, он с силой прижимает подчиненную к себе, явно оставляя на ее теле тень от своей ладони. Микаса еле слышно стонет от причиненной боли и сжимает пальцами напряженное предплечье своего командора. После они резко падают вниз.       Характерный треск человеческих костей разрушил секундную тишину и было ясно, кто пострадал из этих обоих сильнее. Леви еле заметно пропустил на лице тень мучительной боли, но даже эта боль не позволила ему отпустить Аккерман, сильнее прижав ее к себе, будто бы опасаясь, что она помрет на этой чертовой багряной земле. Но тяжелый хрип выдает его с потрохами: он явственно чувствует режущую боль внутри своей плоти, сковавшая движения, что позволяет на секунду ослабить хватку на талии азиатки. Микаса перекатывается на землю. Она в порядке, только с пульсацией ноет лодыжка, до ужаса болит сердце и до безобразия бегают зрачки по телу ее командора. Она пытается подняться на ноги, но ее парализует. Еще немного и ее тело второй раз накрыло бы собой и так изувеченного капрала, но ее ловят обеспокоенные Армин и Эрен, не давая ей устойчиво стоять на земле, полностью взвалив на себя ее мучение в теле. Ханджи тут же подлетает к капралу и, встав на колено, приступает к детальному осмотру Аккермана. Тот раздраженно цыкает, попытавшись подняться с места, но болезненно искаженное в морщинах лицо позволило Зоэ насильно впечатать Леви обратно в землю.       Жан, пришедший с носилками, просит Конни о помощи. — Мать вас, — выругивается капрал, — оставьте меня в покое, чертовы отродья.       Ханджи хмурится. — У нас много потерь, — необычайно серьезно говорит она, констатируя факт налицо, — потому будь душкой, — добавляет следом, идя к повозке. — У тебя сломано ребро, потому придется… — Я похож на идиота? — раздраженно задает риторический вопрос Леви, раскрывая измученные глаза.       Прожигающим взглядом он точно хотел просверлить дыру в Ханджи, но вместо ее раздражительного лица (таковым оно казалось, когда она, то и дело, что выдавливала постоянный прищур от близорукости) с изувеченным под повязкой глазом, он встретил еще больше омраченную Микасу, меланхолично смотрящая на тяжело вздымающуюся грудь капрала, сдавленную ремнями. Вид ее печали пробудил некоторый укол совести в груди мужчины, который он предпочел проигнорировать.       Сам Леви не понимал, какие чувства вызывают в нем ее столь омраченное лицо, но знал, что это было точно не удовлетворение и не смех. Его несколько мутило, ведь, потеряв своего друга, их главнокомандующего, их капитального манипулятора, Аккерман чувствовал исключительное горе и слабый проблеск жара от редкой злобы, когда наблюдал зареванные лица своих подчиненных над телом их излюбленного друга, но, столкнувшись с полной катастрофой, творящейся в голове этой девки, вся неприязнь, поселившаяся в какое-то мгновение, иссякла. Леви сделал свой выбор, и он не был в пользу его главного союзника, а это только его вина, потому он не смел срывать озлобленность не на ком, кроме себя. — Микаса, — несколько озабоченно обращается к ней Зоэ, — поедешь в повозке с Леви.       Она хмурится, пытается самостоятельно встать на обе ноги, но ее вновь охватывает агония боли, из-за чего пальцы ее рук с усилием впиваются в юношеские плечи друзей. Леви, отмечающий сие действие, презрительно сомкнул брови на переносице, а после вновь затылком врезался в дерево повозки, не желая боле рассматривать идиотов, находящихся подле него. — Командир Ханджи права, — соглашается Армин, — если будешь упрямиться, то точно усугубишь травму. — Но… — Микаса! — кричит Эрен. — Не будь эгоисткой.       Капрал, явно с небывалым раздражением, презренно цыкает. — Прежде, чем кого-то отчитывать, Йегер, — флегматично начинает Леви, — проследи за своей идиотской натурой.       Некогда едкие слова Аккермана были привычными, но, когда они становились еще ожесточенней самой правды, это наводило усугубляющую смуту. Эрен издает животный рык, вырываясь из хватки своей сводной сестры, из-за чего та больно встает на собственную ногу, слегка прикрикивая. Арлерт взволнованно подхватывает ее за талию, помогая справиться с движениями. Жан хочет огрызнуться в сторону Йегера, но Ханджи оперативно взмахивает рукой: все замолкают. Хотя Эрен и был подавлен, тем не менее, это не мешало ему вести себя по-детски, совершенно не беря во внимание многие детали, упущенные им в данную секунду.       Йегер беспокоился за Микасу. Она волновала его не меньше, чем кто-либо еще, но подобная раздача самопожертвования никогда не впечатляла Эрена, потому, возможно, он злился обоснованно. Хотя Жан с презрением глядел в юношескую спину своего бывшего неприятеля, ведь брошенная им фраза была совершенно не к месту.       В это время, совершая слабые попытки в виде шагов к повозке, Армин помогает забраться в нее Микасе, поддерживая ее слабыми руками. Эрен же обиженным мальчишкой смотрел куда-то вдаль со своего коня, ожидая командования.       Все ехали в тишине. Только цокот копыт, ржание перепуганных лошадей и на редкость ледяное солнце говорило им о том, что они выжили. Округа была пуста: ни дичи, когда-то любившая эти края, ни губительного топота гигантов, когда-то ошивающихся на людской территории. Только вкус крови, резвящийся на языках, только запах пота и соли, только их сбившиеся дыхания, говорящие о все еще бьющихся девяти сердцах.       Изредка дергающееся как от укола тело капрала слегка поматывало из стороны в сторону, потому Ханджи постоянно сбавляла скорость лошадей, порой переходя на шаг. Леви же была чужда эта забота, и каждый раз он чувствовал себя все ущербней, но последней каплей стала Аккерман, все это время сидящая в углу их скромной кареты. Она неуверенно сняла со своей шеи шарф, сложив его втрое, и положила его возле изящных пальцев своего командора, одернув дрожащую руку. Капрал показал свой ожесточенный взгляд, впившись им в жаркий от ее тела красный шелк, опаливший его кожу. Рябящая зрение ткань только зудила его сознание, потому мужчина тяжело выдохнул, с усилием отложив в сторону ее заботу. — Следи за собой, Аккерман, — выплевывает Леви, когда из-за шума их не смогли бы расслышать.       Микаса будто наглоталась воды. Опустив в колени голову, она зажмурилась, пытаясь подавить ком горечи в горле. — Это единственное, что я способна пока предложить вам, капитан, — тихо говорит она, совсем неуверенная в том, что он расслышал ее. Но он отчетливо слышал все.       Небо выглядело печальным и на редкость радостным. Светлая печаль озаряла округу: меж дутых туч выливались золоченные ледяные лучи, со стороны стены Мария веяло осенью – там начался ливень, омывающий людские владения от прошедшей резни.       Отбросив взгляд с горизонта, Леви устремился им в Микасу. Теперь ее шея была открыта для его взора, чему он был как никогда рад. Заштопанное тряпье только пробуждало в нем брезгливое начало, потому он был несколько удовлетворен этим редким зрелищем. Возможно, это его шанс, чтобы навсегда снять с нее эти лохмотья, совсем не шедшие ее лицу, но гордость, которая уже была задета, протестовала. Он все еще ощущает шелк волокна, но это единственное, что смеет себе позволить. — Расстегни ремни, — твердо говорит Леви.       Микаса, кажется, его не слышит, продолжая буравить что-то возле своих ног. В какой-то мере капрал рад, что это прошло мимо ее ушей, но поистине капраловская натура требовала повиновения, порицая непослушание и отвлечение. Но он был не в той форме, не в том состоянии для раздачи указаний и не с тем настроем, которым обычно вдоволь резвился на передовой.       Выдыхая горячий воздух, клуб дыма струится вверх. Леви хочется выкурить несколько сигарет, испить спиртное и, сидя в неудобном кресле, читать книги, лишь бы к черту послать эту беспомощность, но сейчас он даже не может совершить нормальный вдох. «Поверить только, — рассуждает он, — четырехглазая действительно повержена, раз забыла расстегнуть ремни», – его рука тут же тянется к тонкой пряжке, с которой он не справляется, потому издает раздраженное ворчание, прикусывая губу. Микаса замечает его копошение невольно, когда поправляла прядь выбившихся волос, и тут же подается к нему, пытаясь как можно меньше шевелить пульсирующей ногой. — Я… — полушепотом говорит Микаса. — Позвольте.       Леви не убирает руки, все еще пытаясь справиться с застежкой, но та только перекручивается, доставляя ему еще больше дискомфорта, чем раньше. Отметив очередное перекошенное выражение лица Аккерман, он демонстративно закатывает глаза, отворачиваясь. — Валяй.       Жар ее пальцев пробудил несколько томящихся толчков в низу живота. Леви несколько смущает этот факт, потому списывает его на случайность. Девушка оперативно справляется с ремнями, отбрасывая их, и мужчине становится куда лучше. По крайней мере, его движения куда свободнее и ничего не давило на плоть, сжимая в сильных тисках диафрагму.       Бросив последний взгляд в Микасу, мужчина позволяет себе прикрыть глаза: дышать стало на редкость проще, а касания ее пальцев теплило гниющее нутро.       Не заметив, как погрузился в сон, Леви раскрыл глаза с еще большим раздражением, ведь после, как ему кажется, насильственного отдыха, да даже самого обыкновенного, плоть остужается, кости становятся еще чувствительнее, мышцы вновь сокращаются, напомнив о пройденном в суматохе времени. Сейчас именно это неудобство беспокоило его куда сильнее, чем ранее – ломило знатно и ребра, и коленный сустав, поврежденный еще месяцем ранее, и мышцы рук, до сих пор помнящие тяжесть отборных лезвий и собственного веса на тросах. Леви чувствовал все это, явно ненавидя собственное состояние еще сильнее, но это было и тем, что отвлекало его от постороннего аншлага: рукоплескал народ, даже видя неслыханные потери, а главное – пока никто не отметил отсутствие Смита. У горла капрала нарастает обжигающий ком, боль в сердце становится сравнимой с болью в ребрах, только если оно не выдержит, то Аккерман точно скончается на месте. Ему больно морально, потому он нежеланно разворачивается лицом влево.       Его лицо опалило чужое дыхание, жар чужой женской плоти опоясал его с ног до головы. Микаса беспокойно спала подле него. Ее волосы только и делали, что резвились на поверхности ее лица, когда она постоянно ворочалась в бреду, а как только ее розовые губы раскрывались, вызволяя томительный стон и неразборчивую болтовню, мужчина взволнованно сводил на переносице брови. Когда она спустила очередной стон и охапку таких еле разборчивых предложений, как: «Э-эрен… что с Армином?», «Нет… н-нет», «Я не хотела, капитан…», «Простите», – Леви, поборов адскую боль в теле, коснулся открывшегося лба девушки, точно не позавидовав ее состоянию. Температура была настолько высока, что моментально согрела ледяную ладонь Аккермана, потому он резко сменил ее на ладонь своей левой руки, пытаясь этим привести подчиненную в чувство. Набрав как можно больше воздуха в легкие, которые были бы способны до конца разбить треснувший свой каркас, капрал собирался обратиться к кучеру повозки в лице Армина Арлерта, но замер.       Голова не болела, как обычно это бывает при тряске, а потому Леви сосредоточенно устремил зрение в самые полы повозки. Запах чайного дерева и неизвестной ему травы забился в нос, а после щеку приласкала знакомая мякоть шелка. Она таки сделала свое дело. Забота… капрал нахмурился: чувство жалости в отношении себя он не мог терпеть больше всего на свете, хотя как никто понимал, что не эти чувства он вызывает в глазах своих подчиненных, но ничего не может с собой поделать. Аккерман пытается упрямо подняться торсом, но только получает адское жжение не только внутри, но и в рельефе мышц живота, сдаваясь, а после, явно отдавшись своевольному порыву Микасы, упал обратно, вновь касаясь ее жаркого лица ладонью руки. — Арлерт, — хрипло обращается к нему капрал, когда они покинули бешеную толпу.       Армин мимолетно разворачивается, замечая дрожащие руки своего капитана на лице подруги, и вновь с беспокойством обращается к дороге, сильнее сжав поводья в руках. — Да, сэр. — У Аккерман лихорадка, — сказал Леви.       Каждое слово давалось мужчине с особым усилием, точно как и телодвижения, но он не смел выпустить из своих холодящихся временем рук лицо Микасы, которой из раза в раз становилось от его прикосновений несколько лучше. По крайней мере, отмечает про себя Леви, она перестала дышать столь судорожно. — Командир Ханджи! — кричит Арлерт.       Зоэ оборачивается на собственное имя и, завидев поднятую руку юноши, выбивается из строя, задержавшись возле повозки. — В чем дело, Армин? — Командир… — Аккерман с дуру подхватила горячку, — нетерпеливо перебивает его капрал, представляя, как бы долго Арлерт толкал свою речь нынешнему командору, старательно подбирая слова.       Зоэ вздохнула. — Через пять минут мы окажемся возле замка, — говорит она, — за это время я решу, что с ней делать. — Стой, четырехглазая, — хрипит Аккерман, — как прибудем, мне нужно будет с тобой переговорить.       Ханджи смиренно кивает, вновь возвращаясь в строй.       К вечеру погода была еще более неблагосклонной. Кажется, со стены Мария их нагнала пора меланхолии с непрерывными дождями, чему не был рад Леви – это усугубит состояние Микасы, если они не поспешат и не доберутся до замка раньше дождей.       Уставшие деревья погружали в кромешную тьму их строй, накрыв его разбитой лиственной крышей от раскинувшегося над головами ненастья, а солнце в последний раз показалось из-за туч, окончательно скрывшись спустя минуту, – они медленно зашагали, и Леви завидел знакомую местность. — Капитан, разрешите обратиться! — пылко говорит Армин, въезжая на извилистую дорогу к замку. — Разрешаю, — кидает избитую фразу Леви. — Как… — он сглатывает, — как Микаса?       Леви вновь меняет правую руку на левую, которую тут же обжигает девичья кожа. К подобной боли, которую он испытывал каждую минуту, сменяя ладони, он быстро привык. — Без понятия, — отвечает он. — Бредить перестала, но пылает сравнимо с колоссальным.       При упоминании титана Бертольда юноша вздрогнул, напряженно подняв плечи. Он не помнит, как сожрал в облике гиганта бывшего товарища, не помнит, как за его жизнь бились друзья, и не помнит мелькнувшие воспоминания обладателя колоса. Армин чувствовал себя откровенно паршиво: он жив, а Эрвин Смит, тринадцатый главнокомандующий разведкорпуса, храбро пал в кровавом бою, ведя на верную смерть своих подчиненных во благо человечества. Неслыханно, ведь Армин Арлерт жив.       Леви сразу заметил напряжение в спине солдата, неровное дыхание, пытающееся одолеть поток слез, и нежелание оглядываться с беспокойством во взгляде на подругу, иначе бы стыд охватил его при первой возможности, когда взгляд поймает капрала.       Мужчина хмурится, ядовито ворча про себя, и набирает полную грудь воздуха. — Арлерт, — жестко обращается к нему Аккерман. — Д-да, капитан. — Вспомни и вбей себе в голову, черт возьми, что я сказал тебе в Шиганшине, — раздраженно изрекает он.       Арлерт глубоко кивает, не пуская на кожный покров слезы, хотя в глубине души он не знает, чем заслужил этот второй шанс взглянуть в незапятнанное кровью небо. — Д-да, капитан, — неуверенно вторит он. — Увереннее, Арлерт, черт тебя дери, — раздражается Аккерман.       Набрав полную грудь воздуха, Армин раскрывает рот: — Да, капитан! — чуть ли не крича, отвечает он. — Чертовы детишки, — ругается капрал, прикрыв глаза рукой. — Хорошая работа, Арлерт.       Он ничего не отвечает. Обжигающая слеза все же скатилась под неизвестную ему похвалу командора – это позволило поселиться уверенности в груди некогда хлипкого юноши.       Спустя минуту повозка замерла. Леви видит лес. Это, собственно, единственное, на что он способен обратить внимание без ломки в теле, потому довольствовался даже таким скучным видом. В тучах плескались птицы, явно не радуясь хмурости неба, а оставшиеся солдаты, носящиеся из стороны в сторону, заставляли капрала чувствовать исключительное раздражение. Сегодня он отметил еще один пункт, который раздражает его не меньше, чем грязные ботинки в доме – суета. Особенно она выводит, когда ты единственный, кто не способен принять нескромную роль в потоке этого безумства, оставаясь скучным наблюдателем. Именно, капралу было скучно.       Наконец, убрав с лица Микасы руки, мужчина прочувствовал томящуюся легкость в мышцах. Напряжение на кроткий миг отошло. — Жан! — кричит Зоэ.       Кирштейн замер против Ханджи. — Отнеси Микасу в отдельную комнату замка. — Есть! — отдает честь юноша.       Смущенная Ханджи роняет слабую улыбку, но, кинув взгляд в сторону, натыкается на тело главнокомандующего и падает лицом в пол. Подобного рода действие уже для нее привычное. Самое страшное то, с какой скоростью подобное негласное правило коснулось их обоих – Леви делал подобное действие у стены. Ее поведение отмечает и Аккерман, оторвавший взгляд от своей подчиненной. Вездесущая скорбь, о которой они оба никогда точно не задумывались, все же пробралась к ним. Ни Зоэ, ни Аккерман не представляли, что такой смертью падет их горячо любимый наставник, товарищ и друг. И, хоть Леви не видит сейчас воочию тело Эрвина Смита, он готов поклясться, что почувствовал, как оторвался от тела очередной трос, связывающий его с этим никчемным миром. Ханджи чувствовала то же самое. — Микаса, — говорит Жан.       Леви вновь отвлекается от своих мыслей, поворачиваясь в сторону Кирштейна. Зоэ удается сдержать поток слез, устремившись взглядом в солдат. — Мика-аса, — тянет юноша. — Да не очнется она, — цыкает Аккерман, взглянув на подчиненного как на идиота. — Бери ее на руки.       Жан смущенно отворачивается, но, взяв волю в кулак, все же притрагивается к девушке излишне нежно, вызволяя из повозки. Подобный выпад любовной лирики почему-то раздражает Леви, потому он закатывает глаза, не желая провожать эту парочку взглядом до самого замка. — В чем дело, Леви? — интересуется Ханджи следом.       Пока Арлерт возился с лошадьми, Йегер со Спрингером уже успели отнести на носилках Сашу, направившись к телу Эрвина Смита. — Что?! — резко выдает Ханджи.       Армин, Эрен и Конни с возбужденным выражением лиц разворачиваются к ним. Это отмечает Зоэ и, прочистив горло, нетерпеливо спрашивает: — Ты уверен?       Леви закатывает глаза, думая, что каждому сегодня выбило мозги, а после смотрит в лицо всех, кто замер возле них с интересом. Спрингер виновато двинулся к повозке с трупом, окликая Эрена, Армин же отстегивал от повозки лошадь нарочито ловко, но он был единственным, кому можно было доверить даже мировую тайну. Мужчина без стеснения продолжил: — Ты действительно хочешь, чтобы ее свалило воспаление легких в той дыре? — раздраженно парирует капрал. — Соберись, четырехглазая, — ворчливо упрекает ее он.       Зоэ вздыхает. — Справедливо, — нехотя соглашается она. — Но ты ведь понимаешь, что нельзя ее оставлять без наказания? — Отчеты, — раздраженно говорит Леви. — Она будет проверять твои отчеты под моим попечительством, а также писать их вместо меня первое время, — Зоэ с сомнением сужает глаз. — Черт дери, Ханджи, — обращается к ней Леви, — хочешь сказать, что осилишь составление и моих отчетов?       Она хмурится. — Меня, конечно, не радует подобная перспектива, — на выдохе говорит женщина, — ты буквально показываешь этим остальным, что неповиновение не порицается, — она придвинулась ближе к мужчине и тихо проговорила, — Микаса тебе бы глотку перерезала, не появись мы в последний момент.       Леви раздраженно вздыхает. Она права, но: — Ты действительно хочешь, чтобы она сдохла в карцере? — он смотрит на Зоэ из-под отяжелевших век и усмехается. — Тогда валяй.       Думая, что это очередной выпад раздражающего коротышки, женщина выжидает следующую реплику, но ее нет, потому она набирает воздуха в грудь. — А-а-а-а!       Ханджи в раздражении впивается пальцами рук в волосы, полностью растрепав прическу. Армин, заставший ее в подобном состоянии, неловко отворачивается, предпочитая не подавать вида, что заметил уязвимость своего главнокомандующего. — Следи за ней! — обреченно выпаливает она, сдавшись.       Подоспевший Кирштейн, явно бежавший прямиком из комнаты, замер возле Зоэ. Женщина, не привыкшая к столь трепетному вниманию к своей персоне, с непривычки неестественно выпрямляет спину. — Командир Ханджи! — она тут же разворачивается с безумным лицом, на что Жан удерживает изумленность собственного вида. — Микаса на втором этаже, в комнате напротив библиотеки.       Она кивает. — Жан, Армин, отнесите Леви к Аккерман, — бодро говорит она, — и вызовите врача.       Ближе к ночи вид Микасы был в разы лучше. По крайней мере, бесконечный бред оставил ее, дав право на отдых. На нее с некоторым волнением глядела Ханджи, стоявшая в изножьях постели Леви, но тут же взгляд женщины устремился к доктору, поднявшийся с места. — Когда хоронят Эрвина? — резко интересуется капрал.       Руки Зоэ невольно затряслись, из-за чего ее сердце болезненно сжалось. — Завтра утром.       Сердце Леви пропускает удар волнения, но он тут же сохраняет бывалое хладнокровие. — Я пойду.       Ханджи раздраженно ударяет по дереву постели капрала. — Н-но, мистер Аккерман, — возражает доктор, — в-вам нежелательно… — Мне плевать. — Леви! — выпаливает Ханджи. — В чем дело, Ханджи? — жестко спрашивает он. — Твоя гордость не позволит тебе сесть в инвалидную коляску, это, во-первых, — гневно отвечает она, — а, во-вторых, ты сильнее навредишь себе. Восстановление и так займет месяц, но это без учета движений с открытой раной.       Доктор поддакивает, не желая вступать боле в беседу. Леви же сильнее хмурится. — Ханджи, я… — Это не обсуждается, — обрывает она его. — Ты останешься здесь и это приказ.       Наступило молчание. Ни Зоэ, ни Аккерман не собирались спорить. Леви понимал серьезность ситуации и видел прямыми глазами скудную дилемму, но плевать ему на собственное здоровье: он должен отдать ему честь в последний раз. И, когда Леви все же желает в очередной раз возразить, Ханджи замирает у двери, сказав: — Прости, Леви, — еле слышно говорит она, — уверена, он бы понял.       Когда дверь за женщиной закрывается, капрал с редким импульсом совершает резкое движение рукой: с прикроватной тумбочки летит на пол стакан, глухо отлетая к стене. Адская боль прорезала мышцы, и мужчина, тяжело задышав, сгибается, пытаясь выровнять дыхание. Не так важно, какая травма, не так важно, в каком он состоянии, не так важно, где он находился – он всегда прощался с теми, кто боролся за него. А Эрвину он был должен, ведь именно он был тем, кто сказал ему взглянуть смерти в глаза и отречься от собственной мечты. Именно тогда он попрощался с ним, а Смит принял свою смерть, не смея мечтать об ином.       Леви ударяет тумбочку рукой, а после издает рык боли: сперло дыхание и с жжением заныло нутро. А после краем глаза замечает постороннюю дрожь, чертыхаясь. Как давно она не спала, он не знал, но чувствовал себя уже крайне ничтожно, а дело ведь не в переломе. Аккерман дает ей время на дезертирство или поднятие белого флага, но она продолжает притворяться спящей, вжавшись всем телом в постель. — Аккерман, — устало обращается он к ней, — как давно ты не спишь?       Она высовывает лицо из-под одеяла, дрожа все еще всем телом, и открыто выпаливает ложь: — С момента, когда вы бросили кружку, капитан, — еле слышно отвечает она. — О, — усмехаясь, говорит он. — Так я ее бросил…       Округлившиеся глаза Микасы сдали ее, да и не только это. Из-за лихорадки она вовсе почти не соображает, но даже без этого девушка порой не отмечает главного.       Смутным взглядом она очерчивает бледность лица своего командора, выглаженную хлопковую пижамную рубаху, оголяющая полностью перебинтованную грудь, и все тот же надменный взгляд, а после, будто бы осенив под этим взором ее саму, Микаса резко садится, сбрасывая одеяло. Ее сильнее зазнобило, в больной ноге застреляло, и девушка несколько пошатнулась в сторону, опершись на правую руку. Сорочка беспардонно оголила сливочное плечо, на которое невольно засмотрелся капрал, а после девушка схватилась за голову, пытаясь унять пришедшую тошноту и боль. — Почему я?.. — Посмотри только на себя, — комментирует капрал. — Ты бы сгнила там заживо.       Девушка непонимающе хмурится. — Но я ведь ослушалась приказа.       Леви раздраженно вздыхает. — Аккерман, по-твоему, сейчас ты продержишься с лихорадкой в карцере? — она непроизвольно качает головой. — То-то же. — И все же… — Аккерман, — раздражается он, — получишь ты свое наказание, только в себя приди к тому времени.       Она поправляет взлохмаченные волосы и с усилием смыкает колени друг с другом. Смущение одолевает ее, но больше всего она подвергается чувству сострадания, вновь меланхолично рассматривая пол.       Леви пытается принять сидячее положение, но у него не выходит, потому приходится только орудовать речью: — Ляг, Аккерман, — она не слышит его. — Аккерман, это приказ. — Сэр, — обращается она к нему.       Мужчина ощутил волнение в груди. Впервые она обратилась к нему подобным образом, что позволило ей привлечь его внимание. Леви смотрит на нее: не мягко, не ожесточенно, не вызывающе. Он в привычной манере крыл режущие внутри чувства, сохраняя бездушное выражение лица. Леви знает, что она хочет сказать, потому со всеми силами старается, чтобы ее слова не прорезали на его лице всем знакомую муку.       «Не смей извиняться», — говорит про себя Леви. — «Не смей...» — Простите.       Слеза скатывается по девичьей щеке. Помимо сегодняшнего дня, он боле не видел, чтобы Аккерман позволяла себе подобную роскошь. Эта хрустальная капля была сорвана от прогнившей за день вины, от бессилия и мольбы о прощении. Она как никто знала, что Эрвин дорог капралу так же, как и ей Армин, но, будь на месте Смита Эрен, она точно выбрала бы его, если бы только не выстрелила себе в голову прежде, чем сделать судьбоносный выбор.       Наблюдающий за ней Леви намертво сцепил руки в замок, не смея сказать что-то поперек. Ему не хочется слышать слова прощения, ведь это был исключительно его выбор, за который он был в ответе. Ему до глубины души жаль, что она несет его тяжкое бремя. — Ляг, Аккерман, — настаивает мужчина.       Подняв на него заплаканные серые глаза, она не видела гнев и не видела ту апатичность, которая привела к подобным чувствам Микасу. Она видела прежнего капитана, привыкшего скрывать свои чувства за маской приевшегося спокойствия, а в ту секунду нападения в самый уязвимый момент девушка готова поклясться, что видела истинное выражение лица своего командора. И укор совести вновь душит ее, заставляя всхлипывать. Резкая боль где-то в районе талии сложила ее пополам, из-за чего Микаса зажимает рот рукой, чтобы не разреветься в голос. Она не припоминает, когда в последний раз ей было так дурно, да и когда в последний раз она рыдала навзрыд от беспомощности. Все дни, пройденные в напряжении, махом сказались на ее психическом состоянии, блокирующий путь к заглушкам. Сейчас Микаса – открытая книга, суть которой можно понять, взглянув лишь на обложку.       Не понимая как, но капрал уже находился подле ног девушки, стараясь отбросить жжение в ребрах. Он пытается отследить ее взгляд, но она не позволяет, сильнее наклонив вниз голову, тогда Леви идет на радикальные меры, хватая ее за запястья, полностью обхватывая их дрожащими руками. Девушка совершает обрывистый вздох и попадается на глаза Аккерману. Из-за действия лихорадки Микасу сильнее потряхивает, и она раскрывает рот: — Я испугалась за вас, — признается она. — Подумала, что это моя вина… я виновата в вашем состоянии.       Леви хмурится. — Когда вы просто смотрели на то, как титан замахивается на вас, я подумала, что вы сдались.       Мужчина кротко кивал, пока она говорила, продолжая держать ее руки. — Укол вины… я почувствовала укол вины, но… — с ее глаз снова катится слеза, — я вряд ли смогла бы пережить смерть Армина, а это эгоистично в отношении вас.       Ее грудь тяжело вздымалась, а рыдания не прекращались. Леви понимал смуту ее переживаний, не видя в них ничего зазорного, только он откровенно завидовал подобному всплеску ее эмоций, вспоминая, что никогда не оплакивал смерть своих товарищей, боясь, что потеряет голову. Наверное, из-за этого он постоянно теряет тех, кто ему так важен. Но сейчас она оплакивала не смерть дорогого ему человека, а собственный выбор, осуждая себя за содеянное, хотя сама точно не смогла бы простить себе, что ничего не сделала, чтобы спасти Арлерта. Хотя бездействием занимался Леви, буквально почувствовав, как рушится мир под ногами.       Микаса, явно не думающая, что говорит это взаправду, наконец, поднимает взгляд на своего командора и, решившись, изрекает: — Еще я впервые подумала о ком-то, кроме Эрена… в ту секунду.       Спектр чувств охватил капрала. Он не может объяснить, что это за чувства, потому что никогда боле не испытывал ничего подобного, почему выражение его лица не сменилось ни разу, пока он наблюдал за ней, мягко держа ее руки. Он попросту не знал, как реагировать, а если и осознавал эту простую истину, отказывался всеми силами ее принимать, сохранив все то же выражение незаинтересованного лица. В то же время казалось, она сказала что-то неприличное, ведь иначе, почему он так волнуется? мужчина тяжело выдыхает, рассматривает красивое лицо заплаканной девушки и вновь закрывается, не пытаясь зарыться в глубины столь трудных в понимании для него чувств. Должно быть, все уже спят, рассуждает Леви, заглядывая в ее глаза.       Девушка аккуратно освобождается от хватки командора, обнимая свои плечи. Впервые она не думает о том, как там Эрен, из-за чего ей совестно. Чувства кажутся ей слишком непонятными и сложными, потому она не желает разбирать причину их появления, затухая. Микаса печалится, вернувшись в прежние трущобы собственных переживаний. — Простите, капитан, — вторит девушка, ложась обратно.       Леви гасит керосиновую лампу, но ему так и не удается заснуть в эту ночь.

***

      Несколько дней подряд Микасу лихорадило, из-за чего в их комнате то и дело, что расхаживал врач, заботясь о состоянии пациентки. Инцидент одного вечера, возможно, был даже не так важен ей, потому что она вовсе его не помнила, когда Леви время от времени прокручивал его у себя в голове, тем самым заработав удушающую мигрень. Но это, пожалуй, смогло отвлечь его от Эрвина, которого оплакивали несколько дней назад. Это позволило хоть как-то сохранить здравый рассудок, с которым по жизни ходит Аккерман. Это позволило ему продолжить движение дальше.       Последняя вылазка за стены показалась ему неудачной не только потому, что они потеряли Эрвина Смита, а потому, что Леви не смог исполнить свой долг перед ним, так и не прикончив звероподобного. Возможно, стыднее всего ему было бы признать это, ведь, как ему казалось, он сделал ровным счетом ничего.       Тяжело вздохнув, он откидывается на подушку. Хоть он и ослушался наставлений Зоэ и врача в день осмотра, поднявшись к истеричной Микасе пятью днями ранее, сегодня ему было много лучше. Боль в теле не была сравнима с неприятной занозой, которую пытаешься достать в течение часа, да и дышать выходило в сравнении с прошлым безболезненно. — Вы в порядке, мистер Аккерман? — волнуется мужчина средних лет, отворачиваясь от Микасы. — В полном, — хрипло отвечает он.       Старик боле не вмешивается, убрав со лба девушки высохший лоскут ткани.       Призадумавшись и ненароком рассмотрев вдоволь мягкие черты лица исхудавшей Аккерман, Леви вспоминает ее слова. «Значит, таким я выглядел», — огорченно тянет его внутренний голос. Чтобы лишний раз не впасть в пасть безумным доводам, он с силой сжимает пальцы, приводя себя в чувства.       Прошло пять дней с той вылазки. Прошло четыре ночи с откровения безумной Аккерман. Все это время ее лихорадило и только сейчас ее состояние считается стабильно приемлемым, но даже так она ничего не ела, о чем говорила ее слишком белесая и обтянувшая с силой кости кожа. За эти дни она только несколько раз притрагивалась к пойлу, видимо, в моменты, когда дышать становилось хуже, и она непроизвольно раскрывала глаза, точно не помня даже этого, но после вновь сваливалась без сил на подушку с новой волной холода, принесшая это за собой скользнувшая внутрь вода. Говорят ведь: дураки не болеют. Хоть Аккерман не являлась настоящей идиоткой, все же ее действия порой могли приписываться к полной деградации мозга: непослушание, презрение, своенравность. Только из-за этих пунктов капитан имеет полное право вышвырнуть ее за стены разведкорпуса, ведь никто боле не смеет допустить себе подобное своеволье в отряде, но исключительная сноровка, точность действий и порой особенно нужная опека над Йегером спасает Аккерман от вылета из рядов солдат. Леви признает даже то, что единственным, кому суждено выжить без особых усилий возможно лишь им обоим. Видимо, все дело в их фамилии, клеймом на теле и в голове отпечатавшая весь алгоритм их поведения, хотя самому мужчине с тяжестью удалось признать в ней свою дальнюю родственницу. Но, к его ужасу, принятие вышло до безобразия скверным.       Взор Леви порой непроизвольно блуждал по беспокойному лицу Микасы, а после он сонно спускался им по оголенной тонкой шее вниз, огибая судорожно вздымающуюся грудь. Чувствуя некоторое давление и неопределенную слабость, мужчина сглатывает, впервые обратив внимание к книгам, принесенные ранним утром Зоэ.       Беспорядочно сложенная стопка отсыревших томиков напоминала ныне руины исторической башни, разваленной атакой Имир. Подобный вид выводил Аккермана не меньше, чем пыльное вокруг него пространство, но притрагиваться к редчайшей макулатуре он не собирался – все это принадлежало Эрвину. Книгами, которые бывший главнокомандующий кропотливо выуживал или из вылазок, когда приходилось укрываться в брошенных домах беженцев, или в подземном городе, куда заглядывал крайне редко, или в секретной библиотеке отца, из которой удалось вынести все самое интересное и животрепещущее сознание, он сильно дорожил. Исписанные страницы о неизвестном, находящемся по ту сторону стен, о совершенно фэнтезийном и невероятном: книги о надежде и разрушении людского рая. По иронии судьбы Эрвин Смит создал из рассказов явно надравшихся зевак явь: рай повержен – разрушение вступило в силу. «Эрвин», — с печалью рассуждает Леви, — «ты так и не дожил до разгадки своей маниакальной мечты, умирая с ней на губах, когда я столкнулся с ее зарождением, ничего никогда не желая».       Действительно, жизнь капрала не имела должного смысла, когда другие живут ради чего-то. И вот, очередная жизнь, лелеющая и сеющая в детские годы надежду о мире по ту сторону стен, оборвалась, оказавшись от правды на расстоянии нескольких километров. Леви же продолжал жить.       Очередной тяжелый вдох вновь спровоцировал врача, обернувшийся с некоторым беспокойством во взгляде. — Переживаете на ее счет? — задал он нескромный вопрос.       Сказать, что Аккерману слышать столь вздорное предположение из уст неизвестного человека было несколько неловко – ничтожно, ведь можно описать более подробно хлынувшее раздражение вслед за этим вопросом, но он не мог отрицать того, что действительно беспокоился об этой девчонке, учитывая ее безумное состояние.       Решив сыграть вслепую, Леви непонимающе сводит брови, намеренно сильно сужая разрез глаз. — Что? — незамедлительно бросает он.       Старик смущенно отводит взгляд, вновь приковав его к Микасе. — Это естественно – волноваться за жизни своих солдат, — неохотно отвечает Леви, выбивая из себя чеканную реплику. — О, — протягивает любопытный собеседник. — Извините. Надумал невесть чего…       Никак не среагировав на достойное признание врача, Леви задумывается. Состояние Аккерман из ряда вон выходящее, особенно учитывая, что она не в карцере, как должно следовать отчетности Ханджи, хотя положение девушки им только на руку. Но даже без этого он беспокоился не только за обессиленное состояние подчиненной, но и в целом за ее сознание, выдающее самые невероятные умозаключения, вводящие мужчину в неуютное смятение. Хотя даже с этим ему трудно определить окрас подобных переживаний, учитывая, что эта молчунья нередко выводила его из себя, несколько раз на дню нарушая устав. От этого, видимо, Йегер для капрала стал очередной зудящей занозой в пальце, от которой иногда хотелось избавиться более радикальным методом, когда осознаешь последствия. Порой раздражение стихало, когда капрал проводил большую часть времени в комнате за отчетами или чтением книги, если доводилось провести это время в одиночестве и без нагруженного графика днем, но более часто он вскипал, наблюдая одну и ту же картину изо дня в день: несущаяся на всех порах Аккерман к бесполезному и обессиленному Йегеру, совершенно не пытающийся пораскинуть мозгами. Микаса пеклась исключительно за постоянно взмокшую задницу до ужаса безалаберного братца, когда не раз сама могла лишиться жизни, что ее никогда не заботило, потому последняя выходка относительно его самого, Леви Аккермана, потрясла в какое-то мгновение нутро командора. Одно дело кидаться на женскую особь, Райнера или Бертольда, представляющих реальную угрозу горячо любимому для ее мира Эрену, а другое – рисковать ради того, кто полностью готов был спасти Эрвина, а не ее друга, кто постоянно упрекает солдат и кто принимает грубость за чистейшую милость, не считая нужным ободрить кого-то более гуманным способом.       В этот момент он еще раз убедился, что озлобленность и излишняя раздражительность в сторону Микасы со стороны Йегера несколько оправдана. Она излишне опекает его натуру, не давая элементарно самостоятельно совершить вдох, делая его еще больше неприспособленным к этому миру. Но вместе с этим Леви понимал ее чувства – Йегер тот, кто спас ее. Мозг естественным образом расценил его как единственную мишень, о которой как никогда нужно заботиться, не рассматривая никого вокруг себя. Попросту чувство привязанности, долга и страха лишиться столь важного для нее человека, не бросившего в самый печальный день, сравнимо для Микасы Аккерман со смертью. Маниакальная забота и истеричная зависимость – прямой путь разрушения Микасы Аккерман. Капитан почувствовал жалость к ней, ведь жить в постоянном страхе остаться одной – самое худшее чувство на этом свете, потому мужчина выбрал более безболезненный способ существования.       Как только Леви устало потирает глаза, раздается несколько учтивых стуков в дверь. Без ответа гость проходит внутрь.       Это была Ханджи. Со дня их последней встречи, не считая утра, когда капрал был просто не в состоянии видеть кого-то и опрокидывать и пару фраз, прошло уже порядка четырех дней. Он не видел ее с оглашения похорон Эрвина и с того дня женщина стала выглядеть куда истощенней обычного. Горы отчетов разом свалились на ее голову, а с потерянным глазом, один из которых скрыт за повязкой, проводить детальную проверку ей было в разы тяжелее, чем раньше. Леви предположил, что исследовательская деятельность затянулась, если не брать в учет дневник Гриши Йегера, который, должно быть, давно отдан как важная улика и разгадка человечества для рассмотрения даты военного совета. Но, что еще хуже – исследовательской деятельности вовсе могло больше и не наблюдаться, потому что Зоэ сейчас не в том положении, чтобы заниматься некогда любимым делом, лишившись, как и Леви, не только спокойствия, но и опоры. Она потеряла Моблита, потому израненное сердце женщины как никогда прочувствовало толчки наихудшей моральной боли.       Врач, зорко отметивший ситуацию, захватил ведро и тряпку, направившись к выходу. Ханджи лишь обменялась с ним парой фраз, поинтересовавшись о состоянии Микасы, а после утвердительно кивнула, разрешая покинуть комнату. После она села на стул, уставившись на Аккермана. — Стоит сменить обращение на двуглазую, — саркастично изрекает Леви.       Ханджи усмехается, поправив очки. — Смотрю, тебе лучше, — отмечает женщина. — Я рада.       Леви кротко кивает.       Не нужно много ума, чтобы понять, о чем она. Конечно, здоровье Аккермана беспокоит ее не меньше, но его психическое состояние для Зоэ было важней. Особенно, когда все на взводе. Хотя, то же может сказать о ней и сам капрал, как никогда ощущающий беспокойство за израненное сердце давней приятельницы. Только в отличии от Ханджи, мужчина более черств, взяв начало своей колкости прямиком из неприглядной молодости. — Выглядишь дерьмово, — комментирует Леви.       Ее лицо вновь прорезает мягкая улыбка. Подумать только – забота капрала выглядит именно так и никак иначе. — Ну, зато не могу похвастаться изоляцией! — бодро подмечает она, отлавливая хмурый взгляд своего приятеля.       После недолгой паузы, капрал задает неприятный для них обоих вопрос: — Зачем ты принесла мне эти книги?       Ханджи взволнованно отворачивается к тумбе, огибая взглядом неровную стопку.       Сначала она несколько уклончиво оглядывает каждый корешок, а после уверенно достает одну из книг, прокручивая ее в руках. По меньшей мере, здесь было пять небольших рассказов, которые можно прочитать за день без особых усилий. Раскрыв книгу на первой странице, она печально улыбается, а после, как ни в чем не бывало, кладет ее на место, выдыхая. — Я прочла их за день, — говорит она. — Решила, что тебе захочется сделать нечто подобное.       Леви устало трогает переносицу. — Давай прекращай это, четырехглазая, — говорит мужчина.       Ханджи сжимает руки. — Ты не одна, — добавляет он следом, отмечая нездоровый блеск в ее глазах. — Я, конечно, паршивый собеседник, — признает Аккерман, — но, на мой взгляд, всегда терпеливо выслушиваю твои фанатичные доводы, — добавляет он. — Продолжай заниматься тем, чем хочешь.       Легкую дрожь в руках ей вышло угомонить только после того, как она уложила их в покое на коленях, изредка сжимая плоть. Она не одна. Простая истина, которую успела позабыть, но даже с этим боль от утраты никуда не подевалась. Стало только несколько легче.       Женщина вздохнула, пытаясь отогнать хлынувшие слезы. У нее это выходит спустя минуту, прежде чем она заговорила вновь. — Заседание штаба состоится послезавтра, — бросает она.       Леви хмурится. — Закончила отчеты?       Ханджи мотает головой. — Сам понимаешь, какую весть они прочли.       Мужчина тяжело выдыхает. — И не поспоришь, — раздражается он. — Что с Йегером? — невзначай интересуется капрал.       Зоэ почесала затылок, а после задержала у подбородка руку. — Армин ведет за ним отчетность, — задумчиво говорит женщина. — У Эрена возникли воспоминания отца.       Леви кивает. — Его присутствие необходимо на заседании, — удрученно изрекает мужчина. — Отложи его десятидневное заточение.       Женщина вздыхает. — Слишком снисходительно ты обошелся с этими двумя, — упрекает его Зоэ.       Взгляд Леви мельком касается умиротворенного лица Микасы, а после он вновь устало переводит его на Ханджи. — Арлерт, думается мне, считает, что тоже заслуживает наказание. — Давления от Флока ему хватает, да и не виноват он.       Леви незамедлительно соглашается. — Что ж, — на выдохе Ханджи поднимается с места, подпирая стул к подоконнику. — Оставляю тебя на произвол судьбы. — Эй, четырехглазая.       Ее взгляд устало ложится на избитое выражение лица Аккермана. — Попроси кого-то убрать это из комнаты, — он указывает на книги Смита, — и принести листы для отчетов, — просит он.       Зоэ кивает и задерживается возле двери, оборачиваясь. — Послезавтра утром меня будут ждать в Митре, — говорит она. — Отправимся имеющимся составом, но без вас.       Леви только кивает, не смея боле ее задерживать, и, не издавая больше ни звука, Ханджи выходит из комнаты, когда обессиленный мужчина остается один на один с опустевшей за эти дни головой. Сдаваясь, он потихоньку расслабляется, погружаясь в глубокий сон.

***

      Микаса стала полностью функционировать уже на шестой день, когда симптомы лихорадки потихоньку стали сходить. Отметив отсутствие капрала, она непроизвольно задается вопросом: как он в таком состоянии смог элементарно подняться? но девушка явно не подозревала о количестве времени, проведенного взаперти собственного тела. Первоначально Аккерман не отметила даже убийственную слабость мышц, излишнюю худобу и расфокусированное зрение, потому достаточно бодро сбросила с себя одеяло, рывком сев на край кровати.       Эрен, Эрен, Эрен… голова Микасы была до ужаса чугунной, но это не мешало думать ей о главном: Эрен.       Взглянув на слегка небрежно заправленную койку своего нежеланного сожителя, ее неожиданно осеняет трогательная истина произошедшего. Девушка импульсивно подрывается вперед, пытаясь резво преодолеть расстояние до двери, но ее тут же сносит с ног, когда она пытается устойчивее задержаться на ногах. Коленки подкосились молниеносно, сваливая ее с болью на пол. Пульсация в лодыжке не позволяла даже шевельнуться, а следом в голове прокатился протяжный вой, заглушив острую боль в коленях. Микаса не могла даже представить, что ей настолько плохо. Оглянувшись назад, она заметила костыли, будто бы неприглядным дополнением к комнате пришвартовавшиеся к ее постели. Но даже если она и была уверена, что они предназначались ей, брать их не стала, посчитав лишней тратой времени. Решив полагаться на свои силы, она, на пошатывающихся ногах, которые еле держали ее обессиленное тело, преодолела порог комнаты, оказавшись в коридоре. Дверь напротив, где располагалась небольшая библиотека, была раскрыта, и Микаса увидела Ханджи, которая что-то небрежно выискивала в одной из книжек. Подорвавшись с места, она вновь резко ринулась вперед, упав при входе.       Озабоченный взгляд Зоэ не сразу переметнулся в сторону развалившейся на ледяном полу девушки. Главнокомандующему потребовалось около двух минут, чтобы сосредоточиться, а когда она потянулась за стопкой книг, находящихся левее от нее, то в полной мере разглядела дрожащее тело подчиненной, все пытающейся подняться с места.       Ханджи несколько взволнованно приподнялась со стула и ринулась к Микасе, пытаясь помочь ей устойчиво встать обратно на ноги, с усилием придерживая ее за локти. — Микаса, тебе нельзя подниматься, — обеспокоенно говорит женщина, все еще возясь с ее непокорным телом. — Командир Ханджи! — охрипшим голосом лепечет девушка, сдерживая слезы. — Что с Эреном?       Зоэ действительно ожидала подобную выходку Аккерман, потому не стала строить удивленное выражение лица. Она только аккуратно выдвинула стул мысом обуви, стоящий в непосредственной к ним близости. — Он под стражей, но с ним все в порядке, — уверяет ее женщина, усаживая за стол. — Что? — вспыхивает девушка. — Но…       Незамедлительно главнокомандующий ставит против девушки стул, на котором она находилась ранее, присаживаясь на него, и обеспокоенно смотрит на взволнованное лицо собеседницы. — Микаса! — Ханджи заботливо кладет руки на ее плечи. — Успокойся, прошу тебя.       Девушка сжимает губы.       Значит, единственной, кому удалось избежать наказания, была она, с досадой подмечает Аккерман. Нутро перетянул еще один узел вины, плотно стянувший низ живота, и девушку заметно замутило. Она приложила к лицу ледяные пальцы, пытаясь совладать с собой, но ничего не выходило, потому ей приходилось с непосильным трудом сохранять бывалую уверенность лица.       Отметив ее некоторую сосредоточенность, Ханджи мягко отстраняется. — Так-то лучше, — выдыхает женщина. — Микаса, тебя лихорадило пять дней.       Девушка недоверчиво хмурится.       А после Ханджи с явным смятением рассуждает, стоит ли ей рассказывать о разговоре с капралом. Спустя время она решается, перебирая пальцы рук в волнении. — Признаться, я была готова отослать тебя вместе с Эреном из-за строгого выполнения устава, но Леви заверил, что тебе станет только хуже, — обреченно признается Зоэ.       Микаса несколько поежилась. — Если говорить откровенно, я точно бы прибегла к подобным мерам, — выдыхает женщина, — но так бы ты с вероятностью в девяносто процентов погибла в сыром помещении, — рассуждает она. — В этом заслуга исключительно Леви. — Капитан?.. — тихо интересуется девушка.       Ханджи кивает.       Взволнованное выражение лица Микасы сразу проявилось. Она до сих пор в мельчайших подробностях помнит, как приставила лезвие к горлу командора, не жалея сил надавив на клинок, отметив уязвимую слабость его тела. В тот момент, если бы не Ханджи, то Микасу уже осудили бы на трибунале, не скрывая озлобленность и презренность на чужих лицах. Обреченный взгляд мужчины до сих пор стоит в ее голове, когда она невольно вспоминает о своем командоре, пропустив укор совести меж своих ребер. Сердце неприятно заныло, и она сама заволновалась.       Виновато понурив голову и сжав дрожащие руки, девушка все еще пытается принять услышанное, но ничего, кроме несогласия, она не чувствует. Но как бы не хотелось протестовать, этим она не добьется ничего, потому ей оставалось только покорно внимать, чего никогда не наблюдалось за ней ранее. — Но… — подает голос девушка, — как же тогда… — После полного выздоровления помимо тренировок капрал распорядился передать тебе проверку отчетностей под его попечительством, — объясняет женщина.       Приложив к подбородку руку, Ханджи призадумывается. — Я, конечно, вижу твое состояние, — рассуждает она, — оно не лучшее, — констатирует следом, — но сомневаюсь, что Леви способен долго держать в руках перо, потому… — Я сделаю! — уверенно выпаливает девушка.       Зоэ улыбается, мягко кладя на ее голову руку. Спустя минуту она делает серьезное выражение лица. — Эрена завтра выпускают по приказу Леви. Все же, он должен присутствовать на слушании.       Жажда встречи вспыхивает в глазах Микасы. Ей, как истинному подростку, хочется успеть быть и здесь и там, но обреченность собственного положения не позволит ей и шага ступить куда-то наружу. — Эрен, — взволнованно проговаривает девушка. — Командир Ханджи!       Ударив руками по столу и незамедлительно поднявшись, Микаса тут же болезненно усаживается обратно. Головокружение сразу охмелило ее взгляд. Она выглядела паршиво и до чертиков болезненно, потому ни один здравый человек не пустит ее разгуливать по улицам города. — Микаса, я понимаю твои чувства, — мягко говорит Зоэ, беря за руку девушку, — но порой приходится следовать велению разума, а не сердца.       С силой сжав губы, она отворачивается. Ей не хочется соглашаться, но Зоэ была права. Состояние Микасы было не самым лучшим, потому любое неблагоприятное погодное условие без труда скажется на ее здоровье. Она понимает это, но беспокойство об Эрене перехватывало дыхание, требуя неповиновения, но, кто бы знал, что сил сейчас у нее ничтожно мало. Ничего не нашлось для возражений, хотя девушка судорожно искала то, что бы подействовало на решение главнокомандующего, но даже с таким усердием на больную голову мало что приходило здравого.       Завидев то, как Микаса металась, с горечью принимая поражение, лицо Ханджи тронула улыбка. Возможно, последняя ситуация повлияла на мироощущение ее подчиненной, просто пока одно резко наваливается на другое, не давая прийти в себя после недавнего удара, совладать с диссонансом в голове ей будет первое время несколько сложно. Да и всем им нелегко после этой вылазки.       Всем было тяжело. Но, возможно, груз сильнее всего чувствовался теми, кто не позволял себе показательное отчаяние, справляясь с этим в одиночку. Для Ханджи находиться в этой библиотеке до дрожи в конечностях трудно, и, если она не вспоминает здесь Смита, то Моблит волей-неволей, но возникает в ее памяти, вызывая жуткую мигрень от подавления собственных эмоций. Его обугленный труп так и не был найден, что, возможно, в какой-то степени хорошая новость для женщины, хотя, она уверена, что тот погиб в агонии, раз за разом принимая горящие щепки, с лязгом накрывающие его беспомощное тело.       Тень печали охватывает женщину, и она сжимает в кулак руку.       Ослабленное, прямо как и все они, солнце протискивается сквозь припыленные шторы. Было заметно, что отсутствие капрала напрямую влияло и на состояние их убежища. Из-за всюду разложенных книг нетрудно догадаться, что Ханджи проводила здесь дни и ночи, забываясь за разными рода страницами, упиваясь ими, будто отсыревшие листки были последней спасительной шлюпкой в этом жестоком мире. Будь рядом Леви, комната выглядела бы иначе, да и сама Зоэ точно была бы не столь изнеможенной и навеки потерянной. Когда у главнокомандующего подобный цвет лица, то дух остальных невольно меркнет, как бы сильны они не были.       Под лучами солнца Микаса вспоминает Армина. Она уверена, что он в порядке, но обреченное на муки лицо так и не давало покоя переживающей Микасе, хотя, с другой стороны, как только она могла бы позволить ему погибнуть?.. события шестидневной давности врезаются в ее сознание неприглядными брызгами и перед глазами встает омертвевшее тело Армина. «Еще бы немного», — с ужасом возникает в голове Аккерман. — Я принесу тебе костыли, — разрушает тишину Ханджи, подрываясь с места и тут же врываясь в комнату напротив.       Она вернулась спустя секунд тридцать, никак, кажется, не обратив внимание на отсутствие капрала. Аккуратно подавая костыли, она помогает следом подняться девушке на ноги. И хоть Микаса выглядела измученно и неуклюже, она старалась держать планку элитного солдата, сквозь удивительную усталость продолжив стоять на ногах. — Помимо меня и Леви, здесь находится Саша с Конни, — Микаса кивает. — Ты можешь воспользоваться душем на этом этаже, — видя, что Аккерман желает возразить, Ханджи вскидывает руку. — Микаса, тебе как можно быстрей нужно восстанавливаться, понимаешь?       Девушка с усилием кивает. — Есть, — отвечает она.       А после задумывается: где ее командор? Вопрос невольно слетает с ее губ раньше, чем она успевает подумать. — Где капитан?       Ханджи невольно цыкает. — Этот… — озлобленно процеживает сквозь зубы Зоэ, — его ничто не может сдержать. Не удивлюсь, если он после моего ухода в первую ночь же поднялся с места.       Щеки Микасы внезапно алеют, пятнами покрыв весь кожный покров. Она аккуратно касается щекой оголенного плеча, чувствуя непомерный жар, а после Ханджи обеспокоенно кладет на ее лицо руки. — Еще плохо? — интересуется она.       Аккерман тут же отнекивается, не понимая столь неожиданной реакции, уверенно продолжив держаться на ногах. — К слову, врач сегодня отсутствует, потому, в крайнем случае, зови меня, — между делом бросает Ханджи, присаживаясь обратно за стол. — Прими душ, пока в состоянии.       Микаса глубоко кивает, выходя из библиотеки, попутно прикрывая дверь.       Ее слегка потряхивало, чему причина не была установлена. Возможно, дело в застывших мышцах, которые с трудом удерживали ее каждый раз, когда Микаса делала шаг, или дело было вовсе в другом, необъяснимом для нее. В любом случае, необузданное ранее чувство стыда несколько отрезвило сознание, потому муть, с которой она проснулась, отошла на второй план. Хоть ей было невыносимо душно, она продолжала считать, что ничего не произошло, удивительно игнорируя мелькающие блеклые картинки в своем сознании.       Двигаясь по скрипящим половицам, она изредка думала об Эрене. Тревога за его жизнь и беспокойство о его состоянии наводили ненужную панику, потому сердце Микасы пропускало огромное количество ударов в секунду. Должно быть, с ним действительно все в порядке, но почему же сердце так сильно колотится? тяжело выдохнув, Аккерман замирает против двери и, с уверенностью надавив на латунь блестящей ручки, толкает ее вперед.       Взлохмаченный капрал, старательно пытающийся перевязать плотным бинтом свои ребра перед запотевшим зеркалом, застал ее врасплох. На Микасе зарозовели щеки, а после, не теряя самообладания, она несколько взволнованно взглянула на мужчину воочию, рассматривая неуклюжую перевязку. И хоть она и раньше видела оголенных друзей, все же, отмечать в подобном беспорядке капитана ей было несколько неловко, из-за чего беспокойно билось в приступе сердце. Леви же много позже обратил на нее свой раздраженный взгляд, пока он старательно пытался закрепить где-то конец ткани, правда, у него ничего не выходило, потому то и дело изо рта вываливалось бесконечное ворчание, которое вводило в смятение Микасу.       Когда капрал заметил ее присутствие, то резким движем головы убрал взмокшие волосы в сторону, взглянув на подчиненную. — Вам помочь, капитан? — поинтересовалась Микаса, зависнув на пороге комнаты. — Позаботься о себе, Аккерман, — выпаливает мужчина, рассматривая открывшиеся разодранные колени девушки. — Совсем идиотка?       Она непонимающе смотрит вниз: кожа с коленей свисала стружкой, кое-где образовались небольшие кровоподтеки, а на них показывались крупицы грязи. Пока она рассматривала изуродованные ноги, о раковину зазвенела жестяная коробка, привлекшая внимание Аккерман. Подняв голову, девушка уже видела, как Леви доставал вату, спирт и свежие бинты, раскладывая их на крышке аптечки, а после, развернувшись с раздраженным видом, взглядом указал на медикаменты, продолжив заниматься импровизированной перевязкой.       Прикрыв в очередной раз за собой дверь, она медленно ковыляет к раковине. Шевеление капрала подле нее приводит девушку в неизвестное волнение. Леви судорожно дышал, все пытаясь совладать с бинтом, отчего множество раз раздражался. Сама Микаса же поглядывала на него в отражении зеркала, никогда боле не видя такого озабоченного командора. Отчасти ей нравилась эта секунда, проведенная подле него: нечто интимное и непозволительное для них обоих, но они одновременно не в том положении, чтобы противиться друг другу. Да и не хотелось.       Любование Леви Аккерманом могло бы и затянуться, как невольно отметила про себя Микаса, но, как только он словил ее взгляд, чтобы в очередной раз проверить неопытную работу, мужчина сузил глаза, несколько удрученно переведя взор с ее глаз чуть ниже. Заметив ее девственное смущение, которое ранее никогда не подмечалось, он вновь обратился к собственной работе.       Руки, некогда намертво вцепившиеся в дерево костылей, теперь ослаблено покоились на них от проявившегося жара. Пытаясь как-то отложить в сторону неудобный костыль, Микаса борется с судорогами в ногах, но у нее никак не получалось сосредоточиться, все время чувствуя, как подкашиваются в бессилии ноги. Мужчина раздраженно выдыхает. — Аккерман, обопрись о раковину, — говорит он.       Микаса следует указанию, но даже так ей было до ужаса тяжело устоять на ногах. И когда она в очередной раз пошатывается, Леви с прежней силой обхватывает ее талию. Левый бок неприятно заныл. — Прошу прощения, капитан, — цедит девушка, продолжая дрожать телом. — На кой черт ты вообще сюда пришла, если толком на ногах устоять не способна? — раздраженно интересуется он, подавая ей отложенный в сторону костыль.       Как только Микаса неуверенно приняла его в руки, Леви отстраняется, вновь недовольно оглядывая проделанную работу. — Я собиралась принять душ, — отвечает девушка. — Аккерман, — обращается к ней Леви, накидывая поверх бинтов рубашку, — попроси у кого-то помощь, а не строй из себя невесть что.       Микаса виновато опускает взгляд.       Когда несколько нижних пуговиц скрыли очертание его торса, мужчина следом пригладил руками волосы. Микаса искоса взглянула на его красивые очертания лица, полностью открывшиеся из-за убранной прически, и невольно смутилась, когда Леви поймал ее заинтересованный взор.       Эти метания взглядов точно не закончатся, пока один из них не покинет комнату, потому Леви позволяет себе эту роскошь первым, огибая сжавшуюся девушку. — Я прикажу подняться Браус, а ты постарайся здесь не свалиться, — томно проговаривает он.       Когда Леви уже раскрыл дверь, Микаса довольно резко оборачивается, спрашивая: — Вы сами в порядке, сэр?       Мужчина несколько взволнованно замирает. Он не смотрит в ее сторону, только сильнее сжимает дверную ручку, ощущая ломку в ребрах. Леви чувствовал себя в какой-то мере уязвимым.       После недолгого молчания он отвечает: — В полном, — оставляя ее одну.       Микасу потряхивает.       Жар с щек потихоньку спустился вниз, опалив шею, а после ее заштормило, отчего девушка теряет равновесие. Она, насколько это возможно, аккуратно присаживается на пол, пытаясь сосредоточиться, но все было безуспешно. Ее командор не выходил из головы, потому девушка обеспокоенно сжала в руках полы сорочки, изминая ткань для приобретения покоя, но это только сильнее заставляло ее смущаться.       Кристальные капли воды, красиво льющиеся вниз по его лицу. Спокойное, и в то же время бесчувственное выражение глаз, иногда замечающие встревоженный взгляд Микасы. Некогда хриплый голос, в привычной манере выпускающий колкие фразы с уст. Капрал Леви, шестью днями назад которого она чуть не прикончила. Тяжело вздыхая, девушка пытается подняться, но ноги не слушаются. Спустя три минуты в дверях слышится взволнованное шевеление. — Микаса? — робко спрашивает женский голос. — Мика-аса! — навзрыд тянет Саша, вешаясь на шею к девушке.       Браус, уже здоровая и полная жизненных сил, больно сжала в тисках приятельницу, зарыдав ей в ухо. Опешившая Аккерман только позволяла себе безучастно восседать на полу, пока девушка не успокоится, вдоволь наластившись подобно домашнему псу. Заметив облегчение, резко сцедившееся вместе с ненужными доводами, Микаса сразу осознала, какого рода оно было: она рада, что Саша жива. Какой бы не была эта безумная девушка, ее смерть только бы подкосила остальных не меньше смерти Армина, потому, совершенно невольно, Аккерман прижалась к приятельнице, позволив на секунду слабое проявление эмоций. Она счастлива, что эта девушка жива, и она благодарна, что прошедшие события совершенно не изменили ее.       Какое-то время Браус отказывалась отстраняться от Аккерман, продолжая реветь ей в плечо словно умалишенная. Со временем это начало раздражать Микасу, потому она холодно отстранилась, легко ударив ребром ладони Сашу по лбу. Та нахмурилась, но не скрывала счастливой улыбки, продолжая держать на плечах девушки свои руки. — Капрал оповестил, что тебе нужна помощь, — беспардонно ликует Саша, помогая подняться Аккерман на ноги.       «Чертов…», — не успевает додумать девушка, как Браус оперативно подталкивает ее к своеобразному душевому пространству, попутно помогая ей избавиться от посеревшей сорочки. — Саша, — тихо обращается к ней Микаса, — мне нужно полотенце и чистая пижамная одежда.       Порыскав в шкафчиках, Браус находит пышную сорочку, отдаленно напомнившее Аккерман розовое ситцевое платье из ее детства. А следом она вынимает банное полотенце и мыло, укладывая все на невысокой тумбе возле открытого душевого пространства.       Помещение напоминало душевые в казармах, только там таковых порядка десяти, из-за чего моментально становилось прохладно, когда кто-то постоянно входил внутрь и выходил, настежь раскрывая хлипкую дверь. Возможно, из-за лихорадки по большей части, но Микаса не чувствовала озноб в теле. Даже после того, как Саша сняла с нее сорочку и подолгу возилась с тем, чтобы грамотно настроить поток воды, Аккерман чувствовала себя приемлемо.       Когда Браус подняла вверх руки Микасы, прося ее удержать их навесу, то первым делом она облила ее теплой водой. Приятное тепло пробудило нежные чувства внутри, что помогло расслабиться азиатке, но после холодная рука Саши скользнула по коже, явно пробудив нежеланную дрожь. Девушка аккуратно мылила тело Аккерман, руками проходя по всему кожному покрову, и, как только взгляд шатенки скользнул по левой стороне тела азиатки, лицо Саши нахмурилось. — У тебя синяк, — громко выпаливает девушка.       Микаса обращает внимание к месту, куда смотрит Браус, и находит чуть посеревший след от широкой ладони, несколькими днями назад точно имевший багряный оттенок. Рука Аккерман мягко скользит по оголенному участку кожи, а после смущение вновь одолевает девушку: хватка капрала сегодня была сравнима с той же, когда он спас ее от титана. Ладонь ее командора без труда отпечаталась на нежной женской коже, продолжая напоминать о недавних событиях. Несколько меланхолично проведя по ноющему следу рукой, тень мягкой улыбки касается некогда умиротворенного лица девушки.       Когда Саша стала вытирать тело Микасы от влаги, то вновь заострила внимание на синяке, ожесточив свой взгляд. — Напоминает ладонь, — изрекает она, заставляя нахмуриться Аккерман.       Проигнорировав на редкость проницательное высказывание Браус, Микаса спускает вниз хлопковую белую ткань, заскользившую по ее коленям. После шатенка аккуратно собирает резинкой влажные волосы азиатки, некоторые из которых падают на ее лицо, и Микаса чувствует себя много лучше.       Замешкавшись и подобно калеке оперевшись о холодную раковину, брюнетка смущенно уводит в сторону взгляд, тихо пролепетав: — Помоги мне, пожалуйста, дойти до комнаты, — просит Аккерман.       Саша обеспокоенно глядит на нее, подобрав свободной рукой костыли. — Ты не голодна? — интересуется Браус.       Микаса мотает головой. — Если хочешь, то принесу тебе все, что осталось! — воодушевленно говорит девушка. — Хлебушек, каша… — перечисляет она.       Заметив воодушевление Саши, Микаса мягко улыбается. Действительно, остается все той же.       Замерев у двери, Браус обеспокоенно глядит в сторону приятельницы. — Спасибо, — довольно холодно произносит Аккерман, раскрывая дверь.       Браус что-то пыталась сказать ей, но девушка уже не слышала: невольно захлопнула дверь перед ее носом, скрывшись в более безопасной для нее среде.       Через силу подойдя к письменному столу, который был здесь один на двоих, Микаса замечает записку, оставленную несколько дрожащим почерком командора:

«Отчеты Ханджи. Проверь на несоответствия».

      Сквозь силу она усаживается за стол. За окном еще подмигивало солнце.       Сидеть в одной комнате с капралом и заниматься своим делом, не обращая друг на друга внимание, быстро приелось для них обоих. Микаса невольно подумала о том, как приятно находиться рядом с ним, когда у обоих дел немыслимое множество, а опрокидывать лишнее словцо каждый из них не видит смысла.       Леви вернулся в комнату спустя час, застав Аккерман покорно следующей приказу: она безвылазно проглядывала каждое слово от взбалмошной руки Зоэ, отводя порой некоторым буквам особое внимание в три минуты, чтобы разобрать их значение. Вошедшего мужчину поначалу даже не заметила, продолжив вчитываться в документ, а потому, почувствовав слабый шлейф его жаркого дыхания, девушка с испугом во взгляде оборачивается, напрягшись телом.       Высушенные ветром волосы капрала легли в привычном положении. От него разило слабым табаком и перечной мятой, из-за чего Микаса невольно вдохнула большего аромата его тела, желая поглотить все до остатка. Смущенно она отметила, что пахла так же, как и капрал, потому несколько нервно мотнула головой, отворачиваясь.       Безучастие мужчины продолжалось недолго. Как только Микаса отвернулась, Леви накинул на спинку стула пиджак, аккуратно расправляя плечики. Кончики его пальцев слегка дотронулись спины девушки, от чего она выгнулась, прочувствовав пробежавший поток мурашек по телу. Отметив сей жест Аккерман, мужчина наклоняется к ней со спины, проверяя проделанную работу. — Долго возишься, — упрекает ее он, вчитываясь в написанное.       Она несколько поежилась, ощутив приятный узел, стянувший нутро.       Взгляд девушки скользит по уставшему профилю командора и несколько дрожащим губам. Метнувшись к столешнице, она отмечает его нервную правую руку, беспокойно легшую на хлад дерева, и открывшееся предплечье, на которых она отметила слабые следы от ногтей. Нахмурившись, девушка вновь обращается к документам, непроизвольно подмечая сломанный ноготь своей левой руки. — Да, — на выдохе говорит мужчина. — Видимо, отсутствие глаза повлияло на ее координацию, — с досадой отмечает Аккерман, поглядывая на прыгающие из стороны в сторону буквы.       Микаса поджимает губы от такого замечания, но все же продолжает проверку, каждый раз отмечая помарки мелким почерком поверх строк.       Потихоньку наступал закат, красиво пробивающийся сквозь окна. Отдавшись своевольному поступку, Микаса поднимает вверх взор, жмурясь от льющегося на нее света. Леви невольно делает то же самое, засмотревшись на пылающую в багрянце кору сосен, неподвижно застывших перед их замком. За окном мягко струился ветер, позволяя в последний раз насладиться теплой августовской погодой, а чистое, залитое оранжевым небо позволяло несколько успокоиться им обоим. Они оба глядели с замиранием сердца, тихо вдыхая перечный аромат друг друга.       Спустя десять минут мужчина все же отпрянул от Микасы, усаживаясь на до сих пор нетронутую постель. Девушка, будто бы пристыженная своим поступком, вновь буравит взглядом последний абзац четырехстраничного отчета, как только раздается рваный стук в дверь. — И-извините, — взвинчено процеживает по ту сторону Браус, — разрешите войти!       Капрал несколько тяжело выдыхает. — Разрешаю.       Саша в привычном коричневом платье переступает порог с поспешно отданной честью. Леви пропускает сей скомканный жест мимо глаз, терпеливо ожидая продолжения. Браус обращается к Микасе: — Микаса, — говорит она, — это мазь от синяков.       Нахмурившись, азиатка неохотно оборачивается, принимая в руки дары, а после смотрит, как девушка поспешно покидает комнату, не забыв обратиться к капралу.       Повертев увесистую банку с зеленой субстанцией внутри, Микаса с опаской оглядывает содержимое сквозь стекло, а после ставит на стол емкость, возвращаясь к работе. — Аккерман, — обращается к ней капрал, — ты обработала раны на коленях?       Микаса вновь не слышит его, пытаясь разобраться с непонятным словом. Она шевелит губами, попутно пробуя прочитать написанное, но каждый раз слово выходило совершенно искусственным. В замешательстве, она разворачивается лицом к командору и, нахмурившись, указывает взглядом на отчетность.       Протягивая руку, Леви, с некоторым раздражением, выжидающе принимает бумагу, а после, с усилием поднявшись на ноги, Микаса несколько наклоняется, ткнув острием пера в предпоследнее слово абзаца. — Чертова очкастая, — цедит мужчина.       Перед его взглядом то и дело, что искрился глубокий цвет иссиня-черных волос. Леви отметил, что ее волосы несколько отрасли, хоть и были забраны в невысокий хвост почти с усилием. — Узурпация, — уверенно говорит он, протягивая девушке обратно лист. — Спасибо, — говорит она.       Отвернувшись, девушка делает неуверенный шаг вперед, но ноги ее совершенно не держат, и она устало валится по инерции дальше, вытягивая для менее жесткого падения руки. Как только ей кажется, что болезненное тело хорошо игнорирует зачатки совершенно иной боли, то раскрывает глаза, прочувствовав вновь ноющее чувство в левом боку.       Мягкий стон срывается с ее губ, и девушка аккуратно дотрагивается до напряженной руки командора. Он аккуратно усаживает ее за стол, отстраняясь. — Если ты закончила, то иди отдыхать, — раздраженно говорит Леви. — Я закончу с остальным.       Микаса мотает головой. — Мне следует начать выполнение вашего отчета. — Аккерман, — в который раз обращается к ней мужчина. — Тебе следует выполнять приказы и здраво оценивать свои силы.       Она вглядывается в дрожащие руки, сжав их на коленях. — Сэр, — обращается к нему Микаса.       Леви опирается рукой о стол, стоя прямо перед девушкой. Ему откровенно нравилось подобное обращение с ее уст, но, тем не менее, на лице у него продолжало цвести выдержанное спокойствие, полностью несоответствующее льющимся потокам его мыслей. — В чем дело, Аккерман?       Она замешкалась. Ее вид неуверенности тоже нравился Леви. Он буквально упивался подобной картиной, подавляя желание поднять ее голову за подбородок, оставаясь до сих пор неподвижным. И хотя усиленное вожделение постоянно трогало его сознание, он продолжал учтиво игнорировать поток столь грязных мыслей.       Тяжело вздохнув, Леви усаживается на кровать, словив взгляд девушки. — Это пока единственное, чем я могу загладить свою вину, — вновь лепечет она. — Микаса, — довольно резко обращается он к ней.       Девушка устремляет в него поникший взгляд серых глаз с некоторым изумлением. — Это был полностью мой выбор, а не твой, — говорит Леви.       Тонкие женские брови сводятся на переносице, и из ее глаза течет аккуратная слеза. Стерев ее, следующая тут же скользит по щеке, потому Микаса отворачивается в сторону, пытаясь прийти в себя.       Девушка явно не понимает, почему он не злится, почему относится к ней с прежней заботой и почему не смеет высказать вслед оскорбление. Микаса попросту не осознает, чем заслужила столь бережное к себе отношение, потому нервы, никогда не подводившие ее ранее в бою, сдали, показав истинную нежность ее натуры.       Отметив вновь скудное состояние Аккерман, Леви поднимается и протягивает к ее лицу руку: ее вновь беспокоила температура, потому он обеспокоенно отодвигает от нее законченные записи Ханджи. Огибая тяжело дышащую девушку, мужчина расправляет ее постель и, аккуратно заставляя ее подняться, доводит до кровати. — Спи, Аккерман, — приказывает Леви, укрывая ее одеялом.       Микаса хотела возразить. Он заметил это по ее взгляду, которым она рассматривала его лицо, но каждый раз, когда она раскрывала рот, ее мутило. Из-за плохого самочувствия она не могла ничем возразить. Ледяная мужская рука дотронулась до лба подчиненной, заставляя ее сдаться. У Микасы действительно нет выбора: она закрывает измученные глаза.       Спустя время Леви слышит ее размеренное дыхание, позволив себе отойти от ее постели, и, достав из внутреннего кармана пиджака грубо написанный отчет, сел на стул подле Аккерман, переставив керосиновую лампу к изголовью ее постели. Кажется, наказание Микасы затянется на долгий месяц.