2. Слабость

      Похороненный среди тысячи жертв павших от его эгоизма под смутные почести одержанной победы, которую он так и не успел вкусить, под постаментом, ничем не отличающимся от других скромных обелисков, крахом устроился в центре захоронений герой, но даже так его могила была повторенной не единожды.       По иронии судьбы, впрочем, как обычно это и бывало со Смитом, дождь омывал неказистый камень с рельефным именем покоившегося, точно подолгу ставший охранять его поистине долгий сон. Леви молчаливо стоял возле могильной плиты, смиренно вкушая скромный обстрел собственного тела водяными пулями, не берущими его, как бы тем не хотелось. Мужчина, хоть и смотрел на достоверность недавно оглашенного Ханджи, все равно не желал верить в произошедшее, пытаясь тем самым сохранить остатки покоя. Дрогнула правая рука Аккермана. Кажется, тысячу раз он проделывал это над могилами ушедших из жизни товарищей, но сейчас сие действие сопровождается до боли удушающе, чем обычно. Кулак пробился с дрожью к самому сердцу, приведя его к неслыханной агонии. За дождевым занавесом он видит летящие полы мантии широкоплечего мужчины, с гордостью несший на себе крылья мечтательной свободы, а после, когда лицо Леви омрачила обреченность, смиренно прикрывшая его глаза, он осознал: пришедший на долю секунды силуэт исчез, как и образы других убитых в бою, сумев дождаться главнокомандующего, упокоившись. Привычные фантомы покинули мыслительную тираду Аккермана, когда он раскрыл влажные от дождя глаза. Они ждали его, отказываясь идти вслепую, вверяя свои сердца. — Спи спокойно, — сквозь зубы и полушепотом цедит Леви, — Эрвин.

«Отдайте свои сердца!», —

истина, до конца памяти засевшая на могильной плите Эрвина Смита, тринадцатого главнокомандующего легионом разведки.

      Каждый вечер, со дня своего выздоровления, Микаса проводила с капралом, помогая тому с бесконечным завалом документации. В какой-то мере это стало очередной негласной традицией, поселившейся в отношениях между ними и позволяющей в полной мере отдохнуть девушке от других забот, расслабляясь. В такие вечера она могла наблюдать за некогда изнеможенным лицом мужчины, вечно подолгу всматривающимся в каждое слово, дотошно выискивая в нем ошибку, даже если она могла показаться с учетом малой вероятности. Хотя это нисколько не удивляло Микасу, не понаслышке знающей о лихорадочной педантичности столь устрашающего на первый взгляд мужчины, но она все равно невольно изумлялась дотошности, с которой капитан Леви берется за бесконечный рой макулатуры. И вместе с этим, глядя на него, язык не повернется сбросить в его сторону оскорбительное словцо о трущобном оборванце, вырезавшего заржавевшими клинками несколько сотен людских голов в прошлом.       Конечно, Микаса совершенно не знала о прошлом своего командора, тем не менее, она как никто понимала, что прошлое сравнимо с аллергической реакцией, вызывающей непомерного объема зуд. Это асфиксия, не дающая с точностью попасть в цель и напрочь блокирующая путь к кислороду, заставляя смириться. Именно поэтому Микаса, сидя на стуле против командора, в его до ужаса стерильной спальне, никогда не смела заводить разговор о прошлом, порой боясь тем самым вернуть бескрайнюю между ними пропасть. Да и ей самой нечего упиваться пережитками ушедшего, оплакивая то, что уже никогда не вернуть. Хотя горе пережитого, отразившееся шрамами по всему мужскому телу, почти не давало покоя девушке, учтиво исполняющей монотонные приказы капрала, с ее губ боле не срывалось непочтительное обращение, которое на время вовсе сошло с ее привычного речевого оборота. Подобным образом она вымаливала скромное прощение за содеянное. Микаса больше не желала терять эту скудную нить, стягивающую ее с хладнокровным мужчиной, но понять, в какое время ее настигла эта мысль, ей не удавалось. Тому причиной была пригвоздившая ее вина из-за порой безучастного взгляда командора, который до сих пор врезается в нее укором, заставляя заткнуться, даже если об этом не просят. Во всей этой мясорубке чувств Эрен успел отойти от нее, покидая флот на картонной шлюпке.       В обед, когда осенняя хандра все же проникла за стены, оставшаяся часть скромной команды пережидала погодные условия в замке, избегая хлада казарм. Комфортней всего здесь было Саше, за обе щеки уплетавшей запасы к ужину, вокруг которой с раздражением носился Жан, то и дело намеревающийся отвесить увесистый подзатыльник подруге. Низкорослый и все такой же бритоголовый Конни отчаянно удерживал Кирштейна, не давая ему боле подойти к разоряющей их Браус, посему недурно отведывал несколько знаменитых ударов в живот, которые в привычной манере доставались Йегеру. И хотя Жан с Конни успешно отвлекались на озверевшее поведение Саши, выискивающей в суматохе запасы засоленного мяса, Ханджи и Армин в полной мере чувствовали этот дискомфорт, опоясавший все убежище изнутри. Отсутствие прежней оживленности как никогда сказывалось на атмосфере замка. Куда не денься, будешь уверен, что принадлежавшая когда-то комната Моблиту не хранит в себе бывалую живость хозяина, а теперь используется под хранение медикаментов. А давно брошенная спальня Петры пустела также, как и оставшиеся, не говоря еще о не занятом Зоэ посте Эрвина – его кабинет был единственным, где вещи были не тронуты и разложены его же рукой. Сохранился характерный запах яблок и выкраденного у городской полиции фирменного чая, припрятанного для дорогого сердцу друга, а так же документация, некоторая брошенная на полпути к завершению. Даже спустя две недели руки выжившего отряда старательно избегали злополучной комнаты, ожидая руководства капрала Леви, который с ожесточенным выражением лица точно примется к ценному убранству рискующего всем друга. Жгущая сердце истина: переваливать шквал горя на самого сильного из всех присутствующих.       Каждый искал себе дело по душе, избегая более скучное занятие, как чтение, которым вовсю была занята Ханджи, все находящаяся в ледяной комнате небольшой библиотеки. Если для остальных это являлось бессмысленным занятием, то Зоэ с упоением полюбила его еще сильнее, когда некогда переполненный разведкорпус начал редеть, вкопав в землю самых стойких и преданных, которых порушили незваные гости их давно павших стен. Отвлечение Зоэ разделял и Армин, одиноко устроившийся в столовой. Искусственно увлекаясь каждой выписанной фразой, он только делал вид, что не замечает присутствие Флока, вгрызающегося в красное маленькое яблоко у порога комнаты. Так Арлерт позволял себе отдохнуть от нападок Фростера, досаждающего даже во время дежурств, что заметно обессилило Армина за время пребывания в Митре для заботы об Эрене, который с обезумевшим видом все время сидел на полу, дотошно разбирая каждое вылетевшее воспоминание из его головы наружу. По правде, вести за Йегером документацию несколько нравилось Армину – тогда он был в безопасности от едкого взгляда окружения не только в лице Флока, но и оставшихся солдат-толстосумов, прочитавших нескромный рапорт нынешнего главнокомандующего. В это мгновение Арлерт сам не заметил, как стал заложником скверных чувств, не дающих ему право на свободу, ведь тринадцать лет – огромная цена за смерть важного человечеству солдата. Тринадцать лет для него являлось настоящим приговором.       Единственными людьми, отстранившимися от остальных, если не брать в учет забившуюся в своем безумстве Ханджи, были Микаса с Эреном - каждый из них находился по разные стороны баррикад друг от друга.       Аккерман переселилась в комнату, которую ранее делила с командором: добраться оттуда до комнаты капрала составляет целую секунду, когда из казарм приходится идти через улицу, огибая конюшню, что, по меньшей мере, составляет пять минут при быстром шаге. Поначалу Микаса жаждала отказаться от предложения Ханджи занять бывшую комнату Оруо и Эрда, которая, как оказалось, теперь использовалась в качестве больничного крыла. Но дело было не в почивших товарищах, а в приезде Эрена, которого она не видела чуть больше недели. Но, завидев полное отстранение брата от нее и Армина, в беспокойстве проводящих время в комнате, которую он и без того делил с Арлертом, Микаса решила согласиться спустя два дня после приезда Йегера, переселившись в замок к командованию. Хотя Ханджи не ожидала столь импульсивного поступка подчиненной, женщина не стала излишне сильно соваться в их дела, по сей день разбираясь с бумагами или с Йегером, с его помощью проверяя накопившиеся за время его заточения гипотезы. Проведенное время с Зоэ отпечаталось на состоянии Эрена, большую часть времени проводящего в койке за восстановлением сил. Но, если раньше за ним ухаживала Микаса, порой не засыпая несколько суток от волнения, сейчас ее вечера посвящались бессоннице возле командора, на которого небрежно взваливают проверку своей базы отчетов как полиция, так и гарнизон.       В какой-то момент что-то щелкнуло, перерезав все тросы, ведущие к Эрену – сегодня она ждала капитана Леви, находясь все в той же сорочке, каждые три дня меняя ее на старую, и не желая выбираться из комнаты. Остальные также не совались наверх.       Потухший взгляд девушки глядел за окно, где рыдали зябкие деревья. Иголки сосен казались куда зеленее, напоминая мантии легиона разведки, а лиственные деревья кое-где облупились желтоватым оттенком, порой срываясь из-за силы ветра. Подобного рода картина несколько удручала и так поникшее состояние Микасы, но признавать это было куда тяжелее, потому что со слабостями, отразившимися на ее лице и слетающими с губ, она способна в полной мере стать уязвимым центром для простаков. Хотя, все давно знают ее уязвимое место – Эрен Йегер, кажущийся девушке теперь в разы дальше, чем он есть.       По другую сторону заскрипели половицы, и сердце Микасы пропустило удар, но она быстро пришла в себя, осознав, что еще не видела приближение командора из окон своей спальни. Да и капитан Леви ходил куда неслышней и аккуратней, будто бы специально обходя каждый сантиметр прогнивших досок. — Когда этот дождь закончится? — с ноткой ноющего раздражения провыл Конни. — Не ты ли мечтал зависнуть в кровати на ближайшую неделю? — с весельем отмечает Саша. — Что?! — возмущенно прикрикивает Спрингер. — Если не ошибаюсь, то это как раз твоя прерогатива! — Чего-чего? — басисто хохочет Жан, втискиваясь между ними и обнимая друзей за плечи. — Какие слова, Конни! У Армина нахватался?       Спрингер заливается в краску, высвобождаясь из объятий друга, когда Браус открыто посмеивается, отбивая безумный ритм по бедру.       Какое-то время они увлеченно болтали ни о чем под дверью Микасы, хохоча и шумя, пытаясь насолить друг другу очередной глупой шуткой, пока Кирштейн первым не успокаивается, постучавшись в дверь напротив. Сейчас там находилась Ханджи, некоторое время избегающая стычек с солдатами, пересекаясь с ними только на встрече с Эреном, но даже так она не удосуживалась должным образом обменяться с ними и парой фраз.       Какое-то время по ту сторону было тихо, но после обильного ворчания из-за очередных упавших книг, которые с вероятностью в сто процентов задела неуклюжая Зоэ, пытаясь впопыхах что-то записать в тетрадь и одновременно подняться с места, ребята тут же смирно выстроились в плешивую шеренгу. Открывшая им дверь Ханджи была уставшей, с наспех надетыми очками, поднятыми на затылке волосами и несвежим дыханием от постоянного затворничества. По ее виду можно сделать вывод, что она только проснулась, а секунду назад просто запуталась в разбросанных повсюду книжках, свалившись с ног. Жан обеспокоенно оглядел женщину, решив заговорить первым, но Саша, видимо, проголодавшаяся за некоторое время, обратилась раньше всех: — Приглашаем на обед, командир! — звонко прикрикивает Браус, сделав на удивление серьезное выражение лица.       Озабоченное лицо Ханджи пропускает тень улыбки, намереваясь отказаться, но Кирштейн, собрав всю волю в кулак, выпаливает следом: — Отказ не принимается, иначе мы устроим пиршество прямо в библиотеке!       Прорезавшееся в страхе лицо Спрингера с любопытством оглядывается на друга, а после, явственно забеспокоившись, юноша жмурится, ожидая реакцию главнокомандующего Зоэ.       Прыснувши в ладонь, Ханджи держится за живот, пытаясь угомонить смех. Будь здесь Леви, он устроил бы им публичное наказание в виде забега вокруг замка до потери сознания, все же согласившись на выходку беспечных оболтусов, но его здесь не наблюдалось, потому обескураженная Зоэ была до ужаса впечатлена поступком своих подчиненных.       Стоявший по струнке Спрингер сжался еще сильнее, не смея сказать и слова, но ободряющие хлопки женщины по его спине заставили юношу прийти в себя и несколько опешить. — Ладно! — сдается Зоэ. — Только умоюсь.       И она удаляется в сторону душевой комнаты, продолжая хихикать, вспоминая натруженное лицо Спрингера. — Какого черта, Жан! — изумленно восклицает Конни, когда Ханджи скрывается за дверью. — Эй, приятель, — Кирштейн слегка ударяет кулаком в грудь друга. — Совсем не чуешь ситуацию?       Конни несколько хмурится. — Мы нужны ей, — добавляет следом Жан. — Ребя-ята! — Саша обнимает их ровно также, как Кирштейн несколько минут ранее. — Осталось лишь вытащить Микасу. — Верно, — нервно опрокидывает Спрингер. — И хватит на мне висеть! — вспыхивает юноша, вырываясь из-под ее руки. — А Жану ты такое не сказал! — игриво подмечает девушка. — В чем дело?       Появившаяся голова Микасы из-за двери застала врасплох ребят. Саша испуганно вскрикнула, вжавшись в Кирштейна, но тут же смущенно выдыхает, завидев бледное лицо Аккерман. Конни еле слышно цыкнул в сторону Браус: «Вот разоралась», — осуждающе оглядывая ее, когда девушка в свою очередь показывала ему язык.       Возможно, эти двое стали бы пререкаться все время, пока или Жан, или Микаса не окликнут их, но, решив оставить все на самотек, ребята стали игнорировать этих двоих. Потому Кирштейн решил тут же завязать разговор, смущенно припав к косяку двери. — Мы зовем всех на обед, — тихо говорит он. — Ты идешь?       Микаса несколько хмурится. — Я не голодна, — уклончиво отвечает девушка.       Это не было совсем ложью. По правде, ее до сих пор мутило, а от ночных посиделок с капитаном сбившийся режим не позволял Микасе подобную роскошь, как еда. И хоть девушка постоянно ругала Эрена за пренебрежительное отношение к своему здоровью, когда Аккерман столкнулась с подобной проблемой из-за стресса, Йегер ни разу не отчитал ее, чего не ожидала Микаса. Хотя, сама девушка не уверена, что он ест с остальными, потому, вполне возможно, что ему неизвестно о том, что она пропускает прием пищи.       Заслышав слова Микасы, долетевшие до Саши удивительным эхом, она подлетает к девушке, сжав ее плечи в руках. — Люди всегда хотят есть, — возбужденно голосит шатенка.       Микаса наклоняет голову в сторону. — Я постоянно ем перед сном, — бросает Аккерман, не понимая сказанное Браус. — Нет же! — выпаливает девушка, потряхивая взад-вперед азиатку. — Это ведь надругательство над собой и существованием завтрака, обеда и ужина! — лепечет Саша. — Как ты не понимаешь… — Саша, — Жан мягко кладет руку на плечо подруги, — остынь.       Кажется, еще одно слово Кирштейна и Браус разорвет его в клочья, но она только неохотно выпускает из рук плечи Аккерман, отстраняясь. — Она просто волнуется за тебя, — говорит Жан.       Лицо Микасы прорезает улыбка. — Спасибо, — проговаривает смущенно Аккерман. — Но лучше разбудите Эрена, — мягко добавляет она следом. — Не думаю, что этот идиот заслуживает нашего обеда, — выпаливает Спрингер, скрещивая на груди руки. — Ему нужно восстанавливать силы, — спокойно парирует девушка на нелестное замечание Конни.       Жан сдается, кивая. Он уже собирался уходить, как Саша берет за руку Микасу. — Пойдем, — уговаривает она ее.       Аккерман вздыхает. — Я приду на ужин, — говорит девушка.       Браус улыбается. — Если твоя порция хлеба пропадет, то мы здесь не причем! — суетливо лепечет шатенка, взмахивая рукой.       Они вскоре оставили ее одну в коридоре. Без шумной троицы дождь сильнее прорезал слух, заставляя чувствовать нежеланное Микасе одиночество. Она могла пойти вслед за ними, составив компанию и ободрив себя под безумный лепет Браус, но решила остаться, огородив себя от дорогих ей людей.       Поначалу к ней приходил только Армин. Они сидели рядом друг с другом и молчали, не зная, какую затронуть тему. Микаса в привычной манере напряженно сидела на краю кровати, когда Арлерт против нее на стуле, порой поглядывая за окно. У Аккерман были смешанные чувства на этот счет, ведь изнутри ее пожирала досада от осознания, что рьяные друзья детства ведут сейчас друг с другом себя не больше, чем знакомые. Хотя, даже зная, что Армину не о чем будет говорить с Микасой, он каждое утро приходил к ней в комнату, продолжая усаживаться против нее на стуле, а после возвращался к себе, оставляя на столе очередную книжку о внешнем мире. Удивительно, что каждый раз она была прочитана с редким упоением, но даже с этим сама Аккерман не рисковала заводить разговор пускай и о прочитанном. Признаться, придаваться мечтам в последнее время ей вовсе не хотелось.       Печаль была в том, что столько пережив вместе с Эреном, навещал ее лишь Армин, беспокоясь о состоянии своей подруги. И никакие оправдания не лезли в голову Аккерман, чтобы выявить достойную причину его отсутствия – причины попросту не было, даже если хорошенько постараться ее нарыть.       На вторые сутки, как она съехала из казарм, к ней взволнованно вбежала Браус, плачась, прямо как в тот день, в плечо, беспокоясь о состоянии Микасы. Правда вскрылась мгновенно, когда Конни прыснул в ладонь, завидев, что Аккерман драила кухню в паре с Сашей. Оказывается, той нужен был повод, чтобы скорей поквитаться с поручением капитана Леви, иначе ей не было бы видать ужина до следующего дня. В тот день Микаса отдала ее хлеб Спрингеру за поимку льстивой девицы, рассерженно отсев от Браус за другой стол. После того случая она продолжала захаживать к ней, чтобы просто вывести из комнаты, боясь в очередной раз лишиться кусочка ржаного хлеба.       Хотя Микаса и думает об этих ситуациях с томящимся теплом внутри, необъяснимая тоска не оставляет ее в покое, продолжая делать девушку до ужаса уязвимой перед другими. Микаса все продолжала переживать о многих вещах, нервно сглатывая и заботясь о других, пока сама прибывала в апатии, полностью отрезавшую ее мир от мира других людей.       Микаса невольно думала о командоре.       Ожидание капитана Леви было долгим и утомительным. Его не было даже за ужином, потому Микаса без интереса поедала кусок хлеба, запивая его водой.       Тренировок не наблюдалось уже вторую неделю. Дело не только в еще длящемся восстановлении капитана, но и в наборе кадетов, который произведут в скором времени. Когда Ханджи в очередной раз насильно вытащили из библиотеки, она поделилась известием о наборе в разведкорпус за столом, показывая списки солдат, готовых к воинским обязанностям. Одного из кадетов узнал Флок, не прикладывая ума его переводу, а остальных все видели впервые, потому обсуждать их ребятам было ни к чему.       На первый взгляд казалось, что всеобщее скудное счастье вернулось, прорезав на их лицах улыбки, но предаться беспечности могли лишь Конни и Саша, развлекающиеся за обеденным столом и увлекаясь беседой с набитым ртом. Остальные изредка поглядывали в их сторону, порой не сдерживая мимолетной улыбки, но чаще Жан поднимался с места и отвешивал обоим подзатыльники, прося хоть на минуту их успокоиться. Оставшиеся же ребята не уходили от флегматичного взгляда: их застекленевшие радужки без интереса внимали происходящее, поедая ныне безвкусную пищу. Порой Зоэ чем-то интересовалась, задумчиво водя ложкой по дну посуды, а после вновь наступала нелегкая тишина, в которой Армин падал ниц, чтобы скрыть взволнованное лицо от товарищей. Эрен же, с непривычки для остальных, сидел поодаль, нежеланно поглощая пищу, когда Флок презренно окидывал всех взглядом, явно осуждая каждого присутствующего.       Так прошел скромный ужин. Микаса вновь переоделась в сорочку и забилась в угол постели, не смея больше себе позволить следить за козырьком замка, хотя каждый раз намеревалась засесть на засаде, лишь бы убедиться, что он вернется. По крайней мере, он должен вернуться, потому что Ханджи уже сбросила кипу бумаг в его комнату, в которых собственноручно докладывала о ходе различного рода экспериментов. Он обязан вернуться, потому что здесь его ждут.       У Аккерман не было привычки мерить шагом комнату, которая для нее одной была огромной, но и терпеливо дожидаться чего-то было ей тоже в новинку, потому она возилась с прядями волос, пытаясь сплести подобие косички. Порой подобного рода действие заставляло ее отвлечься сильнее от происходящего и не думать о неприятных деталях ее жизни. «Почему Эрен так поступает?», — невольно возникает вопрос в голове Микасы. Ее руки застыли, так и не накрыв нижнюю прядь верхней, а глаза предательски заблестели. Ничего не помогло справиться с горем, потому девушка повержено вжалась лицом в колени, раскачиваясь из стороны в сторону.       Ее тело поглощал мрак. Зажигать лампу ей не хотелось, посему она продолжала ютиться в темноте, находя в этом толику покоя. Ей никогда не были понятны чувства Йегера. Даже проведя с ним четверть собственной жизни, она все же не была уверена в каждом мотиве его действия. Микаса действительно ничего о нем не знала, пытаясь, по всей вероятности, компенсировать это заботой, ведь единственное, что он порой принимал было именно это – забота.       В памяти прорезалось презрительное выражение лица Эрена, когда он впервые назвал ее эгоисткой. Защемило в тисках сердце, обида подкралась к горлу, а ведь она всего лишь хотела быть рядом, беспокоясь о нем. Следом показалось лицо вечно раздраженного Эрена, и Микаса инстинктивно тянется рукой к шее, чтобы скрыться за туманным порывом боли, но пусто… сердце пропускает болезненный удар: как давно? единственный вопрос, всплывающий в ее голове. Неужто потерян и потерян безвозвратно?.. Микаса поднимается настолько резко, насколько только возможно, судорожно поджигает лампу и, под запах удушающей гари, рыщет по комнате, беспокойно водя пальцами по неизвестной поверхности. Руки на что-то наткнулись, изрезав пальцы, но девушка не останавливается, раскрывая теперь одну тумбочку за другой, оставляя в беспорядке комнату.       Ее учащенное дыхание и сильное сердцебиение вызволяло не ушедшую слабость от недосыпа и недоедания, но девушка все пыталась отыскать в недрах столь безобразной комнаты дорогую ей вещь. Истерика слабым комом подбиралась, голова сильно заболела, и, чуть не всхлипывая, она лепечет: — Нет…       Микаса повторяет свои движения, поднося теперь каждый раз лампу, чтобы детально разглядеть каждый сантиметр скрытой от взора половицы, вновь напарывается на чертову западню, повреждая другую руку, и кидается к полкам, надеясь, что просто не разглядела… пусто. Она потеряла его: и Эрена, и шарф. Она потеряла единственное, что связывало ее с ним, зная, что больше никогда этого не вернуть.       Усевшись на пол в оставленном после себя беспорядке, девушка молча гасит керосинку, а после слышит, как прикрывается знакомо скрипящая дверь – за ней единственное место, где она может отыскать пропажу. Вернее, так она заставляет себя думать, откровенно оправдывая этим приход в его комнату.       Дождь к вечеру прекратился. К ночи облака стали кефирными и сквозь них можно было разглядеть бусины звезд. Пейзаж раскрывался невероятный, но даже так Микаса припала ухом к собственной двери, пытаясь расслышать происходящее по ту сторону от нее, в запертой наглухо комнате командира. Ее не интересовали чистейшие обломки небосвода, которые напоминали глаза капитана, хотя некоторое время, которое девушка провела, сидя в одиночестве, она то и дело, что поглядывала ввысь. Сейчас Аккерман без зазрения совести подслушивала, пытаясь угомонить сбившееся дыхание, а после рискнула выбраться из комнаты, зашаркав босыми ногами по полу.       Несколько ненавязчивых стуков в дверь прорезает тишину комнаты Леви. Он, сидящий в убийственном состоянии, буравил остатки песка от собственной обуви, забыв сменить ее у выхода комнаты. «Подумать только.. - проскальзывает в его голове, - свихнулся». Взгляд очерчивает грязноватую подошву туфель, которые он не стряхнул об стенку с бывалой приевшейся привычкой, и забившуюся в трещины мелкую гальку, принесенной с его обуви. Замечает, что его еще никогда не дрожавшие ни от чего руки пропустили тремор, зависнув у подбородка. Мужчина прикрывает томящиеся в боли глаза, продолжая слушать, как его подчиненная, Микаса Аккерман, постукивает в дверь, надеясь пробраться внутрь. Леви не хочется никого видеть, но ловит себя на мысли, что это чистейшая ложь, вспоминая льющиеся в искренности глаза своей подчиненной.       Сдерживая желание накричать, капитан набирает воздуха в легкие. «Глупая, настырная и беспечная девчонка», - думает мужчина, ненароком бросив взгляд к двери. Интервал звуков был по два стука каждые три минуты, пока на двенадцатую минуту все не стихло, заставив расслабиться Аккермана. Но ненадолго, ведь Микаса заговорила: — Разрешите войти, капитан, — глухо прорезается ее голос в беспокойные покои мужчины.       Напрягшиеся мышцы рук пытаются удержать хмурого капрала в узде, потому он волей-неволей чувствует напряжение собственного тела, хмурясь от возникшей ситуации. Ему не нравится, что она стоит там и выжидает, хотя она точно знает о его разбитом состоянии. Мужчина просто не хочет, чтобы она застала его в таком виде. — Уходи, Аккерман, — подает голос он.       Леви готов поклясться, что на лице девушки прорезалось неподчинение в виде сведенных бровей. — Мое наказание еще не закончилось, — отвечает девушка.       «Когда тебя так сильно волновало наказание, а, Аккерман?», — невольно мелькает в голове Леви, сопровождая помыслы тяжелым вздохом. Он откланяется назад, слыша, как прогибается под его весом матрас, и протяжно стонет, когда рука натыкается на протиснувшуюся пружину сквозь плотную ткань.       Микаса слышит только тяжелое дыхание командора, заставляющее ее взволноваться. — Твое наказание сегодня заканчивается, — бросает капрал. — Оно продлилось ровно столько, сколько и отсидка Йегера.       Микаса хмурится, невольно ударяя по двери больной рукой. — Аккерман, еще хоть раз и… — Я забыла кое-что в вашей комнате, — отчаянно перебивает его девушка.       Леви непроизвольно оглядывает покои, но, хоть глаз выколи, он ничего не видит. Это вынуждает его подняться с места и пойти к подсвечнику, разжигая в нем сантиметровую свечу, от которой было мало толка в освещении, но мужчина все же берется за подсвечник, направив потихоньку нагревающуюся емкость в центр комнаты.       В привычном положении стоящее в углу кресло, развернутое к стулу, который неудобно заставлен к столу. Хаотично выглядывающие друг под другом бумаги, оставленные точно Ханджи, и впервые принесенный им песок на полу, отчего каждый его шаг сопровождался отвратительным скрежетом, режущий его слух. Леви разглядывает книжные полки, где наверху покоятся жестяные банки чая с сервизом, а после он огибает зрением столешницу, не отмечая ничего, что могло бы принадлежать Аккерман. Единственная нетронутая комната – ванная, но туда он не приглашал свою подчиненную для любования луной.       Конечно, он давно понял, что она лжет, но отчаяние, прорезавшее его нутро, не дало в полной мере среагировать, потому он уже стоял возле двери, нажав на ручку.       Волнение на секунду отразилось на лице Микасы, но заметив рассредоточенный взгляд капрала, устремленный на нее, она вновь сменила его на бывалое хладнокровие, заглядывая за спину мужчины. Пользуясь случаем, девушка легко огибает пространство зрением, но не видит ничего, что бы напоминало жалящий взгляд пятно алого окраса, и, к ее удивлению, разочарование не томится внутри, срубив ее желание задержаться в комнате командира. Напротив, Микасе хочется остаться, особенно отметив поношенное состояние капрала. — Не думал, что ты записалась в патологические лгуньи, Аккерман, — презрительно выплевывает ей в лицо мужчина.       Комната капрала располагалась в хорошем месте, где из окна можно завидеть лунный свет, нежно льющийся внутрь. Из-за дождливого дня поднялся густой туман, но даже от этого лунная ночь была прекрасной. Микаса отмечает, как красиво искрятся смольные коротко стриженные волосы мужчины при ледяном свете, невольно рассматривая седой проблеск на висках.       Леви устало хмурит брови. — Если это все, то… — Капитан, — резко говорит Микаса, чуть ли не втолкнув себя внутрь его комнаты. — Вы в порядке?       Облокотившись головой о дверной косяк, Аккерман выдерживает раздражительный взгляд. «До чего заносчивая», - отмечает он, расслабляясь.       Его взор аккуратно скользит вниз по подбородку, обводя очертание шеи, а после падает на ключицы, теперь заметные невооруженным взглядом. Он знал, что она плохо питается, но ничем не мог помочь, потому что сам грешил подобным, не выходя наружу из спальни. Да и не уверен, что он именно тот, от кого она ожидает помощи. В какой-то мере его злила подобная несправедливость, хотя, почему именно несправедливостью это расценивает капрал ему неясно, но подобное слово ко всему происходящему бреду подходило более чем. Решив не обрекать себя на длительные муки, проведенные в компании этой бывалой молчуньи, мужчина отстраняется от ледяного хлада дерева, вздыхая. — В полном, Аккерман, — с хрипотцой произносит он. — Тогда разрешите пройти, — настаивает она. — Не разрешаю, — раздраженно выплевывает мужчина.       И она откровенно хмурится, показывая полное несогласие, громко произнеся: — Я знаю, что мой шарф у вас, сэр, — напористо выдает Микаса.       Сильнее рассердившись, мужчина берет ее за запястье и, вталкивая внутрь своей комнаты, больно вжимает ее в ледяную дверь, приподняв своим коленом подол сорочки вверх, чтобы удобней устроить его между ее ног. Под подобным давлением девушка проседает, оказываясь на одном уровне со взглядом капрала, находящимся неприлично близко к ней. Его дыхание опаляет кожу на щеках, руки, зависшие по обе стороны от ее лица, не дают ей сдвинуться с места, а колено неприлично и даже настойчиво приподнимается, точно ощутив раскаляющий ее жар, распространившийся по всему телу в низу. Одна рука с силой прижата к двери, вторая невольно смяла рубашку капитана, боясь свалиться при столь быстром маневре мужчины.       Весь его вид красноречиво шептал: «Заткнись, Аккерман, черт возьми». И Микаса действительно впала в безмолвие от встреченного шока.       Видя ее несколько озадаченное выражение лица, Леви тут же замечает, как оно вновь переходит в смиренное спокойствие, потому наклоняется ближе, пытаясь вывести ее на нужную ему эмоцию. Микаса заалела, отвернувшись, когда капрал тут же выпускает ее из своей хватки, отстранившись.       Сердце Микасы пропустило множество ударов в секунду, виски необъяснимо стянуло томящейся болью, и девушка смущенно глядела вперед.       Наблюдая за спиной капитана, она отмечает неприсущую для него сутулость, но Леви не дает ей спокойствия, усаживаясь на край столешницы. Исподлобья он очерчивает воочию взбалмошный вид подчиненной, а после, ощутив что-то липкое на собственных руках, видит проблески рубинового цвета. Опуская взгляд еще ниже, на рубашке застыл въевшийся отпечаток трех пальцев, а после капрал переводит вновь взгляд на девушку, отмечая израненные руки подчиненной.       «Идиотка», — думает Леви, рывком раскрывая первую полку письменного стола, вызволяя оттуда спирт и вату.       Его раздражала Аккерман хотя бы потому, что порой она бывает так беспечна, невыносима и бестолкова, будто бы это до ужаса привычное для нее состояние.       Леви отметил, что выглядит еще хуже, когда отразился в проблеске начищенного шкафа, не отмечая до конца, насколько дерьмовым он выглядит в данную секунду. Микаса же наблюдала это лучше, чем кто-либо другой, отмечая до ужаса бледное лицо и расщепленное зрение: капитан несколько раз промахнулся, пытаясь схватить скрученные бинты, а после, чуть ли не зарычав, падает зрением в чертову полку, раздраженно вынимая оттуда остатки аптечных средств. — Подойди, — грубо приказывает Аккерман, держа в руке смердящую ватку.       Микаса аккуратно преодолевает расстояние между ними, не желая протягивать ему руки, но уже рассерженный капрал без спросу дергает ее за запястье, рассматривая неглубокие свежие царапины.       Его вновь раздражает эта безалаберность, потому он громко цыкает, рассматривая изувеченные ладони. — Я не могу понять единственное, — с занятым видом рассуждает вслух мужчина, — ты действительно дура или это исключительная удача?       Понурив голову, девушка отворачивается.       Плоть чувствует слабое жжение в ладонях, сопровождаемое глубокими покалываниями, а после – дуновение легкого ветра, будораживший ее кожу: согнувшийся Леви, еще грубее сжавший обработанные ладони девушки, обдувал своим дыханием раны, нежно дотрагиваясь ватой каждой незначительной царапины. Микаса пытается совладать с желанием сомкнуть ладони, когда пальцы ее капитана оказываются на всей поверхности кожи. — Черт тебя дери, отродье, — ругается мужчина, уже перебинтовывая руки Микасы.       Быстро закончив, он убирает остатки медикаментов внутрь полки, сердито швыряя их в пустую полость дерева, больным бедром закрыв полку.       Микаса продолжала стоять перед ним. Лунный свет позволял в полной мере разглядеть ее до ужаса знакомую сорочку, а после воспоминания накатывают на Леви с головой, и он отворачивается, припав рукой к губам. Сорочка, надетая на Микасе, принадлежала Петре, которую он пару раз заставал в лунатичном состоянии после тяжелых вылазок.       Спальное платье шло ей. Если на миниатюрной Рал хлопковое одеяние полностью скрывало колени в силу ее роста, то на достаточно высокой Аккерман оно село по размеру, несколько оголяя длинные ноги. Леви не помнил лица Петры, не помнил ее голоса и даже одежду, но сейчас, изредка поглядывая на Микасу, он потихоньку вспоминал ее образ, чувствуя болезненное сокращение мышц в груди. «Сегодня воистину тяжелый день, - отмечает мужчина, - но он так и не закачивается». — Ищи, что тебе нужно, Аккерман, — томно проговаривает Леви, — и проваливай.       Девушка незаинтересованно обращается к полкам, водя по ним скрытыми под лоскутами белоснежной ткани пальцами. Ни единого комка пыли, ни единой грязи, отмечает она, забираясь еще выше, но и здесь также. Несколько выжидающе она вновь осматривает заставленные полки и переводит взгляд к столу, наклоняясь через него к подоконнику. Она играла в свою игру, когда Леви был еще подавленнее, чем раньше. От тусклого света порой он не замечал шевеление Аккерман, но, когда она вновь оказалась перед ним, то умиротворенно замерла, опустив взгляд вниз. — Если ты закончила, то… — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает девушка, робко взглянув в глаза капитану.       Ожесточив свой взгляд, мужчина безжалостно посмотрел им в лицо Микасы. Та смиренно приняла его, продолжая глядеть на мужчину.       Температура в комнате заметно повысилась, когда Леви отошел в сторону от письменного стола, припав к подоконнику, попутно достав из заднего кармана брюк пачку сигарет. Микаса не знала, что он курит, потому что благополучно забыла самый первый день, когда помогала ему с отчетом Ханджи. Аккуратно потянувшись к подсвечнику, капрал берет его в руки и подносит свечу к концу свертка. Из опаленных сухих трав вверх поднялась танцующая дымка странного запаха, а после, хорошо затянувшись, Леви выдыхает большой клуб полупрозрачного тумана в сторону, припав взглядом к безмолвно стоящей Аккерман.       Они будто никому не нужны. В отношении себя капитан разведкорпуса чувствовал это отчетливо, словно теорема, известная каждому. Леви знал, кто в нем нуждается, и знал, кому неугоден. Скорее всего, сокрушение собственного отряда ожесточило и так ледяное выражение лица мужчины до неузнаваемости, но вместе с ними в ту секунду нечто срезало и какую-то часть его плоти, точно пожеванная очередным тупым гигантом. И, если месяцем ранее он мог поклясться, что кто-то ждет его скверную натуру, то сейчас от осознанности, что это блеф на выживание, ему становится несколько дурно. Сравнив ее с собой, он кое-что упускает: даже кажись Йегер настоящим идиотом, коим он действительно являлся, он всегда будет ждать Аккерман, потому что привык к ней как никто другой, а сейчас, судя по взгляду остывшей ко всему девушки, она не ждет ничего.       Микаса скользнула в очередной раз взглядом по капитану, оглядев его неприглядный вид и запятнанную кровью рубашку. Леви ловит ее смущение: он ошибается в ее чувствах, но не хочет признавать это так скоро. — Я не хочу говорить об этом, — с дымцой выплевывает мужчина, избегая взгляда собеседницы. — Уверены? — робко интересуется девушка.       «Уверен ли?», — переспрашивает он себя.       Потушив окурок о взятую с подоконника пепельницу, он последний раз бросает взгляд за окно, пока ему позволяет время: туман ластился по земле подобно оголодавшей кошке, с шифера порой шумно стекала вода, но от прошедшей тоски осталось лишь небольшое разочарование от того, что повел себя подобно мальчишке. — Ты знаешь, чья на тебе сорочка, Аккерман? — невзначай бросает капрал, смотря в упор на Микасу. Она отрицательно мотает головой. — Петры.       Девушка отводит взгляд в сторону. «Что же вы хотите этим сказать, капитан?», — читается на ее лице, а Леви и сам не знает, с печалью откинувшись назад. — Я положу ее на место, — тихо говорит она. — Не стоит, — прерывает ее Леви. — Тебе идет.       Аккуратные пальцы Микасы сжимают подол юбки, невольно приподнимая его вверх. Леви оглядывает ее слегка дрожащие ноги, не сводя взгляда с белесой кожи, и скользит выше, рассматривая каждый виднеющийся изгиб ее тела, а после с титанической выдержкой отворачивается, чувствуя возникшее напряжение в низу живота.       Желать подчиненную сравнимо с преступлением, а держать для подобного подчиненных – с неуважением. Леви отгоняет наваждение, убрав со лба волосы напряженной рукой. На удивление, тишина рядом с Аккерман его не беспокоила, напротив, она казалась уж слишком естественной и необходимой для него. Рядом с ней он будто бы приходил в неотесанную реальность, принимая все ее излишки, и становилось на редкость лучше. — Я ждала вас, сэр, — говорит девушка.       Мужчина не знает, глумится ли она над ним, а, может, это «сэр» для нее нечто интимное, но говорила она на редкость томно и будто бы неожиданно для самой себя, пытаясь выдавить эту фразу перед тем, как она слетела с уст. Леви хотелось жадно проглатывать ее «сэр» каждый раз, когда ее язык несколько шепеляво проговаривал это обращение. Ему откровенно нравилось, что не могло обойти стороной порой проницательную Микасу.       Она ждала его. Она. Ждала. Его. Ему лестно слышать это, ему отрадно, что кто-то ждет его в этих порушенных стенах, хотя готов был поклясться, что там, на могиле Эрвина, его зазывала к себе смердящая трупами земля, показывая все свое превосходство над ним. Почва буквально заманивала его, говоря, что там все, кто когда-то любил тебя, а ты единственный, кто живет – справедливо ли? а Леви и сам не знал о том, что же такое эта справедливость, когда вновь приобретенные дорогие ему люди погибают буквально от его руки. — …потому позвольте помочь вам с отчетами, — пропустив весь ее лепет, Леви поднимает на нее безучастный взгляд. — Я сказал тебе, Аккерман, что… — Капитан! — прорезается голос Микасы, сопровожденный болезненным хлопком ее руки по столу. — Позвольте остаться здесь с вами и помочь.       Идиотка, бестолочь, умалишенная, недотепа, раздражающая Микаса Аккерман жаждала скоропостижного ответа от своего капитана, давая четко и ясно понять, что отказ будет расценен в сравнении с изменой всему человечеству. А Леви задает себе единственный вопрос: когда он попался в ее ловушку?       Он понял, что она беспокоилась о его состоянии, но старательно отгонял эти мысли, лишь бы самому не обжечься о неверные домыслы. Слабость. Микаса Аккерман его собственная слабость, которая стала таковой там, в Шиганшине, когда он был пришвартован к болезненно впивающемуся в лопатки шиферу крыши, чувствуя невыносимый жар ее лихорадочного тела. Самое прискорбное, что он не может принять собственные чувства, считая их до ужаса неправильными, явно теряясь в смуте переживаний. И где она только достала эту сорочку? неймется Аккерману, тяжело выдыхающему накопившуюся сажу в легких от выкуренной сигареты.       Свеча гаснет, оставляя их в полумраке. Леви видит блеск глаз Микасы, все еще выжидающей разрешения, и он мирится с этим, думая, что стоит расслабиться.       «Пока я не могу умереть, — думает Леви, — Эрвин». — Принеси из своей комнаты лампу, — взгляд девушки округляется. Она рада такому исходу событий. — Быстрее, черт тебя дери, Аккерман.

***

      Следующий день начался с раннего утра, когда все, привыкшие просыпаться в десятом часу, очнулись от раздражающего ворчания над ухом единственного человека, способного заставить подняться даже самую изнеможенную кобылу на этой планете на ноги в шестом часу утра – Леви Аккерман в приподнятом настроении и с нередким энтузиазмом, который он вкладывает в уборку, семенил по комнате Спрингера и Кирштейна, зная, что остальные уже собрались в коридоре. До ужаса сонные и до ужаса ленивые солдаты, забывшие о том, что такое работа, покачивались с мысков на пяты, чтобы как-то раззадорить собственное состояние. — Ну, и сколько прикажете мне ждать вашего пробуждения, чертовы бездари, — гневно выпаливает капрал, с силой ударяя по столешнице.       Тонкий слой пыли зарезвился на удивительно теплых лучах солнца, приведя мужчину в еще большую озлобленность. Он, с напускным спокойствием, рассматривает помигивающую дорожку пыли, пока не слышит шевеление с левой стороны от себя. — Эй, — раздражается Леви, обернувшись на взъерошенного Жана, проснувшийся от резкого удара, — вы когда тут в последний раз убирались, отродья? Будто к свиньям в вольер нагрянул, — брезгливо отмечает он.       Аккерман был на взводе. Его буквально трясло от увиденного, потому, как только Кирштейн заметил столь сумасшедший вид своего командира, тут же поднялся, отдав честь. — С неделю тому назад, капитан, — взволнованно выкрикивает рыжеватый юноша, стараясь избегать взгляда взбешенного мужчины. — Да? — задает риторический вопрос Леви. — А мне кажется, что целый месяц ничего не драили, — парирует он.       Поднявшийся еще более лениво, Конни не сразу понял, в чем дело, потому, слишком громко зевнув, потянулся, уставившись перед собой в одну точку.       Аккерман напрягся всем телом и, не поворачиваясь, сказал: — Слышь, пустоголовый, — обращается к Спрингеру Леви.       Себя не помня, Конни с испуганной физиономией оборачивается, отмечая тяжелый взгляд командора, направленный до сих пор в Жана. Резко поднявшись на ноги, он пристает перед мужчиной в самом неприглядном виде, заставив капрала брезгливо фыркнуть, попутно закатывая глаза.       Конни то ли стыдливо, то ли взбалмошно почесывает бритую голову на затылке, не зная, куда деть глаза, пытаясь не думать о том, что сейчас он стоял в одном лишь белом белье. — Для тебя отдельное приглашение на уборку нужно, Спрингер? — интересуется Леви. — Никак нет, сэр! — устремляя взгляд ввысь, отвечает Конни. — В моем отряде одни идиоты, — огорченно говорит мужчина, скрывая лицо за вновь надетой повязкой. — Два человека остаются в казармах – Кирштейн и Спрингер. — Так точно, сэр! — в унисон кричат юноши. — Надеюсь, хоть научитесь собственное дерьмо сгребать. Собственноручно проверю каждый угол каждой комнаты, отродья, — угрожающим тоном говорит Леви, заставляя тем самым судорожно сглотнуть Конни. — Браус, в конюшню, — кричит капрал, смотря в приоткрытую дверь в коридор. — И не пускайте ее больше на кухню, мать вас! — раздраженно добавляет следом мужчина, чтобы не одна Саша услышала предупреждение Аккермана. — Есть! — отвечают все присутствующие, явно солидарные с последней репликой своего командора. Несколько осуждающих взглядов буравят в ужас впавшую девушку.       Саша строит печальное выражение лица, все же удаляясь, исполняя приказ. По ней заметно, что уборка на кухне – лучшая награда, которую в суматохе когда-то ей выделял командор. — Аккерман, — девушка обращает на него рассредоточенное внимание, — со мной на второй этаж замка, — она кивает, удаляясь. Леви цыкает на столь панибратское отношение. — Йегер, Фростер и Арлерт – рассредоточьтесь по первому этажу и подвалу. — Есть, капитан! — А за вами будет пристальное внимание, черти, — вновь кидает последнюю фразу Леви в сторону ребят, уже оглядывая пригодный вид Спрингера. — Никакого уважения, черт возьми.       Все же, их комната была единственной, где пылился даже письменный стол.       Здесь пахнет кислыми фруктами, прелостью и жженой бумагой. За долгое время отсутствия здесь хозяина, брошенная Эрвином макулатура заметно пожелтела, так как пролежала некоторое время на солнцепеке, не считая вчерашнего смакующего печаль дня. Леви вошел с некоторым беспокойством. И хоть он никогда не стучался и не просил разрешения войти в кабинет главнокомандующего, сейчас ему на редкость стало совестно от столь непочтительного отношения к осиротевшему пространству.       Застыв посреди комнаты, капралу явственно показалось, что дух его друга еще покоится здесь, безвылазно находясь у излюбленного им окна, рассматривая кроны столетних деревьев. Но о трагичном случае продолжал говорить лишь сохранившийся покой в виде нетронутых на блюдце запонок, грязная и отложенная на край стола ложка и все еще занавешенные плотные шторы, оставившие друг меж другом слабую щель для пробивающегося света. Бывалый покой действительно не был нарушен, как бы не хотелось всем верить в обратное. Три разложенных листа пожелтевшей бумаги, выстроившихся в своеобразный треугольник, твердо легшая посреди документов перьевая ручка с давно засохшими рядом чернилами и два величественно замерших по обе стороны от письменного стола книжных шкафа, еще ни разу не обследованные Леви. Наверное, это единственное место, куда Эрвин не позволял ему заглядывать во время уборки, постоянно презиравшего хаос на столе своего приятеля, который он вечно оставлял после себя в любое время. Подойдя ближе, мужчина замечает присохшее к стенкам фарфоровой чашки кофе, отложенный на правый верхний край столешницы, и забытые карманные часы, смиренно продолжившие свою жизнь после смерти хозяина. Какая грубость, отмечает Леви, заходя за стол.       Не только на подоконнике, на который первым делом обратил внимание Аккерман, но и на любой другой поверхности этой комнаты прослеживался небольшой миллиметр пыли, выложенный в ровную снежную дорожку. Проходиться тряпкой и наблюдать грязь на волокнах – одно удовольствие. Только, одно дело, когда уборка выполнена некачественно, а другое – когда некому было поддерживать чистоту.       Леви признается себе, что не хотел брать ответственность за эту комнату, попросту боясь, что рука не поднимется что-то выбросить, что-то передать, а что-то оставить. Возможно, он пошел бы на такие радикальные методы, как полное разрушение сего помещения, лишь бы никогда не видеть его боле, или вовсе побег, потому что весь этот замок напоминает о присутствии бывших товарищей. Но и передавать такую ответственность Зоэ, как стандартная уборка, Аккерман себе позволить не мог, и дело не в ее неуклюжести (играющая не меньшую роль), а скорее в ее падшем состоянии, которое понемногу стало приходить в норму. Капрал попросту не хотел, чтобы труды ребят прошли даром, потому взвалил на себя эту ношу, все никак не рискнув приступить к детальному разбору помещения.       Первым делом он открыл окна, рывком сбросив по разные стороны друг от друга грязные изумрудные шторы. С болью заскрипели ставни, чей скрежет напомнил мужчине о суставах маразматиков-стариков, посему он сразу догадался, что его друг не любил пребывание на свежем воздухе. Что еще Аккерман узнает, просто прибираясь в этой комнате? по правде, ему страшно даже представить, что многое.       Руки первым делом добрались до шкафов. В первом, как оценил невооруженным взглядом Леви, ничего примечательного не находилось. Так, папки с прошлыми отчетами, в которых с точностью ничего полезного быть не могло, множество книг известного ему жанра надравшихся писателей и письменные принадлежности. Из-за того, что дверцы плотно прилегали к рамке, внутри пыль почти не скопилась, но Леви все равно вытащил оттуда все, выложив на стол в крайнем беспорядке, а после начал педантично водить тряпкой по каждому углу, особенное внимание уделив заметно припыленным стеклам. Достаточно быстро закончив с содержимым, он особенно кропотливо обтер обложки папок, предварительно стряхнув листы, не удивляясь, почему внутри скопилось так много пыльных комков. Пришло время заглянуть в другой шкаф.       Обогнув стол, он замирает возле второго, аккуратно раскрывая дверцу. Он был гораздо пустее прошлого: несколько увесистых папок с документацией, которые были исписаны докладами об этих двух продуктивных месяцах, несколько дорогих сервизов, один из которых был подарен Аккерманом, и увесистых размеров картонная коробка с неизвестного рода содержимым. Сначала небрежно выложив каждую папку, Леви следом аккуратно достал чайный сервиз, дрожащей рукой отставляя его на другой край стола. А после потянулся к коробке, положив ее на пол. Ее содержимое заставило Леви нахмуриться: импортный чай, когда-то высланный им по ошибке с эмблемой городской полиции на картоне, покоился здесь в достаточно приличном объеме. Около двадцати жестяных банок лежало на дне, остальные, видимо, были отданы невзначай Аккерману, когда Эрвин настаивал на чашке чая, попутно отдавая снова и снова открытую банку понравившегося другу сбора обожженных трав. — Эрвин, — томно вырывается из уст капрала, — черт тебя дери.       Один брошенный невзначай стук и дверь в комнату была раскрыта. Леви не много нужно было ума, чтобы догадаться о незваном госте – заспанная Ханджи ворвалась как раз вовремя, стараясь не отмечать избитое состояние своего приятеля. — Эй, четырехглазая, — обращается к ней Аккерман. — А? — изумленно вскидывает брови женщина, наспех умывшаяся под ледяной водой. — Ты знала?       Она несколько наклоняется, отмечая известную ей находку, и пожимает плечами. Конечно, знала, отмечает про себя капрал, чувствуя себя редкостным недоумком. — Порой мне не понять о чем думают такие помешанные, как вы, — бросает мужчина, отодвигая в сторону коробку с находкой. — Разве Эрвин был на чем-то помешан? — тихо бросает Зоэ, явно не до конца проснувшись. — Как же, — фырчит Аккерман. — Его идея – прямой двигатель безумного процесса, — брезгливо отмечает он. — До сих пор понятия не имею, что было в его голове все это время. — Идея, — отвечает Ханджи.       Леви кивает.       Вновь повозившись с тряпкой, он проделывает все то же, что и до этого, только вдвое быстрее, явно наловчившись. Спустя время он тянется к коробке, намереваясь поставить ее обратно. — Действительно не собираешься забрать себе? — интересуется женщина.       Руки Аккермана вздрагивают, так и зависнув в воздухе.       Действительно, нужно ли оно ему?.. ему и так неспокойно, что он обнаружил это в самый неподходящий момент, так еще и не сможет как следует отметить это своеобразной благодарностью самому Смиту, явно не успев раскусить его некоторый обман еще при жизни. Леви уверен, что безумный мозг бывшего главнокомандующего шантажировал военную полицию, иначе, зачем тем добросовестно отсылать никчемному разведкорпусу особенную продукцию. Явно для того, чтобы афера с контрабандой не рассекретилась высшим чинам, потому-то те и молчали в тряпочку, отсылая некоторую часть продовольствия дотошному легиону. «Эрвин, ты настоящий демон», — мелькает в голове Леви. — От постоянного распития чая пропадает все удовольствие, — бросает он, все еще обдумывая на счет коробки. — Не дури, — упрекает его Зоэ.       Тяжело вздыхая, Аккерман все же кладет чайные запасы на пол, с силой толкая коробку мысом ботинок. Та врезается в дверной косяк, характерно лязгнув. — Чертов Эрвин, — выплевывает мужчина. — Таков он, — а после, дрогнув, добавляет. — Был.       Разложив все по привычным местам, капрал врезается взглядом в женщину, явно не разделяя ее сентиментального настроения. — И, вообще, какого черта ты единственная, кто прохлаждается? — презрительно отмечает Аккерман, зависая над столом.       Зоэ выдыхает. — Таков тяжелый путь командира, — хвастается она, вскинув руки.       Леви хмурится, дотрагиваясь до оставленных Смитом отчетов. — Это нужно? — между делом интересуется он, явно не радуясь неудачной шутке приятельницы.       Ханджи неохотно заглядывает в раскинувшиеся документы. Отчеты о прошлой вылазке, которые так и не были дописаны Эрвином, дожидались строгой руки мужчины. Зоэ знала, что они находятся здесь, но не смела войти внутрь, недавно переписав все по памяти. Ей просто не хватило духа закончить когда-то начатое Смитом. — Нет, — отвечает она.       После недолгого раздумья, Леви все же складывает друг на друга бумаги, откладывая их на отодвинутый стул, а после устало припадает к подоконнику, спустив вниз повязку с лица. — Позвать Микасу, чтобы помогла? — интересуется женщина.       Леви флегматично переводит взгляд на Зоэ, а после вновь устремляется им в старую крону, на которую так любил заглядываться Эрвин. «Что он в ней находил?», — проскальзывает в мыслях мужчины, устало прикрывшего глаза. — Молчунья уже закончила на этом этаже? — интересуется Леви.       Ханджи кивает. — Микаса ушла помогать вниз, но, думаю, она согласится подняться к тебе. — Она с Йегером? — невзначай спрашивает Леви.       Женщина дотрагивается рукой до подбородка. — С Флоком, вроде.       Леви протягивает тяжелую ноту. — Без разницы, — отвечает он. — Я слышала ее голос из твоей комнаты сегодня ночью, — невзначай говорит Ханджи. Леви не повел и бровью, смиренно выдерживая привычное выражение лица. — Не боись*, — она дружелюбно похлопывает друга по спине, — я молчок, — игриво добавляет следом женщина, подтрунивая над приятелем. — Фантазию поубавь, четырехглазая, — раздражается Леви.       Зоэ сощурила глаза. — Статус молчуна больше подошел бы тебе, — хохочет женщина, огибая стол. — Я все же позову ее, чтобы ты здесь окончательно не свихнулся. — Куда уж больше, — парирует мужчина, никак не реагируя на ее выходку.       Немного подумав, она все же оповещает: — К слову, я буду в комнате Моблита.       Аккерман разворачивается к ней, сложив на груди руки. — Разве ты теперь не хранишь там всякие склянки, сделав очередную лаборантскую? — справедливо отмечает мужчина.       Ханджи взволнованно поджимает губы. — По правде, я не разобралась там до конца. Просто перенесла некоторые вещи, — она чешет затылок. — Не было подходящего повода, да и руки не доходили, — признается женщина. — По обстановке я давно это отметил, — тяжело вздыхает Леви, вспоминая злополучную комнату своих подчиненных. — Не смей там разрыдаться, черт тебя дери, — раздраженно добавляет он следом.       Мягкая улыбка касается губ Зоэ, ведь в переводе на адекватную просьбу, это значило: «Не плачь в одиночестве». — Понемногу отпускаю ситуацию, — говорит она. — Четырехглазая, — обращается он к ней, когда она уже стояла на пороге комнаты, — если после моей уборки твоя нога сюда боле не ступит, то твоим дерьмовым экспериментам над Йегером придет неумолимый конец.       Женщина выдает хриплую усмешку. — Ты уж постарайся, тайный воздыхатель, — подхватывает женщина, покидая комнату. — Чертова фанатка, — раздражается Леви, сверля давно закрытую дверь взглядом.       Особая жажда никотина охватила сполна мужчину, но он не смел позволить себе подобную роскошь в этих покоях, зная, как Эрвин презрительно очерчивал его силуэт, дымящий каждый раз возле конюшни. Леви вспоминает небывалое осуждение в глазах мужчины, завидевшего его когда-то с сигаретой в зубах. — Давно ты куришь? — поинтересовался он тогда.       Эрвин, как это подобало его натуре, ясным и на редкость трезвым взглядом оглядывал округу, рассуждая о своем, хотя всегда процеживал рассказы своих подчиненных, раздавая нескромные по длине ответы, хоть и был на редкость отрешенным в данную секунду повествования своего собеседника. Тогда он, до упора сунув в карманы широкие ладони, глядел вперед, рассматривая крадущийся к ним туман. — Это имеет отношение к моей работе, Эрвин? — презрительно поинтересовался у него Леви. — Просто удивляюсь сохранившейся зоркости и небывалой отдышке, — задумчиво проговорил он. — Думаешь, бродяжному псу так просто сгинуть? — не ожидая ответа, задает ему вопрос Аккерман. Эрвин лишь перевел на него взгляд. — Это мое отдельное проклятье.       Прокручивая сей диалог, Леви невольно удивляется столь точно кинутой им фразой. Действительно, его проклятье, павшее на голову некогда бродячего пса из трущоб. Тогда они были только на пике знакомства, ничего друг о друге не зная, сохраняя колючую дистанцию друг перед другом. Хотя зачинщиком столь холодных взаимоотношений выступал как раз Леви, надеющийся скорей сгинуть, чем подчиняться каждому слову туповатых пешек полиции, зимой расхаживающих в толстых меховых шинелях, чтобы удобней было прятать внутри флягу с вонючей водкой, но спустя время он сдался. Сдался в руки Эрвина, полностью вверяя тому свою судьбу.       Прохладный ветер заставил поежиться капрала, но тот все же продолжал стоять у раскрытых окон, буравя округу. Чистое небо, не запятнанное кровью, и небывалое спокойствие на душе, которое он чувствовал, стоя в разъедающей его плоть комнате. Хваленая тишина не была предвестником беззаботности, она была предвестником бед. — Вызвали?       Спокойный голос Аккерман резанул по слуху. Когда она постучалась в комнату и когда вошла, Леви не слышал, хотя ему казалось, что он был в полном рассудке, не отдавшись на растерзание мимолетным думам. «Опять она дерзит», - отмечает капрал.       Мужчина поворачивается к ней с тем же забитым взглядом, который у него был ночью, и девичье сердце сжимается в неоправданных тисках. Она аккуратно подходит к столу, не сводя взгляда со своего командора, явно желая поинтересоваться его состоянием, но Леви перебивает ее, поспешно отвечая: — Я в порядке, Аккерман, — поневоле говорит мужчина.       Она хмурится, но не смеет возразить. — С чего мне начать? — невзначай бросает Микаса. — Для начала – та коробка, — мужчина кивает вдаль, и девушка разворачивается обратно. — Отнеси ее в мою комнату.       Микаса несколько смущенно оборачивается на капитана, но, не замечая за ним никакой неестественности, выполняет приказ, исчезая из его поля зрения. Отметив небывалую проворность за девушкой, Аккерман даже рад, что она восстанавливается, хотя к ней возвращается лишняя дикость, с которой она некогда обращалась к Йегеру. Теперь же объектом ее резвой, колкой заботы выступал Аккерман, чувствовавший всю абсурдность ситуации.       Действительно, Микаса стала печься о нем, туша тем самым угольки сохранившегося сердца, сожженного в одночасье Эреном. Перспектива замены не устраивала Леви. Его раздражал сам факт того, что она уделяет ему внимание от чувства до сих пор покоившейся внутри вины и некогда подросткового нрава Йегера, но, с другой стороны, это никак не должно волновать капрала… но это его волнует, черт его дери, выставляя все в несколько дерьмовом для мужчины свете.       Вернулась девушка несколько позже, видимо, встретив кого-то по пути и приведя этого кого-то вслед за собой, беспардонно приглашая войти в комнату. От неслыханной девичьей дерзости внутри Аккермана поселился буревестник, отразившийся на разгневанном лице, но, глубоко выдохнув, мужчина тут же приходит в себя, пытаясь подавить хлынувшее раздражение, пока рядом с Аккерман он не отмечает смутившееся лицо Кирштейна. Озлобленность вновь опаляет с головой капрала, не понимающего зачатки столь жарких чувств, и он презрительно цыкает, оценивающим взглядом припав к вытянутому лицу Жана.       Не сразу отметив недружелюбие Аккермана, Жан несколько печально оглядел комнату командира, а после, бросив взгляд в уже долгое время пустеющий стул, осознал, что внутри него тянется скорбящая нить, сжавшая в грубых тисках грудную клетку. А после Жан натыкается на мужчину.       От подобного звериного взгляда своего командора юноша отчужденно и несколько непроизвольно устроился позади Микасы, пытаясь как можно скорее выдавить из себя хоть слово. Леви отмечает слишком выразительное самодовольство в движениях мальчишки, невольно скалясь. Сильнее вдавшись бедрами в подоконник, мужчина складывает на груди руки, скромно выжидая. Это длилось около тридцати секунд, хотя, как показалось Кирштейну, его метания заглушили процесс на целых пять минут, из-за чего он слишком взволнованно выкрикнул: — Капитан, я закончил!       Леви тяжело выдыхает. «Глупый юнец», - отмечает он. — Где забыл Спрингера? — между делом интересуется мужчина, не сводя взгляда с подчиненного. — Он помогает Саше, сэр.       Аккерман цыкает. — Что за своеволье, — комментирует он. — Прошу его простить, капитан, я… — Отставить, Кирштейн, — томно говорит Леви. — Я свыкся, что из бестолковых подростков панибратщину щелчком не выведешь.       Жан выдерживает не присущее ему хладнокровие, напряженно взглянув в сторону Микасы. Та несколько отрешенно стояла около письменного стола, ни разу не бросив гневный взгляд в сторону капрала, будто бы смиряясь со столь губящей окружение натурой своего командора, но на деле тот был, как, впрочем, и все, на взводе, не отдавая прежнего отчета собственным действиям.       Яда в его слюне скопилось за это количество времени гораздо больше, если сравнивать его снисхождение со дня коронации Хистории. Хоть юноша и злился на пренебрежительное отношение к себе, тем не менее, как никто осознавал груз утраты, легший на сердце Аккермана. Оставалось лишь перетерпеть, рассуждая о продолжительности столь резкого поведения командора. — Отправляйся к четырехглазой, — бросает Леви, вновь натягивая на лицо повязку. Микаса вторит за ним движение. — Она в комнате Бернера.       Отдав скрипящую честь, Жан выходит из комнаты, оставляя Аккерманов одних.       По воле случая, Леви не знал что делать с остатками пожитков своего друга, осознавая, что их некому передать, как в случае Моблита. Бросая несколько взвинченный взгляд на столешницу и вновь рассмотрев все содержимое, мужчина решается на относительно вспыльчивый выбор: выбросить к чертям все, что сейчас разбросано на столе, лишь бы не вспоминать этот день даже в кошмарах, не говоря уже про явь. Это был несколько поспешный и совсем необдуманный ход хотя бы потому, что Аккерману сейчас очень некстати рассуждать о важности сохранения памяти, чтобы не казаться от этого еще слабее, чем он есть сейчас. Мужчина думал, что он и так поддался провокации Ханджи, из-за чего он кажется себе куда более безвольным, чем обычно.       Микаса какое-то время терпеливо выжидала, наблюдая за нерешительностью капрала, а после заговорила: — Что вы собираетесь делать с вещами командира Эрвина? — тихо интересуется девушка.       Леви переводит на нее ничего не говорящий взгляд, хотя за хладнокровием он скрыл небывалую озабоченность и убийственную скорбь, сконфуженно презирая каждое неуверенное движение собственной руки. — Выброшу, — отвечает он, вновь припадая взглядом к столу.       Микаса хмурится. — Вы уверены?       Капрал вновь переводит на нее теперь удрученный взгляд. — Мы не занимаемся благотворительностью, — бросает он первое, что пришло в голову. — Извините за мой эгоизм, — начинает Микаса, — но я не могу оставить это без внимания. — Обойдемся без сантиментов, Аккерман, — устало останавливает ее он.       Девушка мягко заглядывает в глаза мужчине. — Позвольте все же обратиться, сэр.       Вновь она говорит это, заставляя тяжело выдохнуть Леви, припавшего обратно к подоконнику, тем самом позволяя ей раскрыть рот. — Моя мама искусно вышивала, — говорит Микаса, опустив взгляд к столу.       Леви непроизвольно следует за ним же, охватывая каждый сантим столешницы: потертость в середине, следы от опрокинутых чернил, которые он так и не вывел, склад оставленных вещей Эрвина после смерти. Осознание, что это принадлежит покойному другу, еще сильнее давило на сознание, ведь это худшее, что только могло случиться. — Насколько я знаю, ее убили, — констатирует факт Аккерман, чтобы как-то внести в диалог живости, зная, что для них обоих говорить о смерти дорогих людей до глубины души болезненно.       Микаса кивает, пряча за спиной руки. — Ее убили на моих глазах, — говорит она, — но единственное, что я вспоминаю, тот день, напитанный кровью, а не ее картины, на которые достаточно было бросить один взгляд, чтобы поверить в ее некогда льющийся пульс.       Мужчина вздыхает. — Предлагаешь мне что-то оставить себе? — снисходительно бросает он.       Девушка, не задумываясь, отвечает: — Память, как мне кажется, лучшая ценность.       Вновь подобравшись к столу, Леви разглядывает еще раз вещи: дорогие запонки, рамка с фотографией господина Смита, уже сложенная стопка отставленных на стул отчетов, запас чернил и бумаги во внутренних ящиках, треснутая чашка недопитого кофе и неброские карманные часы с откидным компасом. Тонкие мужские пальцы тянутся к еще бьющейся вещи Эрвина, как бы иронично это не звучало. Дотрагиваясь до ледяной стали, Аккерман с неуверенностью берет в ладонь увесистые ходики, обращая внимание к установленному на них времени: 7:43. А после он вновь откладывает их, будто бы не решившись на воровство. — Будет лучше поквитаться с пожитками, чем бы они без дела продолжали лежать где-то рядом, — жестко настаивает Леви. — Вы не пожалеете? — робко интересуется девушка. — Оставить что-то себе ради увековечивания памяти благое дело.       Аккерман несколько взвинчено бросает следом: — Если бы тебе представилась сейчас возможность забрать что-то в память о матери, ты бы решилась?       Микаса прикладывает к подбородку правую руку, мягко падая лицом ниц. Она еще никогда не задумывалась об этом, терзаясь в сомнениях, не думая, что способна вернуться в отчий дом, дабы дотронуться до когда-то отнятого собственными руками. Ей не хватало духа? У нее не было желания? Она боялась?.. действительно, быть может, она и боялась, до сих пор боясь и сейчас.       Ничего не отвечая, девушка неуверенно кивает, чем совершенно не останавливает порыв капитана выведать правду. — Аккерман, — нетерпеливо обращается он к ней. — Думаешь там все разграблено?       Она наклоняет голову в сторону. — Наш дом был на горе единственным, — не думая, отвечает Микаса, — сомневаюсь, хотя прошел не один год. — Так в чем же дело?       Микаса вдруг осознает то, к чему ведет капрал. Если она ответит на вопрос, то вместе с этим подтвердит состояние мужчины, копнув в самые глубины его крытого безразличием сердца. Она решается на сей поступок, осознавая, что он может привести к разным дорожкам их взаимоотношений.       Мягко бросив взгляд к Леви, девушка оглядывает его выжидающее лицо. Хотя блеск его глаз оставался прежним, Микаса с четкостью наблюдала искусственную выдержку, за которой он находился с целью сохранения мнимого спокойствия, дабы никто не касался его с излишней и, как ему кажется, ненужной заботой. Скорее всего, сказав это вслух, он рассердится, не возжелав принять очевидное, или навечно скроется за неестественной скупердяйской натурой, выставляющей его в лице последнего ублюдка и негодяя. Но так может только показаться.       Припав взором к ходикам, Микаса обходит стол с внешней стороны, оказавшись против капрала, и, бросая в него полный уверенности взгляд, раскрывает рот. — Я боюсь показаться слабой, вернувшись обратно, — с вызовом отвечает девушка, — хотя слабый не тот, кто придается воспоминаниям, а тот, кто их отвергает.       И, беря в правую руку карманные часы Эрвина Смита, передает их капитану Леви.       Девушка не видит в полной мере выражение лица мужчины, попросту не зная, в какую дугу сейчас кривятся его губы, но тот нерешительно и несколько неуклюже принимает ходики, чувствуя оставшееся тепло от отпечатков пальцев своей подчиненной. Микасу одолевает легкое удивление от столь неряшливого повиновения собственного командора, потому она невольно отворачивается, поправляя рукой волосы. Леви обращается взглядом к ее свежо перебинтованной руке, хмурясь. Им успешно найдена тема для отвлечения внимания. — Что с рукой, Аккерман? — сипло интересуется мужчина, кладя в задний карман часы. Он явно не намеревался больше возвращаться к тому диалогу.       Микасу, точно не ожидающей, что кто-то способен отметить сливающийся с ее кожей бинт, пробивает легкая дрожь, и она остается в неподвижном состоянии, пробегаясь взором по половицам. — Поранилась, — холодно отвечает девушка.       Леви хмурится. — Насколько все серьезно? — беспокойно спрашивает капрал, подаваясь вперед. — Небольшая царапина.       Озлобленность ютится где-то под кожным покровом, иглами врезаясь в доказательство проявившегося раздражения, и капрал сжимает в полосу губы. «Наглая лгунья», — произносит про себя Аккерман, сводя на переносице брови. — Скрытая за бинтом, — вымученно указывает на ложь Леви.       Девушка отстраняется, заведя за спину руку. Дальнейшее развитие этого диалога она не желает осуществлять. — Приступим к уборке, сэр, — говорит она, намереваясь подтащить коробки к письменному столу, чтобы сложить туда вещи усопшего.       Уведя взгляд в сторону, капрал вновь выстраивает между ними стену. — Раненым следует давать отдых, — подыгрывает ее опрокинутой лжи мужчина, указывая взглядом на дверь. — Выход сзади, Аккерман.       Если для Леви подавление чувств является рутиной, а его взгляд порой красноречивее слов, то Микаса была в этом полной ему противоположностью, и, кроме открытого миру взора, ее лицо изредка выражало целую гамму переживаний, привычно адресованных исключительно Йегеру, но не сейчас. Сейчас она хмурилась, злилась и справлялась с чувствами, всплывающими ежесекундно на бледном лице перед Аккерманом, полный спектр эмоций которых был напрямую передан для него. Девушка откровенно негодует. Ее брови неприветливо сводятся на переносице, зрачки в преддверии перепалки подрагивают, и ее пробирает особенно неприятная дрожь. Леви чувствует то же, что и она, только в более томящемся виде, раздражаясь лишь от наглой лжи, слащаво ласкающей слух. Ему откровенно не нравится быть тем, кому без зазрения совести можно спустить поношенную историю о небывалом, потому он бросает в нее несколько выжидающих взглядов, для чего-то давая ей шанс объясниться.       Напряжение внутри Микасы нарастает. Она понимает, что это приведет к их отдалению и недоверию на поле боя, но вместе с тем не знает, стоит ли делиться чем-то столь интимным и важным, теперь робко оглядывая командора. Все же, отчего-то, делиться столь трепетным перед Эреном было для девушки много проще, чем перед капитаном Леви, а дело было вовсе не в том, что она не желает вывернуть перед ним наизнанку собственную душу. Микаса, напротив, смутилась столь яркому проявлению интереса со стороны мужчины, никогда ранее не отмечавшего за ней ничего столь любопытного. Если углубляться сильнее в душу Аккерман, то ей хотелось раскрыть эту тайну перед капралом как можно незаметнее для других.       И все же, явно будучи вынужденной на столь импульсивный поступок, Микаса опускает взгляд на руку. Аккуратно дотрагиваясь до бинтов, девушка оборачивается, проверяя, точно ли закрыта дверь, а после, подойдя еще ближе к мужчине, решается сбросить повязку, открыв ему свою тайну. Но, не дав завершить ей начатое, большая и до ужаса ледяная ладонь Леви накрывает ее руку, когда до оголенной плоти осталось лишь стянуть вниз ткань. Осознав, что поступает несколько эгоистично, мужчина возвращает взгляд к Микасе, вернувшись к бывалому хладнокровию. — Аккерман, — обращается к ней он, — не заставляй себя что-то делать, черт возьми. — А после добавляет. — Не будь дурой.       Девушка прикусывает изнутри щеку. — Сэр, — томно проговаривает она, все еще чувствуя его сильную руку на своем предплечье, — дайте мне время.       От ее слов внутри капрала теснится тепло, мягко разливающееся по телу. Скажи она еще что-то столь томно и неуверенно, Леви, кажется, согласился бы ждать ее ответа целую вечность. — Это не потому, что я не доверяю, — беспокойно бросает девушка, — просто вы застали меня врасплох.       Она уводит взгляд в сторону, не сбрасывая постепенно нагревшуюся о ее плоть руку капитана.       Губы Леви хотят выдавить: «Извини», но они только сжимаются в ровную полосу, а после, еще минуту удерживая ее предплечье в своей руке, он отстраняется, решая закончить давно начатое. — Коробки, Аккерман, — резко говорит мужчина, рыком добавляя, — черт тебя дери.       Жан стоял за дверью почившего Моблита Бернера, не смея войти внутрь. В комнате раздавались тяжелые женские всхлипы, порой срывающиеся на неразборчивый полукрик, в одночасье переходящий вновь в судорожное дыхание с солеными слезами. Юноше откровенно тяжело слышать нынешнего главнокомандующего, привыкшего показывать остальным стальную выдержку и волевой стержень своего характера, посему все забывались, что он, командир, тоже человек, имеющий поистине чувственную натуру, скрытую от посторонних глаз. Ханджи Зоэ, привыкшая жить с душой нараспашку и с задорным смехом, полностью говорящим о ее эксцентричности, взахлеб рыдала по ту сторону двери, не пытаясь остановиться. Каждый раз, когда Кирштейн думал, что это его шанс войти внутрь и предложить свою руку помощи, женщину пробивало истеричное глотание спертого воздуха и жалящие слух всхлипы, тем самым останавливая юношу совершить подвиг. Жан так и замер с вскинутой рукой у дерева.       По ту сторону, сидя на ледяном полу на коленях, Ханджи прятала льющиеся слезы за рукавом куртки, пытаясь совладать с собой, но безуспешно. Единственное, что выходило, так это вновь бросить взгляд на сохранившиеся письмена, выведенные стройным почерком Бернера, аккуратную сложенную в выдвинутых полках одежду, но от сего вида она только сильнее впадала в беспомощное состояние, не предоставляющее возможности усмирения. Она даже не могла предположить, что в одночасье лишится всех, кем дорожила, без шанса даже бросить им слово в последний путь. И хоть ее руки не дрожали, с усилием сжимая переносицу, внутренности все же потряхивало довольно сильно и болезненно из-за подоспевшего к горлу першения, потому Зоэ судорожно спустила ладонь ко рту, усиленно сжав раскрасневшиеся губы. Какое-то время было тихо. Наверное, минуту ей было спокойно, потому она решила подняться на ноги, ступней задев брошенные на пол очки. Секунда неосознанного ею полета вниз и женщина больно ударяется бедром об угол стола, упав прямо на бок. Жан молниеносно влетел в комнату следом.       Сжав накрепко глаза, Ханджи уже лежала на спине, с гримасой боли прижимая к груди отбитое плечо. Об ее истерике лепетал лишь раскрасневшийся нос и надувшиеся нижние веки, из которых, если слегка дотронуться, точно польется очередная волна мутной воды. Юноша обеспокоенно нависает над обессиленным телом главнокомандующего, помогая ей подняться, придерживая ее со спины, когда Зоэ, точно дающейся сие действие через силу, прокусывает губу, тем самым отгоняя очередную подкрадывающуюся истерику. — Ханджи, вы как? — взволнованно спрашивает юноша, совершенно не беспокоясь об обращении. Состояние женщины волновало его много больше.       Она выдавливает вымученную улыбку, чувствуя металлический привкус на небе, заставивший вздернуть нос. — Я в порядке, — бросает Зоэ, аккуратно разминая ноющую руку.       Жан берет ее за руку, крепко сжимая запястье. — Ханджи, — довольно резко обращается к ней Кирштейн, — ответьте на мой вопрос не как подчиненному, а как другу.       Женщина отворачивает лицо в сторону.       Ее губы тронула еле заметная дрожь, но даже так она не укрылась от внимательного взгляда юноши. Падающий на лицо главнокомандующего луч солнца подсвечивал его захмелевший взгляд, хрусталем поблескивающий от режущей слезы, а после, явно не сдержав ее на слизистой, она вдребезги разбивается о женские пальцы, мягко скользнувшие вверх к глазу. Кирштейн все еще держал ее руку, но теперь не так напористо, как минутой ранее, явно ослабив хватку, заметив вновь подкатившиеся слезы, а после, действуя по наитию, он аккуратно кладет свою руку на затылок женщины, прижимая ее лицо к своей груди. Почувствовав тепло живого тела, женщина дает волю эмоциям, вновь выпуская наружу слезы.       Рука Жана аккуратно гладила женские лопатки, другая все еще покоилась в собранных волосах Зоэ, а его взгляд пытался найти смиренность в неизведанных им ранее покоях: длинная книжная полка прямо по центру, заканчивающаяся у дверного проема, а после обрыв и вновь идеально заполненные полки, кончившиеся возле окна. Сердце учащенно билось от волнения и своевольного поведения, а горячие ладони постепенно остывали, будто бы отдав все накопленное за уборкой тепло женщине, все это время держащей непривычную дистанцию с остальными. «Это точно в духе капрала Леви, — неохотно отмечает Кирштейн, — но никак не вяжется с безумством Ханджи», — с чем был прав, ведь это всем давно известная истина.       Спустя тридцать минут всхлипы окончательно стихли, а затекшие ноги юноши чувствовали редкое онемение, которое прежде им не ощущалось, но сейчас он находился в неудобном полуприседе, чувствуя скользящую ногу Зоэ меж ступней. Когда она окончательно пришла в себя, то довольно резко отстранилась, буквально ошпарившись, отлетев назад. Кирштейн только с беспокойством взглянул в лицо командира, пытающегося подавить резвящееся смущение, и вновь поднялся на ноги, уверенно подавая женщине руку.       Плечо больше не саднило, как отметила Ханджи, потому она попыталась подняться самостоятельно, но это вышло довольно неуклюже и для нее привычно опасно, потому, как только ее ноги подкосились, Жан вскинул руки, готовясь словить женщину сразу, как она полетит вниз. Но Зоэ удержалась, все же достойно встав на ноги.       Какое-то время они молчали. Ханджи чувствовала повисшее напряжение от неловкости между ними. Ее взгляд бегал по комнате, но теперь он ничего не узнавал, а пальцы в волнении постукивали по дереву стола, проклиная его за произошедшее ранее. Но, беря во внимание брошенную просьбу юноши, она вновь падает ниц, стушевавшись. От некогда приподнятого настроения вновь остались только крупицы отрадности. — Извини за увиденное, — бросает она. — Я показала свою слабость.       Жан хмурится. — Ханджи, — обращается он к ней.       Она глядит на него несколько растерянным взглядом. — Нет ничего зазорного в собственной слабости, — говорит он ей. — И сила проявляется не только в демонстративном спокойствии.       Ее губы непроизвольно прячутся. Он прав, неохотно отмечает она, но не поступала ли она в духе Эрвина? самоотдача, самовыдвижение, самопожертвование… когда же она успела перенять его качества на себя, утеряв собственное «я»?       Трогательная улыбка касается ее лица, но это еще не означало, что Ханджи Зоэ вернулась. Это только путь к принятию. Это только движение к восстановлению.       Она отворачивается, несколько раз покачивается взад-вперед, а после, с особенной силой замахнувшись руками, отдает себе смачных пощечин, чуть ли не эхом отразившихся по комнате. Опешивший Жан только завис с выставленной вперед рукой, не смея остановить столь неожиданный порыв действий женщины. — К-командир Ханджи, — робко обращается Кирштейн.       Зоэ с трезвым взглядом оборачивается. Без улыбки, но и без прежнего отчаяния, оставившего на ней заметный след в виде желтоватого оттенка кожи и печально опущенного внешнего уголка глаза. Юноша отчетливо завидел два малиновых следа от ее рук. — Ну-с, Жан, — она кладет на его плечи пылающие жаром ладони, слегка приподнимая уголки губ, — теперь ты просто обязан мне помочь! Понимаешь, я хочу сделать здесь еще одну лабораторию, но все никак не могу…       Кирштейн, всего несколько минут назад успокаивавший разбитую Ханджи Зоэ, вновь столкнулся с еще одним ее безумством, беспокойно ухмыляясь. «Вы безумны, командир Ханджи», — проскальзывает в голове Жана, внимательно слушающего до ужаса скучный монолог женщины.       Еще одна лаборатория?.. куда уж им.       Скудный вечер и первая чашка чая за эту неделю, наполнившая своим ароматом всю прибранную комнату капрала. Спокойствие, вновь вернувшееся самообладание, тишина – услада для него. Но вместе с этим к обжигающему горлу напитку, сполна насыщающий его в особенно стрессовые моменты, он притронулся, по меньшей мере, три раза, сделав несколько небольших глотков. Наверное, учитывая его особенную любовь к чаю это покажется несколько странным, но Леви всего лишь был поглощен собственными думами, никогда не принимая чаепитие за определенный ритуал. Все же, он прав, что вся трагичность вкуса иссякает, если не делать должного перерыва между вкушением и созерцанием.       Взгляд в очередной раз метнулся к часам в руках. Скорее всего, будь они с Эрвином в день вылазки, они бы сгинули раньше мужчины. Бесспорно, так бы и вышло. Но они ходят, учтиво следуя вслед за временем, не беря во внимание, что покоятся в руках того, кто лишил обладателя механизма жизни, попрощавшись с ним еще при жизни. «Неправильно держать эту вещь в своих руках», — проскальзывает мысль в голове Аккермана, но она не доходит до кульминации – стук в дверь. Микаса вновь пришла помогать ему с отчетами, а его рука непроизвольно прячет ценность в ящик стола.

***

      Дурманящий рассудок рыбный запах, бьющаяся свежесть в лицо и на удивление мягкое тепло в начале сентября сопровождалось таким же теплым океаническим бризом. Разведчики, всегда терпящие поражение, ехидность, унижение и чужое хвастовство, завороженно глядели вперед, видя только лишь плеск ясной воды, непокорно граничащую с небосводом. Юношеские затылки неоправданно пекло, но их, хоть и немного, но спасала вода, остужающая плоть. Но дело не в этом – океан. Он выглядит еще ожесточеннее, чем представлялся тому же Армину в детских мечтах, но от этого и привлекательнее, ведь совсем необуздан и ни с чем несравним.       Ребята резвились. Саша следила за какой-то упитанной рыбой, привлекшую ее своей необычной блесной, которую она черт-те как рассмотрела в толще воды, и стала внимательнее озираться, чтобы наловчиться к подобной диковинке. Она, подобно опытной чайке, сузила глаза и встала в готовящуюся позу, раскрыв рот, чтобы в нужную секунду быть готовой нырнуть вслед за добычей. И как только цель пританцовывала совсем рядом, чуть ли не дотрагиваясь склизким тельцем до кожи девушки, Конни, дикарем выкрикивающий какие-то несвязные возгласы, толкает волну к Браус, испугав ее скромную добычу. Ее волосы прилипли к лицу, а когда-то суженные до неузнаваемости глаза вновь вернулись в прежнее состояние, взглянув на друга с полным опечаленным видом, но, не увидев и доли раскаяния со стороны Спрингера, девушка идет в наступление, не прощая столь опрометчивый поступок юноши. Если ей удастся словить эту привлекшую ее внимание рыбку, то только лицом Конни, которое она возжелает окунуть прямо в толщу пересоленной воды. Жан отмечал их веселье с берега, оставшись подле Ханджи, в тени усевшейся на песок. — Командир Ханджи, точно не хотите поближе к океану? — интересуется Кирштейн.       Она выдыхает. — Я так устала, — признается ему женщина, потянувшись со спрятанным в ладони зевком.       Жан улыбается. Она еще поднимется, соблазнившись прохладой водоема.       Ветер игрался с волосами Эрена, безразлично смотрящего вдаль. Марлия! кажется, рукой до нее подать, но она так далека и так опасна, что руки не тянутся, как бы тем не хотелось. Печаль резвится в душе Йегера, отмечая заинтересованное волочение Армина подле себя. Он до ужаса слеп и юн, как кажется юноше, но Эрен куда глупее. С бесцветными надеждами о когда-то сочном и желанном. Он стал заложником своих переживаний, которые никому так и не смог раскрыть, видя в улыбке Армина юношескую беззаботность, не зреющую о бесчеловечном. Наверное, лишь неподалеку виднеющийся Флок, все еще выглядящий загнанным в угол, вселял некоторую уверенность, что люди знают о кроющемся за мили от них насилии, бестактности, безнравственности и жестокости, основанных на четкой бюрократии, усыпанной сухими переписанными фактами. Но это совсем не то, как кажется Йегеру, и он глядит на умиротворенную Микасу, желая защитить ее всеми способами, даже самыми неприглядными и убийственными. Главное, чтобы она жила. — Вы так и продолжите так скупо оглядывать просторы? — мимолетно интересуется Микаса, рассматривая, в какое забвение поглощается отпечаток ее обнаженной ступни, забранный с собой океаном.       Леви действительно был сух на эмоции, но так казалось лишь на вид. Это прекрасно понимала и Микаса, но ей только любопытным укором выходило хоть как-то подстегнуть на авантюру этого мужчину.       Окружающее его воодушевляло. Бесконечный водный простор с неизвестными ему тварями, затаившиеся где-то в толще воды, и неприятный отсыревший воздух. В последнем было мало приятного, но пейзаж казался ему стоящим на краткий миг, ведь вернуться к нему вновь мужчине вряд ли захотелось бы. — Боитесь? — она аккуратно прорезает на лице мужчины насмешливый укор проницательности, а после вновь обращается к горизонту. — Действительно, — изрекает Леви.       Его волосы красиво подхватывает ветер, сбивая въевшуюся в память Микасы привычную прическу. Когда девушка вновь оборачивается, то видит забранные назад ветром пряди передних волос, открывшие худое мужское лицо, и она позволяет себе признаться, что черты его лица до ужаса красивы и притягательны. — Не хотелось бы рисковать жизнью ради идиотов, подхваченных волнами, — презрительно отмечает он, кинув взгляд в сторону резвящихся Саши и Конни.       Но неизменным оставалось лишь одно – его речь. Микаса мягко улыбается, устремляясь взглядом в залившуюся смехом компанию. Скорее всего, если их унесет течением, то не только капрал отправится спасать их жизни. — Чертовы детишки, — ворчит Леви.       А после он устремляет взгляд в небо: такое же чистое и такое же бескрайнее, как развернувшееся перед ним голубое полотно, украшенное пенистыми перлами вдалеке. «Эрвин, — обращается в пустоту Леви, — это ли ты хотел увидеть?».       Оставленная нетронутая коробка чая хранила в себе свои тайны, еще неизведанные Аккерманом, а именно – письмо, написанное перед отъездом на ожидаемую человеком гибель:

«Если ты это читаешь, Леви, то я действительно умер, не осуществив свою главную мечту. Отбрось свои сомнения и вину, и послушай меня в последний раз, безропотно следуя моему последнему указанию…

      Красиво поднимался блестящий всплеск воды, гулко ныряя обратно.

Я уже рассказывал тебе о своем отце. И хоть ты был изначально последним, кто внимал мою историю, но там, в Тросте, я поведал еще одному человеку этот нескромный рассказ. Тем человеком был Дот Пиксис, слушающий меня с блеском изумления в глазах. «Как они узнали, что за стенами нет людей?», – еще ребенком я задал вопрос отцу, полностью изменивший мою жизнь… жалею ли я, что так и не узнаю ответ? Отнюдь. Уверен, я сделал немалое за прожитые месяцы, рискнув всем, как, впрочем, и сейчас, отбросив эту детскую жажду интереса. Я рискнул всем, чтобы прийти к победе, и я не могу назвать это своим поражением.

      Рыба затанцевала в воздухе, раззадорив проголодавшуюся Сашу.

Не вини себя в моей смерти и в том, что не остановил, а, наконец, найди свою пристань, чтобы покинуть кромешную тьму. Таков мой последний приказ, Леви. Твой друг, Эрвин Смит».

— Буйная девка, — раздраженно бросает Аккерман, когда его рубашка напиталась влагой от набравшей в руки воды Микасы.       Леви ловит ее нежное выражение лица и заметно робкую улыбку, точно адресованную ему, хотя она уже скрылась в противоположной стороне, идя к своим друзьям. А мужчина мучительно отмечает, что даже цвет океана не так глубок, как цвет ее удивительных глаз.