1. Старый друг

За окном медленно расцветало, солнечные лучи пробивались через окна, окрашивая комнату в тёплые золотистые тона. Сквозь полуприкрытые жалюзи на деревянный пол ложились ровные полосы света, в которых лениво кружились пылинки. Было так тихо, что можно было услышать мерное тиканье старых настенных часов. Стрелки показывали около половины шестого утра. РСФСР медленно приоткрыл глаза. Сонная, подернутая дымкой бирюза его взгляда встретилась с золотистыми бликами на потолке. Несколько секунд мальчик лежал совершенно неподвижно, прислушиваясь к тихому дыханию братьев на соседних койках, а затем тихо, едва слышно вздохнул. Откинув тяжелое одеяло, он сел на край постели. Его мягкие белые волосы за ночь превратились в пушистый беспорядок. Мальчик опустил босые ноги на пол. Прохлада деревянных половиц мгновенно прогнала остатки дремоты, заставив его слегка вздрогнуть и поджать пальцы ног. Он медленно поднялся во весь свой небольшой рост, потирая глаза ладонями. Свободная белая майка, в которой он спал, забавно съехала на одно плечо, обнажая тонкую ключицу. Бесшумно, словно призрак, он сделал несколько шагов вперед, переступая через ровные полосы света и тени на полу. На стуле у стены его уже ждала аккуратно сложенная школьная форма, поверх которой яркой, почти тревожной каплей выделялся красный галстук. Тихо выйдя из комнаты и прикрыв дверь, он медленно спустился по лестнице на первый этаж. Из кухни уже доносился какой-то шум — несложно было догадаться, что там отец. Пройдя к кухне, мальчик встал в проходе. Облокотившись на дверной косяк, он заспанно смотрел на высокую фигуру отца. Тот обычно был собранным, но по утрам на его лице виднелась усталость. Чуть отросшие каштановые волосы были не уложены и находились в беспорядке. Решив привлечь к себе внимание, РСФСР сделал пару шагов на кухню, проходя к столу: — С добрым утром, пап. Отец вздрогнул от неожиданности — в тишине засыпающего дома даже тихий голос сына прозвучал отчётливо. Он медленно повернулся, держа в руках тяжёлую кружку, от которой поднимался тонкий пар с горьковатым ароматом крепкого чая. Усталые глаза отца потеплели, когда он не спеша окинул взглядом взъерошенного РСФСР. Мужчина тяжело вздохнул, свободной рукой зачесав назад непослушную каштановую прядь, которая тут же упрямо упала обратно ему на лоб. — Доброе утро. Его голос, обычно громкий и властный, сейчас звучал низко, с хриплыми утренними нотками. — Чего не спишь? Шести часов ещё нет. — Не спится, — тихо ответил мальчик, усаживаясь на скрипнувший деревянный стул и поджав под себя одну ногу, чтобы согреть её. Отец ничего не сказал на это, лишь понимающе качнул головой. Он подошёл к плите, на которой тихонько ворчал старый чайник. Кухня, в отличие от прохладных коридоров дома, была пропитана уютным теплом. Свет от единственной лампы над столом очерчивал высокую, широкоплечую фигуру отца, делая его тень на стене огромной и надёжной. Для РСФСР эта тень всегда была олицетворением абсолютной безопасности. Мужчина достал вторую кружку, бросил туда щепотку заварки и залил кипятком. По кухне растёкся травяной аромат. — Держи, — он аккуратно поставил горячую кружку перед сыном, слегка коснувшись ладонью его растрёпанных белых волос, ласково приглаживая их. — Пей. — Пап, а что ты сегодня приготовил? — Кашу манную. — Надеюсь, без комочков? — Надейся. РСФСР обхватил тёплую кружку тонкими пальцами, вдыхая поднимающийся пар. Он молча кивнул, глядя на то, как в тёмной воде кружатся чаинки. Отец тем временем повернулся к плите, тихонько помешивая ложкой в кастрюле. По кухне поплыл сладковатый молочный запах. — Ну как? Есть комочки? — с лёгким прищуром спросил РСФСР, приподнимаясь на стуле, чтобы заглянуть в кастрюлю. — Государственная тайна, — не оборачиваясь, хмыкнул отец. В его голосе проскользнула едва заметная улыбка. Он выключил конфорку и аккуратно набрал кашу в глубокую тарелку, сверху бросив маленький кусочек сливочного масла, который тут же начал таять, оставляя жёлтый глянцевый след. Поставив тарелку перед сыном, он протянул ему ложку. РСФСР заговорщически посмотрел на отца, аккуратно зачерпнул с краю и отправил в рот. Каша была идеальной: горячей, сладкой и, к его облегчению, абсолютно однородной. — Ладно, сегодня тебе повезло, — пробормотал мальчик, пряча довольную улыбку за ложкой. Отец тихо рассмеялся, этот звук был низким и тёплым, как рокот мотора. Он сел напротив, обхватив свою кружку с крепким чаем обеими руками. Несколько минут они сидели в уютном молчании, прерываемом лишь тихим стуком ложки о фарфор. Но утренняя магия не могла длиться вечно. Сверху, со второго этажа, раздался громкий глухой стук — похоже, кто-то спросонья свалился с кровати, а следом послышался возмущённый сонный бубнёж. Отец обречённо вздохнул и потёр переносицу, возвращаясь к своему обычному строгому образу: — Проснулись, — констатировал он. — Доедай быстрее и иди одевайся в школу. РСФСР понимающе кивнул и начал есть быстрее, краем глаза наблюдая, как золотистый свет за окном постепенно превращается в обычный будничный день. Идиллия утренней тишины разбилась вдребезги, как тонкое стекло. Глухой топот нескольких пар ног по деревянным ступеням лестницы напоминал приближение кавалерии. Сверху донеслись звонкие, ещё не прочищенные со сна голоса, спорящие о чём-то крайне важном в шесть часов утра. — Это мой носок! Отдай, УССР! — раздался возмущённый крик, принадлежащий, судя по интонации, кому-то из младших. — На нём не написано! И вообще, ты вчера мой учебник взял! — отозвался УССР, спускаясь вниз. Отец за столом тяжело вздохнул и прикрыл глаза, словно молясь о лишних пяти минутах спокойствия. Его фигура в один миг утратила ту расслабленность, что была минуту назад. Он снова стал «главой большой семьи», ответственным за этот вечный хаос. РСФСР поморщился от шума и посильнее втянул голову в плечи, стараясь казаться как можно меньше, чтобы не стать первой целью для энергичных братьев. Он быстро зачерпнул ещё одну ложку каши, понимая, что спокойный завтрак официально окончен. Дверь в кухню распахнулась от удара о стену. Первым влетел парень с пшеничными волосами и зелёными глазами — УССР, на ходу пытающийся застегнуть пуговицу на рубашке, а за ним, едва не врезавшись в косяк, выскочил заспанный Казахстан. Его бурые волосы чуть спадали на лицо. Прижимая к груди какую-то книгу, он прошёл на кухню. — Пап, он опять!.. — начал было Казахстан, но осекся, наткнувшись на тяжёлый, предупреждающий взгляд отца. СССР медленно отставил кружку с чаем. В его глазах больше не было той мягкой теплоты, с которой он только что гладил РСФСР по волосам. Теперь там читалась строгая дисциплина. — Доброе утро, — негромко, но так, что спор мгновенно утих, произнёс мужчина. — Почему такой шум? Вы весь дом поднимете. Братья тут же притихли, переминаясь с ноги на ногу у порога. Заметив РСФСР, который с невозмутимым видом продолжал методично уничтожать свою кашу, УССР обиженно надул губы. — А почему он уже ест? Мы тоже хотим! — прошептал он, но уже гораздо тише. Отец кивнул на плиту: — Кастрюля там. Тарелки в шкафу. Берите тихо, без драк и криков. Если услышу хоть один возглас — пойдёте перестилать кровати за всеми. На кухне воцарилась суетливая, но уже менее шумная деятельность. РСФСР нравилось раннее утро — это короткое время, когда мир принадлежал только ему и отцу, и даже последующий грохот и беготня не могли испортить вкус того самого утреннего чая с ароматом трав и лёгкой горчинкой. Из-за отцовского плеча РСФСР успел поймать взгляд УССР — хмурый, но уже не сердитый, скорее сонно-недовольный. Тот что-то буркнул себе под нос и направился к плите, чуть не столкнувшись с Казахстаном, который уже тянулся за тарелкой. — Ты бы хоть волосы причесал, — шепнул Казахстан, проходя мимо РСФСР к столу. — А ты штаны застегни, — так же тихо парировал РСФСР, не поднимая глаз от тарелки. Казахстан быстро глянул вниз, дёрнул молнию и сел напротив, положив книгу рядом с тарелкой. Судя по обложке, что-то про звёзды, явно не из школьной программы. Отец стоял у раковины, спиной к суете, и допивал чай. Его тень на стене больше не казалась огромной — теперь их было несколько: спорящих и мечущихся теней братьев и сестёр, и строгая, неподвижная отцовская фигура тонула в этом хаосе. В дверях появилась маленькая девочка с грустным лицом, её светло-русые волосы были слегка растрёпаны, а зелёные глаза — заспанными. — Пап, у меня бантик куда-то пропал, — жалобно протянула Беларусь. Она стояла в дверях босиком, в руке держала расчёску. — На комоде или на зеркале нет? — спросил СССР, поворачиваясь к ней. Беларусь помотала головой, и они вместе пошли искать банты. РСФСР тем временем доел кашу, аккуратно выскреб ложкой остатки масла со дна. Он тихо поднялся из-за стола, проскользнул мимо Казахстана и направился к выходу из кухни. — Зубы почистил? — негромко спросил отец ему в спину, когда РСФСР проходил мимо ванной. — Ага, — соврал РСФСР на автомате, не оборачиваясь. — РСФСР. — Сейчас, — сдался тот и свернул в ванную. Из коридора было слышно, как наверху снова заспорили — на этот раз, кажется, из-за того, чья очередь гладить рубашки. Отец молчал, оно и понятно, привык уже, что мы вечно спорим. Умываясь холодной водой, РСФСР поймал себя на мысли, что сегодня пятница. Всего один день. Последний рывок, а потом — два дня тишины. Два дня, когда можно будет уйти с утра на пустырь за домами, лечь в высокую траву и смотреть в небо, пока братья не начнут искать. Он вытер лицо тонким полотенцем, мельком глянул на своё отражение — бледное, сонное, с торчащими во все стороны белыми вихрами. Взял со стены расчёску и вполне успешно пригладил волосы. Почистив зубы, вышел в коридор. В гостиной на стуле всё так же висела форма. РСФСР начал медленно одеваться: сначала брюки, потом рубашка. Он так и не научился застёгивать пуговицы быстро — всё время пуговица выскальзывала из пальцев или не хотела лезть в дырку. Завязав на шее красный галстук, он спустился вниз, где большинство уже были готовы, и только некоторые девчонки ждали своей очереди, чтобы им заплели косы. Наконец собравшись и выйдя из дома, они разделились на несколько групп. СССР должен был отвести младших в детский сад, а остальные дети должны были пойти в школу. Утро заметно посвежело. Солнце уже поднялось выше и теперь не золотило, а скорее слепило, отражаясь от ещё влажных после вчерашнего дождя крыш. У калитки топтались, перекидываясь редкими фразами, старшие — УССР, Казахстан, Беларусь — и пара младших держались ближе к отцу, украдкой зевая в кулачок. РСФСР стоял чуть поодаль, привалившись плечом к забору. Красный галстук на утреннем ветру слабо колыхался, словно живой. Он переводил сонный взгляд с одной группы на другую, размышляя: вот бы сейчас вместо школы — обратно в кровать, укрыться одеялом и слушать тишину. — Бегом пошли, пока не опоздали, — голос отца прозвучал чётко, без утренней хрипотцы. Он уже полностью собрался: пиджак застёгнут, волосы зачёсаны, лицо сосредоточенное. Малыши, совсем ещё несмышлёные, послушно потянулись к нему, цепляясь за руки и за полу плаща. Один хныкал, второй с восторгом разглядывал голубя на проводах, третий просто крепко спал стоя, привалившись к отцовской ноге. — В школе вести себя хорошо, — СССР обвёл взглядом старших. В его глазах читалось: «Я всё равно узнаю, если что-то натворите». — РСФСР, проследи, чтобы все дошли. Без приключений. — Хорошо, пап, — кивнул тот, не меняя позы. — И дневники сегодня вечером на стол. Все. — Он специально сделал паузу. — Я серьёзно. Несколько человек синхронно вздохнули. Маленькая группа во главе с отцом медленно двинулась в сторону сада. — Ну что, погнали, — бросил УССР и зашагал первым, даже не оглядываясь — знал, что остальные пойдут следом. РСФСР отлепился от забора, поправил сползающий рюкзак и двинулся в хвосте колонны, щурясь от света. Впереди маячили спины братьев и сестёр — их голоса, смех, перепалка из-за того, кто кому наступил на пятку. Дорога до школы занимала минут пятнадцать, и этот путь они проделывали каждый день. Но почему-то именно сегодня РСФСР смотрел на него так, будто видел впервые. Он вздохнул полной грудью и ускорил шаг, чтобы не отставать.

***

Не следя за временем, РСФСР удивился, что так быстро стемнело. Солнце, казалось, только что висело над горизонтом медовым диском — и вот уже погасло, оставив после себя фиолетовую полосу на закате, которая тоже быстро съёжилась и исчезла. Он приподнялся на локтях, моргая. Трава вокруг успела покрыться росой — значит, он пролежал здесь не меньше трёх часов, а то и больше. Шея затекла, галстук съехал набок, а рубашка противно прилипла к спине. — Чёрт, — тихо сказал он сам себе, садясь и оглядываясь. Вдалеке уже зажглись жёлтые квадраты окон. Он быстро натянул пиджак, схватил рюкзак и зашагал к дому, то и дело переходя на лёгкий бег, когда дорога ныряла в тёмные провалы между фонарями. Луна ещё не взошла, и тени от деревьев казались густыми, почти живыми. Когда он завернул за угол, дом уже виднелся — окна горели почти все. Значит, отец вернулся, младших привели из сада. РСФСР выдохнул и пошёл тише, чтобы не запыхаться. Он толкнул дверь — она, как всегда, скрипнула, хотя отец собирался смазать петли уже третью неделю. И тут же услышал незнакомый голос. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой — но чужой. Чужой в этом доме, где каждый звук принадлежал своим. РСФСР замер на пороге, не разуваясь, и прислушался. РСФСР прошёл в коридор и замер у двери в гостиную. Голоса звучали оттуда. Ему отвечал отец — весёлый такой, редко услышишь, без привычной усталости. Они о чём-то говорили. Из-за дверного косяка РСФСР наконец разглядел гостя. Тот сидел напротив отца — крупный мужчина с коротко стрижеными тёмными волосами, в чёрном свитере, с лёгкой улыбкой, которая не сходила с его лица. Рядом с ним на столе стояла наполовину пустая бутылка коньяка и хрустальный стакан. Он говорил спокойно, плавно двигая руками, каждое его движение казалось каким-то особенно живым, нерусским. — А это, видимо, твой старший? — незнакомец повернул голову к двери и улыбнулся — слишком широко, слишком приветливо. — Выходи, не прячься. Я не кусаюсь. РСФСР покраснел, поняв, что его заметили. Он сделал шаг вперёд, стараясь держаться с достоинством, как учил отец. Красный галстук, который он так и не снял после школы, вдруг показался нелепым. — Здравствуйте, — тихо сказал РСФСР. — Здравствуй, здравствуй. — Незнакомец кивнул и взглянул на отца. — Хорошие у тебя ребята. Сразу видно — воспитание. — Конечно, я же воспитывал, — ответил СССР, улыбаясь. — Чаю хочешь? — Да, спасибо, — тихо сказал РСФСР и сел рядом с отцом. СССР подал сыну кружку с чаем, на что РСФСР кивнул, беря её в руки и делая пару глотков. Посмотрев немного на сына, СССР легонько хлопнул себя по лбу. — Забыл вас познакомить. РСФСР, это мой старый друг Рейх. РСФСР молчал, разглядывая Рейха. Рейх наклонил голову, разглядывая мальчика с любопытством. На несколько секунд они встретились взглядами, первым взгляд отвёл РСФСР. — Волосы белые, как лён. И глаза... Ты очень сильно похож на свою маму. РСФСР на пару секунд застыл, так как не нашёлся, что ответить, и просто пожал плечами, опустив взгляд в пол. На кухне повисла короткая пауза. Отец замер на секунду, но быстро пришёл в себя. — Стеснительный, — констатировал Рейх и снова засмеялся. Дальше болтали только взрослые. Они рассказывали истории из жизни, жестикулируя и иногда перебивая друг друга смехом. Отец слушал и качал головой, иногда добавляя свои комментарии. Атмосфера снова стала уютной. РСФСР пил молча, изредка поглядывая на гостя. По итогу разговора СССР настаивал, чтобы Рейх остался в гостях хотя бы на пару дней, на что тот под сильным натиском согласился. Время летело быстро. РСФСР сам не заметил, как кружка опустела, а на кухонных часах стрелки перевалили за двенадцать. Разговоры взрослых лились рекой — про работу, про старых знакомых, про какие-то дела, в которые мальчишке не положено вникать. Он слушал вполуха, иногда ловил отдельные фразы, но смысл ускользал, смешиваясь с теплом чая и уютной тяжестью в глазах. Рейх оказался хорошим рассказчиком. Его голос то понижался до шёпота, то снова набирал силу, и тогда казалось, что на кухне становится тесно от его историй. Коньяк уже давно закончился, и ему на замену пришла водка, что, кажется, Рейх не очень оценил, но на лице его было спокойствие. — Поздно уже, — негромко сказал СССР, взглянув на часы. — Завтра суббота, но это не значит, что можно валяться до обеда. Он посмотрел на РСФСР, который уже клевал носом, сидя на стуле. Глаза слипались, голова клонилась к плечу, а пальцы всё ещё машинально сжимали пустую кружку. — Иди спать, — голос отца звучал мягче обычного. РСФСР хотел возразить: ну что за ерунда, он уже большой, чтобы ему указывали, когда спать. Но вместо этого просто кивнул и, с трудом разлепив веки, поднялся из-за стола. — Спокойной ночи, — пробормотал он, обращаясь скорее к отцу, чем к гостю. — Сладких снов, беловолосик, — отозвался Рейх, и в его голосе не было насмешки, только какая-то странная, почти тёплая задумчивость. — Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее. РСФСР вышел в коридор. Там было темно и прохладно, кухонное тепло не доходило сюда. Он нащупал дорогу к ванной, умылся ледяной водой, которая на пару секунд прогнала сон, а потом побрёл наверх, держась за перила. В комнате братья уже спали. Кто-то посапывал, кто-то бормотал что-то во сне. Узкая полоска света из коридора упала на пол, и РСФСР на цыпочках пробрался к своей кровати. Он стянул с себя одежду и надел свою белую майку, завалился на кровать и укутался в одеяло. Простыня была холодной, и он поёжился, поджимая колени к животу. Снизу, сквозь перекрытия, едва слышно доносились голоса — отец и Рейх о чём-то говорили. Их разговор был тихим, почти шёпотом. РСФСР прислушался, но слов было не разобрать. Только интонации: спокойные, чуть усталые, как у людей, которые знают друг друга много лет. Он перевернулся на бок, уткнулся носом в подушку. За окном всё так же темн о — ни луны, ни звёзд. Только жёлтое пятно уличного фонаря дрожит на потолке. Голоса внизу стихли. Дом медленно погружался в сон, такой же глубокий и тёплый, как одеяло, в которое мальчик закутался с головой. Через минуту он уже спал.