2. Тени сомнения

Солнце уже вовсю светило в окна, и дом успел прогреться. Часы показывали половину девятого — РСФСР проспал дольше обычного, но никто его не будил. На лестнице его встретил запах свежего кофе — не чая, а именно кофе, крепкого и горьковатого, который здесь почти никогда не варили. Отец не любил возиться. Быстро натянув штаны, он спустился вниз, на ходу надевая майку. Когда РСФСР вошёл на кухню, картина его слегка ошеломила. Рейх сидел за столом, и вокруг него, как цыплята вокруг наседки, теснились младшие. Беларусь пристроилась на табуретке рядом, подперев щёку кулаком, и смотрела на гостя круглыми от восторга глазами. Киргизия и Таджикистан стояли по бокам, нависая над столом. Даже УССР, обычно такой брезгливый и взрослый, замер в паре метров, делая вид, что его это не интересует, но тоже поглядывал. На столе перед Рейхом лежали вырванные листы бумаги из тетради. — Ещё! Ещё нарисуйте! — А можно мне лошадку? — А умеете танк? — Тише, тише, — голос Рейха звучал спокойно, даже ласково. — Всё успеете. Главное по очереди. РСФСР стоял и смотрел. Что-то в этой картине было странным. Рейх — взрослый, чужой, не из их семьи — сидит за их столом, окружённый его братьями и сёстрами, и они смотрят на него так, будто он фокусник. И Рейху это нравилось — чувствовалось, что он любит внимание детей, умеет с ними говорить. Он ловко водил карандашом по бумаге, и на листе действительно появлялось что-то похожее — то ли зверь, то ли птица, то ли выдуманное существо, какое рисуют взрослые, когда не боятся показаться смешными. Беларусь стояла ближе всех, прижавшись плечом к его руке, и смотрела на рисунок широко раскрытыми глазами. Даже обычно хмурый УССР задержался у стола, делая вид, что ждёт своей очереди, а сам украдкой разглядывал, как гость выводит линии. — Доброе утро, соня, — Рейх поднял глаза и заметил РСФСР. — Доброе утро, — ответил РСФСР, всё ещё не решаясь подойти ближе. — Садись, не стесняйся, — Рейх отодвинул стул ногой, освобождая место. — А мы тут немного... развлекаем подрастающее поколение. Дети расступились, пропуская старшего брата. Кто-то потянул его за рукав, показывая уже готовые рисунки: несколько зверей, смешной домик с трубой, из которой идёт дым, и даже портрет — будто бы кота, но очень похожего на отца. — Это вы всё нарисовали? — спросил РСФСР у Рейха. — А вы сомневаетесь, молодой человек? — Рейх притворно нахмурился, но в глазах его плясали искры. — В моём возрасте уже стыдно не уметь рисовать. Или вы думаете, что мы, взрослые, только бумажки перекладываем да приказы подписываем? И РСФСР вдруг почувствовал, что напряжение, которое держалось в нём со вчерашнего дня, потихоньку отпускает. Рейх действительно был другим. Не как отец — строгий, сдержанный, всегда собранный. В нём было что-то более свободное, даже чуть небрежное. Но при этом — не чужое. Может быть, это и называется «друг семьи». На кухню зашёл СССР — весь собранный, в строгом костюме, с дипломатом в руке. Он бегло окинул взглядом картину: Рейх с карандашом, липнущие к нему дети. — Доброе утро, — сказал СССР, и голос его прозвучал непривычно деловито, без утренней расслабленности. — Герман, не занимай их всё утро, им ещё уроки делать. — Они сами напросились, — развёл руками Рейх, но без тени вины. — Твои дети, твои методы воспитания. Я просто рисую. Отец не стал спорить. Он перевёл взгляд на РСФСР, и тот сразу выпрямился на стуле, чувствуя, что сейчас будет серьёзный разговор. — Я сейчас уезжаю по работе, — сказал СССР, и его тон не допускал вопросов. — Вернусь поздно, так что не ждите. Дети переглянулись. Это было не ново — отец часто задерживался. Но интонация сегодня была какая-то другая, более напряжённая. — РСФСР, — СССР повернулся к старшему сыну. — Ты за старшего. Пригляди за детьми. Покорми, проверь уроки, чтобы никто не дрался и из дома без спроса ни ногой. РСФСР кивнул, чувствуя, как на плечи ложится привычная, но всё равно тяжёлая ноша ответственности. — И ты, — отец перевёл взгляд на Рейха. — Приглядывай за ними... если что. Мало ли. Рейх отложил карандаш и посмотрел на СССР. — Не переживай. Я присмотрю. Всё будет в порядке. СССР задержал взгляд на друге на пару секунд, будто проверяя, можно ли ему верить. Потом кивнул — коротко, по-военному. — Ладно. Тогда я поехал. Он уже развернулся к выходу, но на пороге обернулся и бросил взгляд на РСФСР. В этом взгляде было много всего — и усталость, и надежда, и что-то ещё, что мальчик не умел читать. — Ужин в холодильнике. Разогреете. Не балуйтесь. Через минуту хлопнула входная дверь. Затем за окном — звук заводащегося мотора, который быстро удалился и затих где-то в конце улицы. На кухне повисла тишина — та самая, которая бывает, когда из комнаты выходит человек, державший всё в своих руках. Рейх отодвинул стул, потянулся и оглядел детей с новым выражением лица — теперь уже не просто весёлого гостя, а... Временного няни — Ну что, "если что" я здесь, — сказал он негромко. — Но командует, как я понял, ваш брат. — Он кивнул на РСФСР. — Так что слушаем его. А если он даст слабину — тогда я. РСФСР почувствовал, как на плечи легла невидимая тяжесть. РСФСР помолчал, собираясь с мыслями. Стуча пальцами по поверхности стола. — Сначала — позавтракать всем. Потом — убрать со стола. А потом... — он запнулся. — А потом видно будет. — Здравая мысль, — кивнул Рейх. — Еда — дело святое. Ну, слышали все? Завтракаем. Дети зашевелились. Кто-то побежал доставать тарелки, кто-то полез в холодильник за тем самым ужином, который отец велел разогреть только вечером. Шум вернулся, но теперь он был другой — без отцовского присмотра, но с новым, непривычным чувством свободы. РСФСР сидел и смотрел на закрытую дверь, за которой исчез отец. Грудь сдавило странным предчувствием — не то чтобы тревогой, скорее ощущением, что сегодняшний день будет не таким, как обычно. — РСФСР, — Рейх тихо позвал его, так, чтобы не слышали остальные. — Всё будет хорошо. Я обещаю. Мальчик поднял на него глаза и кивнул. Почему-то он поверил.

После завтрака все помыли посуду и начали собираться гулять во дворе. РСФСР гулять совершенно не хотелось, хотя погода была хорошая — на удивление, конец сентября выдался тёплым и солнечным. Но идти всё же надо: кто будет приглядывать за ними ещё? РСФСР начал собираться на улицу. Посуду мыли шумно и с переменным успехом. Беларусь разбила чашку, но не специально — выскользнула из мокрых рук. Она стояла с виноватым видом, готовая расплакаться, но Рейх только отмахнулся: — Бывает. Осколки — в ведро, и забудем. Никто не узнает. РСФСР поймал себя на мысли, что с Рейхом всё как-то проще. Отец за такое мог бы и отчитать — не за чашку, а за невнимательность. А Рейх просто улыбнулся и убрал осколки. Когда тарелки были перемыты, пол вытерт, а чайник поставлен на место, началось главное — сборы. — Я первая готова! — крикнула Беларусь, выбегая из коридора в ярко-розовой шапке, хотя на улице было совсем не холодно. — Ты в ней как светофор, — буркнул УССР, завязывая шнурки. — А ты вообще ничего не понимаешь в моде! — Не ссориться, — устало сказал РСФСР, чувствуя себя копией отца. Ему самому стало смешно от этого сравнения. Пока все обувались, РСФСР стоял у окна и смотрел во двор. Солнце заливало дорожку перед домом золотистым светом, на дереве сидел толстый голубь и лениво чистил перья. Хорошо-то как. Но идти не хотелось. — Ты чего, командир? — Рейх появился за спиной. Он уже успел надеть свой чёрный свитер и лёгкое пальто. — Не нравится погода? — Нравится, — вздохнул РСФСР. — Просто... ну, гулять. А не за всеми следить. — А ты и не следи. Иди и гуляй. Я пока присмотрю. РСФСР обернулся и посмотрел на Рейха недоверчиво. — Отец сказал... — Отец сказал приглядывать, если что. А если ничего не случится — значит, просто гуляете. Идём. Рейх легонько подтолкнул мальчика к выходу, и тот, не придумав возражений, начал натягивать свою обувь. Толпа детей вывалилась на крыльцо — с топотом, визгом и радостным гамом. Младшие сразу побежали к песочнице, старшие расселись на лавочке у забора. Киргизия и Таджикистан начали спорить, кто выше прыгнет с крыльца, и пришлось их разнимать. Рейх прислонился к забору и закурил — РСФСР даже не заметил, когда он успел достать сигарету. Странно было видеть курящим кого-то, кроме отца. Но Рейх курил иначе — не торопясь, выпуская дым тонкими кольцами в прозрачный воздух. — Хорошо, — сказал он, жмурясь на солнце. — У вас здесь хорошо. Мне нравится ваша природа. РСФСР присел на лавочку. Небо было высоким и чистым, ни облачка. Соседский кот грелся на крыше сарая. Где-то вдалеке лаяла собака. Он откинулся на спинку лавочки, прикрыл глаза и подставил лицо солнцу. Они молчали. Солнце грело лицо, ветер шевелил белые волосы. На минуту РСФСР почти поверил, что так и должно быть — что всё в порядке, что отец вернётся, что Рейх уедет, но оставит после себя что-то тёплое и светлое. Но где-то глубоко внутри засела маленькая, острая заноза — беспокойство. Он не знал, о чём. Просто — будет что-то. Не сегодня. Но скоро. РСФСР посмотрел на Рейха, а тот уже сидел и что-то чиркал в своём блокноте. Заглянув в блокнот, он увидел на листочке пейзаж: этот двор, качели, песочницу, лавочку. Помолчав ещё немного, РСФСР заговорил: — Вы очень красиво рисуете. Рейх оторвался от блокнота, глянул на мальчика с лёгким удивлением, будто не ожидал услышать от него комплимент. — Спасибо, — он чуть склонил голову. — Я художник. — Настоящий? — РСФСР повернулся к нему, впервые за этот день проявив неподдельное любопытство. — Настоящий, — кивнул Рейх без тени хвастовства. — Учился в академии. Выставки были. Но сейчас реже берусь за кисти — больше работы, больше поездок. — А что вы рисуете? Ну, кроме домов и животных? — спросил РСФСР, кивнув на блокнот. Рейх задумался на секунду. — Всё рисую, но портреты мне нравятся больше. Лица — они как карты. По ним можно прочитать целую жизнь, если умеешь смотреть. — Он помолчал и добавил тише: — А ещё я люблю рисовать детей. Вы самые честные. Не умеете притворяться. РСФСР опустил взгляд на свои колени. Ветра почти не было, но трава вокруг шевелилась — от беготни, от детских ног, которые топтали её безжалостно. — Вы... Вы говорите, что я похож на маму. Получается, вы её знали? Я вот хотел... — начал он и запнулся. Слова застряли где-то в горле, как комок сухой каши. Рейх не торопил. Он просто ждал, спокойный и неподвижный, как камень в реке. — Может, у вас есть её фотография... Или рисунок? — Да, есть. Я её как-то рисовал, когда они приезжали в гости. — А где этот рисунок? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня. В мастерской. В другой стране, — тихо ответил Рейх. — Если хочешь, когда-нибудь я тебе его покажу. Или подарю. Если отец не будет против. РСФСР на это кивнул. — Какая она была? — спросил РСФСР почти шёпотом, боясь, что голос дрогнет. Рейх долго молчал. Долго — по меркам разговора, где секунды тянутся как жвачка. Потом взял блокнот и начал быстро рисовать — не глядя на бумагу, а глядя куда-то сквозь дом, сквозь деревья, сквозь годы. — У неё были такие же белые волосы, как у тебя, — сказал он наконец. — Только длинные, до пояса. И голос тихий. Она всегда говорила негромко, но так, что её было слышно даже в самой большой толпе. — Рейх запнулся, подбирая слово. — Она умела делать так, чтобы всё вокруг становилось теплее. Понимаешь? РСФСР помотал головой, хотя на самом деле понимал — ровно настолько, насколько может понять ребёнок, который не помнит материнского тепла. — Ты на неё очень похож, — продолжил Рейх. — Пока только внешне. Он закончил рисунок и повернул блокнот к мальчику. На бумаге была женщина. Длинные волосы, платье развевается на ветру. Черты лица были смазаны, но даже так было видно, что она улыбается. И смотрит куда-то вдаль, туда, где небо сходится с землёй. — Это она? — спросил РСФСР севшим голосом. — Это то, как я её запомнил, — ответил Рейх. — Возьми себе. Если хочешь. А РСФСР сидел и смотрел на маму, нарисованную чужим человеком. И почему-то верил, что всё было именно так — длинные белые волосы, тихий голос и тепло, которое осталось только на этом клочке бумаги. РСФСР кивнул, не поднимая головы. Ему хотелось спросить ещё много всего: какая она была, как говорила, смеялась ли, помнит ли его Рейх, какой она была в последний раз. Но язык не поворачивался. Слишком больно. Слишком много лет эти вопросы ждали своего часа, а теперь застряли в горле, как те комки манной каши, которые он терпеть не мог. — Спасибо, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты только не плачь, — тихо сказал Рейх, и его тяжёлая тёплая ладонь легла на макушку мальчика, пальцы мягко запутались в белых вихрах. — Мамы не любят, когда их дети плачут. Даже оттуда. Эти слова стали последней каплей. РСФСР дёрнул головой, сбрасывая руку, и отшатнулся так резко, что едва не упал с лавочки. Лицо его вспыхнуло — то ли от стыда, то ли от злости, то ли от того и другого вместе. — Я не плачу! — голос мальчика прозвучал громче, чем он ожидал. Где-то на другой стороне двора Беларусь оглянулась, но РСФСР не обратил на неё внимания. — И не грущу! С чего вы взяли? Просто... просто пыль в глаза попала. И вообще, я уже большой, чтобы плакать из-за всякой ерунды. Он вскочил на ноги, сжав кулаки, и уставился на Рейха с вызовом. В бирюзовых глазах действительно блестело — но это, конечно, было не от слёз. Просто солнце. Или пыльца. Или аллергия на что-нибудь. Рейх медленно убрал руку, но не отвёл взгляда. В его тёмных глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только спокойное, выжидательное внимание. — Просто показалось, — мягко сказал он. — Извини. — И не надо меня гладить, — добавил РСФСР, отворачиваясь. — Я не маленький. И не девочка. — Вижу, — кивнул Рейх без тени улыбки. — Командир, как никак. РСФСР покосился на него — проверяет, не смеётся ли? Но лицо гостя было серьёзным. Даже слишком. — Я просто спросил про рисунок, — буркнул мальчик, комкая майку на нём в кулаке. — И ничего такого. Мне не грустно. Всё нормально. Он сам не знал, кому это доказывает — Рейху или себе. — Ладно, — легко согласился Рейх. — Верю. Но в голосе его было столько терпеливого взрослого снисхождения, что РСФСР это только сильнее разозлило. — Пойду посмотрю, чем там Беларусь занята. Опять, наверное, куклу в лужу уронила. И он быстро зашагал прочь от лавочки, сунув руки в карманы и сильно сжав челюсть. Спина была прямой, почти деревянной. Рейх не окликнул его. Остался сидеть на лавке, глядя вслед, и молчал. А РСФСР, отойдя на безопасное расстояние, встал за старой липой и наконец позволил себе выдохнуть. Сжать кулаки. Несколько раз моргнуть, прогоняя предательскую влажность. — Я не грущу, — прошептал он одними губами, словно заклинание. — У меня всё хорошо. На детской площадке Беларусь и правда ревела над упавшей куклой. РСФСР вздохнул и пошёл разбираться. После пары часов начали собираться в дом. Солнце уже перевалило за полдень и заметно припекало. Дети, раскрасневшиеся и возбуждённые, один за другим потянулись к крыльцу. Беларусь, вся в зелёных пятнах от травы, тащила за собой куклу за одну ногу. Казахстан, у которого на лбу красовалась свежая царапина (упал с качелей), шёл последним, делая вид, что всё в порядке. Рейх поднялся с лавочки, стряхивая с коленей несуществующие пылинки, и оглядел двор. Внутри было прохладно и пахло чем-то знакомым — то ли сухим деревом, то ли старыми книгами. РСФСР первым зашёл на кухню, открыл холодильник и оглядел полки. Отец сказал, что ужин в холодильнике, но до ужина ещё далеко. А обед? Кто будет готовить обед? — Рейх, — позвал он, выглядывая из-за дверцы. — Вы можете разогреть обед? Рейх, который как раз снимал ботинки в прихожей, поднял голову и усмехнулся. — Могу. Холодильник встретил его холодом и запахом вчерашнего супа. СССР оставил кастрюлю с борщом и что-то вроде запеканки. Рейх прикинул, хватит ли на всех, и решил, что хватит — с голоду никто не умрёт. Поставив на плиту кастрюлю с супом, он посмотрел, чем там заняты дети. Рейх стоял в стороне, наблюдая за тем, как РСФСР наводит порядок среди братьев и сестёр. — Хорошо получается, — заметил он негромко, когда последний ребёнок скрылся в коридоре. — Командир. РСФСР дёрнул плечом. — Привык, — буркнул он и побрёл на кухню проверять, что там с обедом. После обеда все разбежались кто куда. Кто-то пошёл делать уроки, чтобы завтра не делать, кто-то пошёл играть. РСФСР мыл посуду, изредка поглядывая на Рейха, который следил за ним. — Вы хорошо ладите с детьми, — сказал РСФСР, не оборачиваясь. Губка скользила по тарелке, смывая остатки супа. — О да, — услышал он за спиной. — У меня у самого есть дети. Сын и дочь. Они двойняшки. Они примерно твоего возраста, кстати. РСФСР замер на секунду, потом продолжил тереть тарелку — уже медленнее. — Правда? — Он бросил быстрый взгляд через плечо. Рейх сидел за столом, сложив руки на груди, и смотрел на него с лёгкой, тепловатой улыбкой. — Правда. Зовут ГДР и ФРГ. — Он произнёс эти имена как-то особенно, с какой-то особой интонацией. — Сложные характеры, оба. Сын — молчун, всё время в себе. Дочь — огонь, командует всеми. Узнаёшь кого-то? РСФСР фыркнул, но улыбнуться не посмел. Он поставил тарелку на стол и взялся за следующую. — И где они сейчас? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Дома? Рейх кивнул. — Дома. С матерью. Я редко их вижу — всё время в разъездах. Но когда возвращаюсь... — он замолчал на мгновение, — когда возвращаюсь, они бросаются на меня, как два урагана. Обнимают, кричат, рассказывают всё сразу. И я не могу их остановить. Да и не хочу. В его голосе вдруг прорезалась такая тоска, что РСФСР невольно обернулся. Рейх смотрел в окно, на залитый солнцем двор, где ещё стояла забытая кем-то лопатка. Но видел он, наверное, что-то другое — далёкое, своё. — Скучаете? — тихо спросил РСФСР. — Очень, — так же тихо ответил Рейх. — Но что поделаешь. Работа. Он вдруг встряхнул головой, будто отгоняя печальные мысли, и снова повернулся к РСФСР. Улыбка вернулась на его лицо — чуть виноватая, чуть грустная. — Поэтому я и люблю возиться с чужими детьми. Наполняюсь. Чтобы домой приехать — и отдать им всё, что накопил. РСФСР молчал. Он выключил воду, вытер руки о полотенце и сел на стул напротив Рейха. Мысль о том, что у этого большого, уверенного мужчины где-то далеко есть свои дети — такие же, как он сам — казалась странной. И почему-то щемящей. — А вы им рисунки везёте? — спросил он. — Всегда, — Рейх кивнул. — Им нравится. А твоим, я смотрю, тоже. — Он кивнул в сторону коридора, откуда всё ещё доносились далёкие голоса. — Может, и вас когда-нибудь нарисую. Всех вместе. Большой портрет. — Наверное, дорого? — осторожно спросил РСФСР, вспоминая разговоры отца о деньгах. — Для друзей — бесплатно, — усмехнулся Рейх. — Но это не точно. Твой отец мне потом всё равно как-нибудь припомнит. Они помолчали. В кухне было тихо и уютно — слышно только, как за окном чирикают воробьи и где-то наверху упала, а потом покатилась по полу чья-то потерянная игрушка. — Рейх, — сказал вдруг РСФСР. — А вы покажете мне когда-нибудь тот портрет? Ну... мамин? Рейх посмотрел на него долгим внимательным взглядом. — Покажу, — сказал он серьёзно. — Обещаю. —Простите пожалуйста что сорвался на вас на улице — говорил виновата, отпустив глаза в пол. —не чего, скем не бывает, у тебя сечас такой возраст. РСФСР на это лишь кивнул.

***

Время пролетело быстро. Настал вечер, а потом и ночь. Дом медленно затих. Сначала угомонились младшие — Беларусь долго возилась, требуя, чтобы ей почитали сказку, но Рейх, уставший за день, просто погладил её по голове и сказал: «Завтра». Потом смолкли голоса из комнаты, где поселили гостя. Потом погас свет в коридоре. РСФСР лежал в своей кровати, слушая, как братья ровно дышат во сне. Но сон не шёл. РСФСР ворочался с боку на бок, пересчитывал половицы в потолке, пытался дышать ровно и глубоко — всё без толку. Наконец он не выдержал. Тихо, стараясь не скрипеть кроватью, он спустил ноги на пол, нащупал в темноте кофту, накинул на плечи и босиком, крадучись, вышел из комнаты. В коридоре было темно и прохладно. Чьи-то тапочки, оставленные у двери, чернели безмолвными стражами. РСФСР обошёл их и спустился вниз. Дверь на крыльцо открылась с лёгким скрипом — тем самым, который отец всё никак не смажет. РСФСР шагнул наружу и замер. Ночь была тёмной. Луну закрывали тучи, и только редкие звёзды дрожали где-то высоко, слишком далеко, чтобы давать свет. Двор утонул в чернильной тьме, и только очертания берёз у забора угадывались как более тёмные пятна на фоне неба. РСФСР сел на холодные доски крыльца, обхватил колени руками и уставился в эту тьму. Где-то там, в глубине двора, спали качели, брошенная лопатка, вчерашние следы. «Почему, — подумал он. — Почему всё так сложно?» Ответа не было. Только ветер шевелил волосы да где-то далеко лаяла собака. — Не спится? РСФСР вздрогнул и обернулся. В дверях стоял УССР — взъерошенный, в старой растянутой футболке, босой. В темноте его лицо казалось бледным, почти призрачным. — А ты чего? — вместо ответа спросил РСФСР. — Уснул, а потом проснулся. А тебя нет. — УССР шагнул вперёд и сел рядом, на ту же ступеньку. Доска жалобно скрипнула под их общим весом. — Думал, ты в туалете. А ты здесь. Он помолчал, потом добавил: — Холодно. — Иди в дом, — буркнул РСФСР, не глядя на него. — Не хочу. — УССР поёжился, но не двинулся с места. — Ты чего не спишь? Из-за этого... Рейха? —Что? С чего ты взёл это вообще — РСФСР конечно и правда думал о нём, но в голосе брата было столько осуждения и.... Презрение от одного только имени. РСФСР молчал. УССР тоже молчал — умел он так, надолго, когда надо. Сидел и смотрел в ту же тьму, что и брат. Их плечи почти соприкасались. — Он говорил про маму, — наконец выдавил РСФСР. — Мою. — А, — протянул УССР. Голос его был ровным, почти безразличным, но РСФСР знал, что это только маска. — И что сказал? — Что она была похожа на меня.—коротко ответил РСФСР — Знаешь, — сказал вдруг УССР — Не нравится мне этот Рейх, уж слишком он себя дружелюбно ведёт с нами, какой то он весь такой идеальный не кричит на нас, помогает если что, рисует нам, аж подташнивает. Вот исправленный и дополненный вариант: — Что ты такое говоришь, УССР? — РСФСР повернулся к брату, вглядываясь в его бледное лицо в темноте. — Он ничего плохого не сделал. Наоборот — помогает нам, с детьми возится, рисунки показывает. Отец ему доверяет. УССР усмехнулся — коротко, беззлобно, но с каким-то подтекстом, который РСФСР не мог расшифровать. — Отец доверяет, — повторил он, как эхо. — Но я видел, как он на тебя смотрел сегодня. Когда ты про маму спросил. — И как же? — Как-то странно. Будто... обрадовался. Или чего-то ждал. Не знаю. Но мне это не понравилось. РСФСР хотел возразить, но вдруг понял, что УССР прав — он тоже заметил что-то похожее. Как Рейх на секунду замер, когда мальчик произнёл слово «мамин». Как его глаза блеснули в свете кухонной лампы. Тогда РСФСР не придал этому значения, а сейчас, посреди ночной тишины, эта мелочь вдруг выросла во что-то большее. — Может, он просто удивился, — неуверенно сказал он. — Может, — не стал спорить УССР. — А может, нет. Он подтянул колени к подбородку и уставился в темноту. — Ты у отца спроси, — сказал он после паузы. — Когда вернётся. Спроси, откуда Рейх знал маму и почему он раньше никогда не приезжал. — Спрошу, — тихо ответил РСФСР. — И ещё, — УССР повернулся к нему. В свете звёзд его глаза казались чёрными, глубокими. — Ты больше с ним не оставайся один. Ладно? РСФСР хотел спросить «почему», но язык не повернулся. Что-то в голосе брата заставило его просто кивнуть. — Ладно, — сказал он. УССР выдохнул — то ли с облегчением, то ли просто так — и поднялся. — Всё, замёрз. Пошли. Они молча вернулись в дом. На лестнице разошлись — каждый в свою комнату. РСФСР залез под одеяло, натянул его до подбородка и долго смотрел в потолок, прислушиваясь, как за стеной возится и никак не может уснуть УССР. Мысли в голове путались. Рейх казался хорошим — добрым, открытым, талантливым. Но слова брата засели где-то глубоко, как заноза. И теперь каждый жест гостя, каждое его слово РСФСР рассматривал будто под микроскопом. «Может, УССР просто ревнует? — подумал он. — Или правда что-то чувствует?» Ответа не было. Только тишина, темнота и далёкий лай собаки за окном. Он закрыл глаза и попытался уснуть.