3. Весёлые дни

Время пролетело быстро. Только Рейх уехал — и дом словно выдохнул, возвращаясь в прежнее русло. Дети всё так же играли, веселились, ссорились и мирились. Правда, отец... отец стал другим. Он не изменился внешне — всё тот же собранный, строгий, справедливый. Но РСФСР замечал: отец стал чаще задерживаться в кабинете, реже выходить к ужину, дольше смотреть в одну точку за окном. Он почти не шутил, а если и улыбался — улыбка казалось холодной. Младшие не замечали или скорее делали вид. Однажды вечером, когда младшие уже легли спать, РСФСР вышел на крыльцо. Ночь была тихой, звёздной. И вскоре к нему присоединился отец — без объяснений, просто сел рядом и закурил, хотя раньше никогда не курил при детях. — Пап, — тихо начал РСФСР, — всё хорошо? Отец долго молчал, глядя в темноту. Потом выдохнул дым в небо и сказал: — Да. Но голос его звучал очень усталым. РСФСР замер на мгновение, разглядывая отца в полумраке крыльца, а потом спросил тихо, почти неслышно: — Пап... Это как-то связано с дядей Финляндией? Отец молчал так долго, что РСФСР уже решил — ответа не будет. Он опустил взгляд на свои ботинки, чувствуя, как холодный ветер играет с волосами, и слушал, как где-то вдалеке лает собака. Отец вздохнул — тяжело, с хрипотцой, и ответил не сразу. Его голос был приглушённым, словно он говорил не с сыном, а с самим собой. — Связано, — сказал он наконец. — Но я не хочу, чтобы ты об этом думал. Ты ещё ребёнок. — я не ребёнок, — тихо возразил РСФСР, не поднимая головы. — Ты не спишь ночами. Рейх приезжал не просто так. И ты стал больше задерживается на работе. Отец не ответил. Он сидел неподвижно, глядя в темноту, и только пальцы его, сжимавшие недокуренную сигарету, чуть дрожали. — Всё, что я делаю, — сказал он наконец глухо, — я делаю, чтобы вы жили спокойно. Чтобы у вас было детство. Чтобы вы не знали того, что знаю я. — Он помолчал. РСФСР наконец поднял голову и посмотрел на отца. В темноте его лицо казалось старым, изрезанным тенями. Отец повернулся к нему. В его глазах блеснуло что-то, чего РСФСР не видел раньше. — РСФСР, иди, пожалуйста, спать. РСФСР хотел возразить — сказать, что не устал, что может ещё посидеть, что хочет понять, что происходит. Но в голосе отца было столько усталости, что слова застряли в горле. — Хорошо, — тихо ответил он и поднялся. — Спокойной ночи, пап. Отец кивнул, не оборачиваясь. Он всё так же стоял на крыльце, глядя в ночь, и его фигура казалась вырезанной из темноты. РСФСР шагнул за порог, но на мгновение задержался, придерживая дверь. — Пап... — начал он. — Иди, — мягко, но настойчиво повторил отец. — Всё будет хорошо. РСФСР хотел верить. Он тихо притворил дверь и постоял в тёмной прихожей, прислушиваясь к тишине дома. Где-то наверху тихо посапывала Беларусь. В соседней комнате скрипнула кровать — УССР ворочался во сне. Мальчик поднялся на второй этаж, ступая босыми ногами по тёплым половицам. В комнате братьев было темно и тихо, лишь лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу серебряные дорожки. РСФСР забрался под одеяло и долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. В голове крутился разговор на крыльце, слова отца, его уставший голос. «Всё будет хорошо». Но что-то внутри подсказывало: хорошо будет не скоро. Он закрыл глаза и постарался дышать ровно. Где-то за стеной тихо ухал филин. Ночь обнимала дом, укрывая его своим тёмным одеялом. И через какое-то время РСФСР наконец провалился в сон — тревожный, неглубокий, полный неясных образов и голосов, которые звали его из темноты.

***

Проснувшись рано утром — чего он сам не ожидал, ведь была суббота, — РСФСР услышал, что в доме почему-то очень шумно. Он приподнялся на локте, оглядел комнату: кровати братьев были пусты, одеяла небрежно скомканы. В коридоре топали ноги, звенели голоса, кто-то громко смеялся. Он быстро оделся и вышел. Младшие носились по коридору, играли в прятки и громко переговаривались, не обращая внимания на старшего брата. Беларусь вылетела из-за угла и налетела прямо на него, едва не сбив с ног. — Аккуратнее, — мягко сказал РСФСР, подхватывая её за плечи. — Извини! — она подняла на него сияющие глаза, улыбнулась так лучезарно, что на мгновение показалось, будто в коридоре стало светлее. — Сегодня мама вернётся! Папа с мамой помирились! Она приедет скоро! — выпалила она и, не дожидаясь ответа, побежала дальше, скрывшись за углом с весёлым смехом. РСФСР застыл, переваривая услышанное. Мама? Беларусь имела в виду свою маму — ту самую, которая уехала к бабушке и дедушке после очередной ссоры с отцом. Самой громкой, после которой все в доме решили, что на этот раз окончательно. РСФСР помнил, как отец ходил мрачнее тучи, как хлопал дверьми и не разговаривал с детьми два дня. А потом мама уехала — и дом опустел, будто вынули что-то важное из самого сердца. И теперь она возвращалась? Они помирились? РСФСР медленно спустился вниз. На кухне уже стоял тот самый предпраздничный гул — слышался звон посуды, сестры громко обсуждали, что можно приготовить сегодня, и что всё будет по-настоящему хорошо. Если честно, РСФСР не понимал, как такие маленькие девчонки могут готовить. Он сам, конечно, умел — но это были базовые блюда, и не всегда удачные. А тут девчонки лет восьми-тринадцати творили чудеса у плиты, хотя РСФСР в жизни им об этом не скажет — только покачает головой и скажет: «Ну пойдёт, есть можно». Он сел за стол, не понимая, как же так вышло, что отец, всегда такой гордый, так быстро помирился с мамой. Ведь ссора случилась всего две недели назад, а выглядела серьёзной. Обычно когда они ссорились, то могли игнорировать друг друга месяц, а то и больше. Может, отец просто решил, что лучше не рушить семью? РСФСР сидел и смотрел в стену, размышляя о том, что в доме вновь появится тепло, и голос, который так долго молчал, снова зазвучит. Но где-то глубоко внутри пульсировала мысль: если они помирились так быстро, значит, что-то изменилось в отце. Или что-то произошло, что заставило его переступить через гордость. РСФСР хотел верить, что это — хороший знак.

***

Через некоторое время, когда на кухне уже всё было готово, а стол накрыт, дети плюс-минус успокоились. Перед домом подъехала машина. Из машины вышла женщина. Молодая, с русыми волосами, которые развивались на ветру. Она достала из багажника пару чемоданов, и в этот момент все дети, включая отца, устремились на улицу встречать её. Первой к ней подбежала Беларусь, крепко обнимая маму: — Мама, мама! К ней подбежало ещё несколько детишек, и все они обнимали её, прижимаясь, будто боялись, что она снова исчезнет. Она всех приобняла, ловко, тепло, как умела только она, и со всеми перецеловалась. Она подошла к отцу. Тот стоял чуть поодаль, чуть смущённый и серьёзный. Женщина мягко улыбнулась ему, подошла, поцеловала в щёку. Он тоже поцеловал её в ответ, и в этом жесте было столько всего — и вина, и прощение, и усталость, и радость. РСФСР стоял в стороне, глядя на эту картину. Её волосы блестели на солнце — шёлковые, мягкие, светлые. А глаза были пронзительными, карими и тёплыми, будто она видела каждого ребёнка насквозь и любила несмотря ни на что. Она оглядела всех, и её взгляд задержался на РСФСР. Она обняла его — легко, но крепко, и в этом объятии было столько родного. — Я скучала по вам всем, — тихо сказала она. РСФСР кивнул, прижимаясь к её плечу и чувствуя, как от сердца отступает ледяной комок. — Мы тоже скучали, — ответил он, и это было правдой. — Пойдёмте в дом, холодно на улице. СССР произнёс это спокойно, по-хозяйски, но в голосе звучала та самая мягкость, которую РСФСР слышал так редко — только когда отец обращался к ней. Женщина улыбнулась, кивнула и, приобняв за плечи Беларусь и ещё пару младших, направилась к крыльцу. Дети гурьбой повалили за ней, галдя и перебивая друг друга: — Мам, я тебе рисунок нарисовал! — А я выучила стих! — А мы сегодня торт испекли! Почти сами! Она смеялась, отвечая каждой, и в этом шуме дом снова оживал, становясь тем самым уютным местом, которое РСФСР помнил с детства. Отец шёл позади, неся чемоданы. Его лицо оставалось серьёзным, но в глазах — РСФСР заметил — мелькнуло что-то тёплое и почти виноватое. Как будто он всё ещё не верил, что она вернулась. РСФСР задержался на крыльце на мгновение, пропуская всех вперёд. Он смотрел, как мама вошла в дом, как свет из прихожей упал на её волосы, и почувствовал, как что-то внутри него медленно оттаивает. — Заходи, не стой на ветру, — сказал отец, проходя мимо и легко коснувшись его плеча. РСФСР кивнул и шагнул за порог. Дверь за ним закрылась, отрезая холодный осенний ветер и оставляя внутри только тепло, смех и запах свежей выпечки. Мама уже стояла на кухне, окружённая детьми, и улыбалась той самой улыбкой, которой так не хватало всем эти две недели. РСФСР сел за стол, разглядывая накрытое угощение, и подумал: «Может, всё и правда будет хорошо».

***

Время летело быстро. Учёба, дом, друзья, семья. И вот уже зима. Через десять дней должен был быть Новый год. РСФСР очень ждал его. А какой ребёнок не ждёт? Вся семья собирается вместе, играют, говорят, вкусно едят, получают подарки. Даже если за окном метель, даже если взрослые о чём-то шепчутся в кабинете — в Новый год всё это отступает. Остаётся только тепло, ёлка, свет и ощущение чуда. Но в этом году ожидание было особенным. После возвращения мамы Беларуси дом снова стал полным. И теперь, когда на улице лежал снег, а окна украшали морозные узоры, РСФСР чувствовал, как внутри разливается то самое предвкушение, которое он почти забыл. Он стоял у окна в гостиной и смотрел, как за стеклом медленно кружатся снежинки. Где-то на кухне слышался звон посуды и голос мамы Беларуси, которая командовала подготовкой к празднику. Младшие носились по дому, оставляя мокрые следы от растаявшего снега на полу. Отец, как всегда, сидел в кабинете, но РСФСР заметил, что даже он стал чуть спокойнее — может, потому что рядом снова была она. — РСФСР! — раздался голос Беларуси. Она вбежала в гостиную, запыхавшаяся, с блестящими глазами. — Мама сказала, что мы будем украшать ёлку сегодня вечером! Ты поможешь? РСФСР обернулся и улыбнулся: — Конечно. Вечером все дети собрались в гостиной. Начали доставать игрушки, гирлянду, мишуру и встали возле ёлки. Те, кто помладше, вешали всё снизу, те, кто повыше — дотягивались до верхних веток. Кто-то спорил, чья игрушка красивее, кто-то уже успел запутаться в гирлянде, а Киргизия случайно уронил шар, но тот, к счастью, не разбился. РСФСР стоял чуть поодаль, наблюдая за этой привычной суетой. Не сказать, что он любил наряжать ёлки. Ему не очень нравился сам процесс — эта муторная работа, когда нужно разбирать хрупкие игрушки, распутывать провода, поправлять мишуру, которая вечно сползает. Но ему нравилось то, что он делал это с кем-то. Это сближало. Когда все вместе, когда смеются, спорят, помогают друг другу — тогда даже самая скучная работа становится тёплой и родной. — РСФСР! — позвала Беларусь. — Ты чего стоишь? Иди сюда, повесь звезду наверх! Ты же самый высокий! Он усмехнулся, подошёл к коробке с игрушками и достал большую красную звезду. Подтянувшись на цыпочках, он аккуратно водрузил её на самую макушку ёлки. — Красиво! — выдохнула Эстония, отступая на шаг и любуясь результатом. Ёлка засияла разноцветными огнями, и в её свете лица детей казались особенно счастливыми. РСФСР отошёл к дивану и сел, глядя на эту картину. В груди разлилось что-то тёплое и спокойное. А за окном всё так же падал снег, укрывая мир белым одеялом, и дом наполнялся уютом.

***

Тридцать первое декабря подобралось довольно-таки быстро. Утром в доме было шумно и весело. Мама и остальные братья с сёстрами хлопотали на кухне — готовили салаты и разные блюда. РСФСР туда не подходил: не хотелось попасться под горячую руку, да и готовить он всё же не очень умел, да и не любил. Так что он присматривал за самыми младшими, которые бы просто не смогли помогать и только вмешались бы. Сидя с ними в гостиной, он беззаботно игрался — строил башни из кубиков, показывал картинки в книжках, отвечал на бесконечные «почему». Иногда он засматривался на что-то и на мгновение замирал, глядя в окно, где медленно кружился снег, или на ёлку, которая переливалась огнями, или просто в пустоту — думая о своём. В такие моменты младшие дёргали его за рукав: «РСФСР, смотри!», и он возвращался в реальность, улыбался и снова включался в игру. Через какое-то время ребятня дружно решила отправиться на улицу. РСФСР помог всем одеться — застегнул куртки, поправил шапки, завязал шарфы, чтобы никто не замёрз. Когда все были готовы, они вышли на улицу. Кружил снег. Солнце светило ярко, и от этого казалось теплее, чем было на самом деле. Снег искрился под лучами, и воздух был свежим и хрустальным. Все пошли кататься на горку. РСФСР смотрел, как они весело съезжают, смеются и кричат, поднимаясь обратно. Ему самому, если честно, тоже очень хотелось покататься. Но он знал: если начнёт кататься сам, то забудет про всё на свете — и про то, что нужно присматривать за младшими, про то, что кто-то может упасть или начать драться. Так что лучше не начинать, решил он и остался стоять в стороне. Подходя поближе к горке, РСФСР нечаянно поскользнулся на льду. Он упал. Но не спешил подниматься. Он просто раскинул руки в стороны и улёгся на спину, глядя в небо. Снежинки кружились, медленно опускаясь на землю. Пара из них упала ему на лицо — холодные, почти невесомые. В этот момент было так спокойно и умиротворённо. Где-то рядом смеялись братья и сёстры, а он лежал и смотрел, как бесконечный белый танец кружит над головой. — РСФСР! — раздался голос Беларуси. — Ты чего упал? Живой? Он улыбнулся, не открывая глаз. — Живой, — ответил он тихо. — Просто... отдыхаю. Она засмеялась, и через секунду рядом с ним плюхнулся кто-то ещё. Потом ещё один. И вот уже вся ребятня лежала на снегу, глядя в небо. — А красиво, — сказал кто то рядом — Да, — ответил РСФСР, чувствуя, как мороз щиплет щёки, а внутри разливается что-то тёплое и родное. — Очень красиво. Они лежали так несколько минут, пока кто-то не предложил слепить снеговика. И все поднялись, отряхиваясь, и побежали катать снежные комья. После вечерней прогулки все зашли домой. В прихожей сразу стало тесно и шумно — слышались смех, топот ног, возня у вешалки. Все торопились, хотели успеть к двенадцати, и в этом предвкушении было что-то особенное, почти волшебное. На кухне уже вовсю накрывали на стол. Горел верхний свет, но его приглушали огни гирлянды, перекинутой через дверной проём. Чистые бокалы, стаканы, кружки стояли ровными рядами, поблёскивая в свете ламп. Тарелки с салатами и горячим занимали почти всю поверхность стола, а в центре возвышалась большая миска с мандаринами — их запах смешивался с ароматом оливье, жареного мяса и чего-то сладкого. Все потихоньку рассаживались. Мама хлопотала у стола, накладывая еду каждому, приговаривая: «Ешьте, не стесняйтесь, всего много». Она успевала и подложить, и улыбнуться, и поправить чью-то салфетку, и в этом движении было столько тепла, что РСФСР невольно залюбовался ей. Отец сидел во главе стола, чуть откинувшись на спинку стула. Он спокойно оглядывал всех, и в его взгляде читалась редкая, почти забытая мягкость. Потом он поднялся, подошёл к старому радиоприёмнику, который стоял на тумбочке, и повернул ручку громкости. Из динамика полился торжественный голос диктора — и все притихли, прислушиваясь. Где-то там, в эфире, звучало поздравление, слова надежды и тепла, которые казались такими важными именно в эту минуту. РСФСР сидел за столом, рядом с братьями и сёстрами, и чувствовал, как внутри разливается спокойствие. Голос отца, мамин смех, звон бокалов, дети, которые уже начали клевать носом, но держались из последних сил, чтобы дождаться курантов, — всё это было настоящим, живым, своим. Он взял в руку бокал с компотом, поднял его, глядя на отражение огней в стекле, и тихо сказал: Когда часы пробили двенадцать, гул голосов мгновенно стих, а потом взорвался радостными криками. — С Новым годом! — зазвенело со всех сторон. Бокалы поднялись в воздух, зазвенели, соприкасаясь друг с другом тонким хрустальным звоном. Кто-то обнимался, кто-то целовался в щёку, кто-то уже тянулся к салату, но все были счастливы. Взрослые чокались по-настоящему, дети поднимали бокалы с соком или лимонадом и старались делать это так же важно, как папа. — С новым счастьем! — крикнул кто-то из младших, и все рассмеялись. Мама сияла, отец улыбался той редкой улыбкой, когда морщинки расходились от глаз, а в голосе появлялась та самая тёплая хрипотца. РСФСР сидел, наблюдая за всей этой суетой, чувствуя, как внутри разливается что-то настоящее, почти забытое. Он поднял свой бокал и тихо сказал, обращаясь ко всем: — С Новым годом, дорогие. Его слова потонули в общем шуме, но он знал — они были услышаны. Потому что в этот момент все были вместе. И это было главным. Где-то за окном взлетели в небо огни фейерверков, и их отблески, пробиваясь сквозь морозные узоры, танцевали на стенах, создавая то самое волшебство, ради которого и стоило ждать этот вечер. Все подбежали к окну, чтобы посмотреть на салют. Кто-то прижимался носом к стеклу, кто-то забирался на подоконник. Беларусь подпрыгивала от восторга и тянула за рукав сестру. Даже УССР, всегда серьёзный, стоял у окна, и РСФСР заметил, как на его губах мелькнула едва заметная улыбка.