IV. Другой мир за стеклом

      Целую неделю я не подходила к окну. Шторы задёрнуты, форточка заперта на два оборота. Я ходила по дому как тень и разглядывала синяки на запястье — они проявились к утру, жёлто-лиловые, чёткие. Четыре пальца. Я смотрела на них и злилась.       Не на него. На себя.       Он сделал ровно то, чем является. Я была та, кто забыла об этом — кто улыбнулась, кто протянула руку, кто решила что двенадцать сантиметров форточки это граница, а не приглашение. Синяки были честными. Они напоминали не о нём — они напоминали о том, насколько я была идиоткой.       Но злость не помогала перестать думать.       Я думала о веснушках. О том как он вернул кружку — аккуратно, на спинку дивана. О его взгляде в первую ночь — меланхоличном, почти задумчивом — и о том каким он был в момент рывка. Это были два разных существа. Или одно, у которого просто сработал инстинкт. Я не знала. Это и бесило больше всего.       На третий день я открыла ноутбук.       Искала долго. Продиралась сквозь новостные сводки, форумы выживальщиков, обрывки научных статей. Везде одно и то же: опасны, непредсказуемы, солнечный свет причиняет боль, запертая дверь — барьер. Фотографии — размытые, сделанные издалека или в темноте — показывали что-то угловатое, нечеловеческое, с пустыми провалами вместо лиц.       Я смотрела на эти фотографии и думала о нескольких веснушках на переносице. Это не совпадало. Совсем. Либо фотографии врали, либо они не все одинаковые — а это было страшнее всего остального, потому что тогда правила переставали работать. Нельзя было просто запомнить инструкцию и следовать ей.       Я закрыла ноутбук.       На четвёртый день вернулся отец.       Я услышала его ещё с улицы — по тому, как хлопнула калитка, по паузе перед ступенями. Пьяный. Тело среагировало раньше головы: я убрала ноутбук, выключила торшер, тихо прошла к себе.       Он пил всегда, сколько я себя помню — но раньше это было по-другому. Мать что-то держала в нём в равновесии, какой-то противовес которого я не понимала и не умела заменить. После её смерти равновесие исчезло. Он не стал другим человеком — просто стал собой без тормозов. Уходил на несколько дней — куда, я не спрашивала. Возвращался. Иногда трезвым, иногда нет.       В этот раз — нет.       За стеной было слышно всё: тяжёлые шаги, звук отодвигаемого стула, бормотание себе под нос. Потом — громче, отчётливее, с той особенной интонацией которая означала что он нашёл объект: — Кира. Кира, выйди. Разговор есть.       Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Считала секунды. — Я сплю, — сказала я ровно.       Пауза. Потом шаги — к моей двери, мимо, обратно на кухню. Звук опрокинутой кружки. Матерное слово. Потом тишина — долгая, ватная, после которой можно было выдохнуть. Я не выходила до утра.       Он пробыл три дня. Средние — не самые плохие, не самые хорошие. Среднее было труднее всего, потому что нельзя было предсказать. Я ходила тихо, говорила коротко, старалась не попадаться. Привычный режим. Отработанный до автоматизма.       На второй день, когда он спал, я достала из шкафа две кружки. Одну себе, вторую — не знаю кому. Поставила на стол. Смотрела на них. Одна с паром, вторая пустая. За стеной храпел отец.       Снаружи было тихо и темно, и там хотя бы было понятно откуда ждать опасности.       Отец ушёл на четвёртый день — молча, с дорожной сумкой, не объяснив куда. Я проводила его взглядом из окна. Подождала пока калитка закроется. Потом прошлась по дому — просто прошлась, из комнаты в комнату, слушая как он молчит без него.       На восьмой вечер была духота.       Осень, но почему-то душно — редкое, странное тепло, которое бывает раз в год и не вовремя. Я сидела над учебником, потом над тетрадью, потом просто сидела. В доме было тихо. Я встала, подошла к окну и открыла форточку — просто чтобы впустить воздух. Не думая. Просто потому что было нечем дышать.       Холодный воздух ударил в лицо.       И следом — его голос. Тихий, почти вплотную к форточке: — Синяки сошли.       Я не закричала — только отшатнулась и схватилась за подоконник. Он сидел на диванчике. Просто сидел, как будто никуда не уходил — воротник поднят, руки сложены. Смотрел на меня.       Голос был неожиданным. Тихий, но с весом — каждое слово обдуманное прежде чем произнесённое. Живой, с тональностью, просто очень ровный. Как у человека который давно отвык торопиться.       Я смотрела на него. Сердце колотилось. — Ты следил, — сказала я. — Я видел, — поправил он. Пауза. — Это не одно и то же.       Я не нашлась что ответить. Он не добавил ничего — просто смотрел, спокойно, без извинений и без объяснений. Как смотрят когда сказали то что считали нужным сказать. Злость вернулась — острая, чистая. — Ты схватил меня за руку, — сказала я. — Да. — И это всё что ты скажешь.       Он помолчал секунду. — Да, — сказал он.       Я смотрела на него ещё несколько секунд. Потом взяла со стола кружку — свою, с остывшим чаем — и села на подоконник. Не потому что простила. Не потому что забыла. Просто потому что он сидел там и не притворялся что ничего не было, и не объяснял, и не просил. Просто — был.       И за стеной не было отца.       За окном было темно. Где-то капало с крыши — редко, монотонно. Мы молчали, и это молчание было другим чем раньше — не нейтральным, а с краями. С тем что между нами теперь было и никуда не делось.       Я не закрыла форточку до рассвета.