V. Снаружи всё честно

      Зима пришла всерьёз в конце ноября — не с первым снегом, а с тем особенным холодом, который остаётся в костях даже в тепле. Торшер в гостиной горел мягким жёлтым светом, и этот свет ложился на снег за окном уютным кругом. Он сидел на диванчике, глядя на этот круг.       Я не выдержала первой. — Зачем ты проверяешь двери каждый раз? — спросила я через форточку. — Ты же знаешь, что я заперлась.       Он помолчал. — Я знаю. Другие — нет. — Другие? — Я здесь не один. — Пауза. — Некоторые из наших не смотрят, кто внутри. Они просто ищут то, что плохо лежит. Уязвимость.       Я вспомнила ту первую ночь — яростный рывок ручки, тишину после. — В тот первый раз... это был не ты? — Не я. — И что с ним стало? — Он ушёл.       В его интонации проскользнуло что-то такое, что я закрыла тему. Поняла: он защищал эту территорию. Я усмехнулась про себя — охотничьи угодья. Меня в том числе.       Мы помолчали. Снег за окном перестал идти — тихо, незаметно, как кончается то, что идёт давно. Стало слышно, как где-то капает с крыши. — Зачем ты поставила этот диван? — спросил он. — Разозлилась, — сказала я. — На себя. За то, что задёрнула штору.       Он повернул голову. Посмотрел на меня — не долго, но внимательно. Как смотрят когда получили не тот ответ который ожидали и теперь пересматривают что-то внутри. Он снова смотрел в темноту двора. — Ты знала, чем это могло кончиться. — Знала. Но ты же сел. Значит, тебе тоже было что-то нужно.       Короткое молчание. — Да, — сказал он. — Пожалуй.       Потом его взгляд переместился. Медленно, без нажима — просто скользнул вниз и остановился.       Я заметила уже после того, как убрала руку за спину. Тело сработало раньше головы — снова, как всегда, как будто я ничему не научилась. Я почувствовала злость — острую, привычную. Не на него. На себя.       Но он уже всё видел.       На коже были два следа рядом. Его — октябрьский, почти сошедший, бледно-жёлтый. И рядом другой — свежий, неровный, с расползшимися краями. Вчерашний.       Он смотрел на них долго. Не на оба сразу — на разницу между ними. Одно мощное прерванное движение — и рядом что-то другое. Многократное. Беспорядочное. Привычное. Я смотрела в стену напротив и злилась на то, что он это видит. Не потому что испугалась — потому что не хотела чтобы это читали. Это было моё. Не его.       На его лице не дрогнул ни один мускул. Он не спросил ничего. Не сказал ни слова о том, что увидел.       Мы просидели ещё три часа. Я переворачивала страницы учебника, он неподвижно смотрел на падающий снег. Но молчание изменилось — из него ушло что-то, что было там раньше. Не напряжение. Что-то другое, чему я не нашла названия.       Перед рассветом он поднялся. Стряхнул снег с плеч. И прежде чем повернуться к темноте двора, тихо сказал в форточку: — Завтра.       Одно слово.       Я смотрела, как он растворяется в предрассветных сумерках. Закрыла форточку. Осталась сидеть на подоконнике.       Думала о том, что он увидел следы и не спросил. Что это злило меня — и одновременно было единственным правильным что он мог сделать. Я не знала что делать с этим противоречием. Просто держала его в голове и не торопилась разрешать.       За стеной было тихо. Отец не вернулся.       Через два дня он вернулся трезвым.       Калитка не хлопнула — закрыл аккуратно. Шаги по дорожке ровные. Я услышала их из своей комнаты и сразу поняла: трезвый. Для меня это было сложнее пьяного. Когда он пил — всё было предсказуемо, громко, с понятными краями. Трезвый после долгого запоя был другим — из него лезло тяжёлое глухое отчаяние, которое давило на стены дома как ядовитый газ и не имело выхода.       Я лихорадочно протирала стол, стараясь не шуметь. Он вошёл, не снимая куртки, сел на табурет. — Ужинала? — Да. Тебе разогреть?       Он не ответил. Смотрел в столешницу. Долго. Потом поднял взгляд — и в его глазах была та самая смесь, которая всегда предшествовала плохому: вина, злость и что-то ещё, чему я так и не нашла названия. — Ты никогда не разговариваешь со мной, — сказал он. — Сидишь в своих книжках. Меня для тебя не существует. — Пап... — Я с тобой говорю. — Он с силой грохнул кулаком по столу — кружки жалобно звякнули. — Элементарно ответить нормально не можешь. Как неживая.       Он резко встал, тяжело дыша — и в его глазах было то выражение, которое я ненавидела больше ярости: удивление. Словно он сам не понимал, как сюда попал. Махнул рукой и ушёл в свою комнату, плотно прикрыв дверь.       Я осталась стоять у плиты.       Сердце колотилось. Я смотрела на свои руки и думала — не о нём, об отце. О том что он только что был здесь, говорил слова, ударил по столу — и всё это уже растворялось, как всегда растворялось, не оставляя ничего кроме усталости.       Я посмотрела в окно. Диванчик под снегом был пуст. Небо потемнело до фиолетового — скоро ночь.       Я поймала себя на том, что жду её. Не чтобы сбежать. Просто — там было понятно чего ждать. Там опасность называлась своим именем и не притворялась чем-то другим.       Здесь — нет.