VII. До рассвета

      Он пришёл в ту ночь раньше обычного. Снег ещё не лёг, но земля уже промёрзла — двор звенел под шагами, и я услышала его за минуту до появления. Он сел, поднял воротник и ничего не сказал. Я ждала, пока он возьмёт кружку. — Я прочла «Морфий», — сказала я.       Он повернул голову. — И? — Долго не могла уснуть. — Я помолчала. — Там есть место в начале, где он пишет дневник и сам себе объясняет: это единственный раз, завтра брошу. Он так искренне верит в это. Каждый раз — искренне. — Ты поняла о чём книга. — Я поняла что ты имел в виду. — Я посмотрела на его профиль за стеклом. — Ты давно её читал? — Несколько лет назад. — На секунду что-то в его лице стало чуть мягче — выражение которое я видела у него редко. — В нашей семье читали много. У старшего брата была целая стена книг. Он маркировал их карандашом — закорючки на полях, только ему понятные. — У тебя есть братья? — Трое.       Дверь закрылась. Он не сказал больше ничего, и я не стала спрашивать — я давно научилась отличать паузу которую можно заполнить от той которую нельзя. Но то что она открылась вообще — братья, семья, стена книг с карандашными закорючками — осело во мне тихо. Я думала об этом и думала о том что только что, пока он говорил, назвала его про себя по имени. Просто так, без усилия. Кайл читал в детстве книги с братьями. Кайл сидит сейчас на промёрзшем диванчике и смотрит в темноту.       Это было странно. Не пугающе — просто странно. — Можно прочитать тебе вслух? Вот это место.       Он чуть повернул голову. Согласие.       Я читала тихо, почти шёпотом, близко к форточке чтобы он слышал. Абзац, потом ещё один. За окном шёл мелкий невидимый снег — скорее туман чем снег. Он сидел совершенно неподвижно, слушал. Когда я остановилась он несколько секунд молчал. — Ещё, — сказал он.       Я читала ещё час. Потом голос сел и я закрыла книгу. Он не сказал спасибо — он вообще никогда не говорил этого слова. Но когда перед рассветом поднялся уходить, задержался на секунду. Посмотрел на меня — коротко, как смотрят когда хотят что-то сказать и не уверены стоит ли. — Хорошо что ты не задёрнула шторы тогда, — сказал он.       Ушёл.       Я долго смотрела в пустой двор. Думала о том что это было первое по-настоящему личное что он мне сказал — без книги, без темы, просто так. Думала о закорючках на полях которые понимал только старший брат — и это стало таким привычным что я почти не замечаю.

***

      В середине февраля случилось то, чего я давно боялась — и к чему, как оказалось, нельзя подготовиться.       Я слышала его ещё с улицы. Не шаги — их я обычно разбирала хорошо, умела читать по ним состояние. Сейчас звуки были другими: слишком громкие, слишком неровные, с задержками и провалами, как у человека который двигается не туда куда хочет. Калитка ударила в столб. Пауза. Ещё раз. Потом долгий нарастающий звук шагов по дорожке.       Я выключила торшер и пересела с подоконника на пол, за угол дивана. В темноте было спокойнее — меньше шансов что он увидит свет и поймёт что я здесь.       Но он знал.       Он всегда знал. — Ки-ра. — Его голос из прихожей был растянутым, угрюмым. — Ки-ра, выйди. Я знаю что ты там.       Я не отвечала. Это обычно не помогало, но иногда он уставал и уходил спать. Сегодня не уставал.       Он нашёл меня быстро. Выбил не дверь — просто толкнул её с такой силой что хлипкая защёлка вылетела из паза. Вошёл. В темноте его лицо было плохо видно, но дыхание — тяжёлое, шумное, с тем запахом который я давно умела распознавать — говорило всё необходимое. — Ты думаешь я не вижу? — сказал он, и голос упал ниже что было хуже крика. — Сидишь тут. Молчишь. Смотришь сквозь меня как сквозь стекло. — Пап, я просто... — Молчи.       Я видела его лицо в темноте — то самое выражение которое я знала лучше чем хотела бы. Не злость. Что-то похожее на боль — мутную, неоформленную, которая не умеет называть себя правильно и поэтому выходит наружу вот так. Он терял меня. Не сегодня — давно уже, по капле, с каждым разом когда я уходила к себе и закрывала дверь. Он это чувствовал и не умел сказать. Умел только вот это.       Потом его руки нашли мои плечи. Я упиралась, хваталась за косяк, но он был сильнее — потащил к входной двери. Я не понимала ещё что происходит. Дверь распахнулась. Холодный воздух ударил в лицо. — Раз тебя нет — тебя и не будет.       Он вытолкнул меня на крыльцо. Я не устояла — упала на ступеньки, ободрала ладони о мёрзлое дерево. Дверь захлопнулась за спиной. Секунда — и я услышала как поворачивается ключ. Нижний замок. Щелчок верхнего.       Я сидела на крыльце и смотрела на закрытую дверь.       Ночь. Их время. Телефон остался внутри — осколками на полу. Я была снаружи, одна, в феврале, в то самое время суток про которое каждый день говорит диктор ровным голосом: проверьте замки, не открывайте дверь, покиньте место немедленно.       Я огляделась. Дом заперт. Калитка на улицу — туда нельзя, ночь. Я стояла на крыльце и смотрела на двор и думала только одно: внутрь. Любым способом. Не на улицу — внутрь. Баня. Дверь заперта — дёрнула, не открылась. Я обошла её по периметру, водя рукой по стене. Окон нет. Потом подняла голову — и увидела слуховое окно на чердаке. Маленькое, тёмное, приоткрытое на щёлку.       Я подтащила к стене старый ящик из-под дров. Встала на него. Ящик скрипнул, качнулся — я вцепилась в карниз обеими руками. Ладони горели от ободранной кожи но я подтягивалась, нащупывала ногами опору, лезла. Слуховое окно поддалось со второго раза — старое, рассохшееся. Я перевалилась внутрь и упала на чердачный пол.       Полежала секунду. Потом закрыла за собой дверцу.       Спустилась вниз на ощупь, держась за балки. В предбаннике нашла кладовку — открытую, набитую старыми вещами. Чьи-то куртки, пледы, что-то мягкое на полу. Я нагребла всё это в угол, завернулась, сползла по стене на пол и обхватила колени руками. Ладони горели. Сердце колотилось в ушах.       Потом пришли слёзы. Не сразу — сначала просто сидела и дышала. Потом что-то стронулось, и уже нельзя было остановить. Я плакала и злилась на себя за то что плачу — это было глупо, это ничего не меняло. Но они шли — от боли в ладонях, от холода который ещё стоял в лёгких, от телефона который лежал осколками на полу в доме за закрытой дверью. От того что снаружи ночь и внутри дома тоже опасно и нет такого места куда можно прийти и просто выдохнуть. От усталости — глубокой, накопленной, которая не проходит после сна.       Я плакала долго. Никто не слышал.       Потом слёзы кончились сами. Я сидела в темноте и думала о себе. О том сколько ещё. Школа заканчивалась в июне. Четыре месяца. Потом можно уйти — не убежать, а уйти. Законно, с документами, в другой город. Это было конкретно. Это можно было держать в голове как точку.       Я вытерла лицо рукавом. Ладони всё ещё горели. За стенами бани была ночь — тихая, тёмная, ни опасная ни безопасная. Просто ночь.       Я нашарила в темноте старый плед, завернулась в него. Закрыла глаза.       Четыре месяца — это немного.