VI. Маленькие шаги

      К январю разговоры стали длиннее.       Это произошло не в один момент — постепенно, как постепенно меняется всё что происходит каждую ночь. Сначала мы молчали больше чем говорили. Потом поровну. Потом я заметила что начинаю ждать не просто его присутствия за стеклом, а того что он скажет. Я обдумывала это несколько дней и не придумала ничего с этим делать.       Он оказался начитанным. Иногда приносил с собой старые потрёпанные книги — доставал из кармана куртки, читал при свете фонаря. Я смотрела на него через стекло и думала о том, что существо с глазами как дыры в темноту читает книги в январский мороз. Это не складывалось ни в одну из картин которые я знала. Как и веснушки. Как и голос с весом. Однажды я заметила у него томик на незнакомом языке — старый, с выцветшими золотыми буквами на корешке. — Что это за язык? — спросила я через форточку.       Он посмотрел на обложку. — На том, которого почти не осталось. На нём говорили те, кто жил здесь до того, как тут обустроились люди. — И о чём книга? — О человеке, который медленно переставал быть человеком. — Он помолчал секунду. — Он делал маленькие шаги. Уступал по чуть-чуть своему голоду и тьме. И не заметил, когда черта была пройдена навсегда. — Это про вас? — спросила я.       Он поднял взгляд. — Нет. Это про всех. Вы, люди, теряете человечность ничуть не реже нашего. Просто у вас это называется обстоятельствами.       Я не ответила. Смотрела в окно и думала о том, что он имеет в виду что-то конкретное — и что это конкретное не имеет ко мне отношения. Что он говорит про людей вообще. Про какие-то абстрактные обстоятельства.       Потом перевернула страницу учебника. Потом ещё одну.       Потом поняла.       Не сразу и не целиком — просто что-то сдвинулось, как сдвигается что-то когда слово наконец встаёт на своё место. Маленькие шаги. Уступал по чуть-чуть. Не заметил когда черта была пройдена. Я сидела и думала об отце. О том как он становился тем, кем стал — не в один день, не от одного решения. О том как я научилась ходить тихо, говорить коротко, не попадаться. По чуть-чуть. Каждый день.       Я не сказала ему этого. Просто закрыла учебник.       Спустя полчаса он сам нарушил тишину — заметил что я листаю хрестоматию по литературе. — Ты читала Булгакова? «Морфий»? — Нет. Только «Мастера и Маргариту» в школе. — Прочитай. Там очень точно описан момент, когда у человека исчезает выбор. Не потому что его связали или заперли. Он сам отказывается от него — по одному маленькому незаметному решению в день. Соглашается на малую дозу тьмы, думая что сможет остановиться в любой момент. А потом просыпается — а выбора больше нет. Уже по ту сторону. — Булгаков сам был зависим, — сказала я. — Он знал о чём пишет. — Именно. Самые страшные и честные книги всегда пишутся изнутри.       Я помолчала. Смотрела на него через форточку — на то как он сидит в темноте и говорит про людей которые не замечают как переходят черту. И думала о том, что он сам эту черту давно перешёл — или нет? Я не знала. Именно это и не давало покоя. — Тогда прочитай Маркуса Зузака, — сказала я. — «Я — Посланник». — О чём? — Об обычном парне. Таксист, лет двадцати, ничем не примечательный — сам это понимает. Случайно оказывается свидетелем ограбления банка и после этого начинает получать игральные карты. Каждая карта — адрес. За каждым адресом — человек которому нужна помощь. Иногда что-то простое: прийти и посидеть рядом. Иногда страшное. Он не понимает почему именно он. Никто не объясняет. Просто — надо. Просто — он может.       Он смотрел на меня. Слушал — не перебивая, не двигаясь. — Вся книга о том, что самый обычный человек способен изменить что-то вокруг. Если решит обращать внимание. Если решит что оно того стоит. — Ты думаешь это мне нужно? — в его голосе была ирония. Лёгкая, почти незаметная. — Думаю, тебе интересно посмотреть на людей изнутри, — сказала я. — На то как они устроены когда им дают что-то, а не берут у них.       Он помолчал. Смотрел в темноту двора. Ничего не ответил.       Я встала. Подошла к полке, нашла книгу — потрёпанная, с загнутым углом на восьмой странице. Постояла с ней в руках секунду.       Технически я уже протягивала руку через форточку. Технически знала чем это может кончиться. Но тогда был бутерброд и я не думала — просто протянула и всё. Сейчас я думала. Стояла и держала книгу и думала о том, что хочу чтобы он её прочитал — по-настоящему хочу, не как жест вежливости. Хочу знать сможет ли он вообще. Существо которое живёт тем что берёт — способно ли оно понять книгу про того кто даёт.       Я не знала ответа. Именно поэтому нервничала.       Я подошла к форточке. Медленно — давая себе время передумать. Не передумала. Протянула книгу наружу — быстро, не давая телу успеть испугаться — и сразу отдёрнула руку.       Он взял книгу. Посмотрел на обложку. Потом на меня.       Ничего не сказал.       Я вернулась на подоконник. Сердце ещё колотилось — не от страха, от чего-то другого. От того что сделала это намеренно. От того что теперь ждала.       Он убрал книгу. Снова смотрел в темноту двора.       Утром его не было. Книги на диванчике тоже.