Глава 1

Ночь. Клуб. Клетка. Клуб так и назывался — «Клетка». Ирония была в том, что внутри, под самым потолком, висела настоящая клетка для стриптиза, а вокруг — танцпол, залитый алым светом. Где-то у бара пили шоты на скорость, танцовщица в клетке извивалась, как грациозная змея, а в самом центре зала, под сотнями глаз, танцевала девушка с длинными тёмными волосами. Её движения были резкими, почти агрессивными — она не танцевала, она выбивала из тела всё, что накопилось за день. Вибрации басов вколачивались в грудную клетку. Айше двигалась так, будто это её последняя ночь. Руки вверх, бёдра в такт музыке — она не стеснялась себя. Зачем? Она красивая, молодая, богатая. Пусть все видят. — Наша пташка танцует, как ужаленная, — сказала светловолосая девушка, наблюдая с бара. — Может, пора домой? — Оставь, — буркнула ей на ухо вторая, рыжеволосая, кудрявая, в коротком зелёном платье, отпив из бокала коктейль. — Её бабушка сегодня умерла. Светловолосая, Бурчин, удивлённо подняла бровь. — И поэтому она танцует? — А что ей делать? Сидеть дома и плакать? — рыжая Пелин пожала плечами. — Каждый проживает горе по-своему. Да и было бы там по кому скорбеть. Сварливая аристократка, да упокоится её душа с миром. Они снова взглянули на танцпол. Красный свет падал на Айше, освещая её чёрное платье: сверху полностью закрытое длинными рукавами, снизу — короткое. Просто, элегантно, дорого. И совсем не так, как одеваются «хорошие девочки» из светского окружения. К ней то и дело подходили мужчины — пытались познакомиться, угостить выпивкой, пригласить на танец. Но Айше словно не слышала. Она двигалась в своём ритме, никого не замечая, и только её волосы летели из стороны в сторону, как чёрный дым. — Обычно скорбящие ведут себя иначе, — заметила Бурчин, поправляя своё бежевое платье. — Обычно скорбящие не росли в аду, — ответила Пелин и отвернулась к симпатичному бармену. Айше протолкалась сквозь толпу, подошла к подругам, тяжело дыша после танца. — Бутылку самого лучшего виски! — крикнула она бармену, перекрывая музыку. — Закрытую. — Айше, может, домой? — крикнула Бурчин, стараясь быть услышанной. — Бурчин, моя дорогая, Бурчин! — Айше порывисто обняла светловолосую, почти сбив её с табурета. — Мне нельзя домой. Ты не видишь — мне грустно. Она провела пальцем по щеке, изображая скатившуюся слезу, и скорчила печальную гримасу. — Бутылка виски для барышни! — объявил бармен, поставив на стойку запотевшую бутылку и стакан. — Моё! — Айше схватила алкоголь, даже не взглянув на цену, и снова устремилась в центр зала. Открыв бутылку, она сделала несколько жадных глотков прямо из горла, покачнулась, разлив немного на платье, и снова пошла в пляс — уже менее грациозно, но более отчаянно. — Ещё пара глотков — и её придётся выносить, — сказала Бурчин, посматривая на телефон. — А я на это не подписывалась. — Тут её оставишь? — Пелин изогнула бровь. — Мы уже три часа здесь. Мне скучно. Я не её нянька. — Злая ты, — фыркнула Пелин, допила остатки коктейля и, чуть пошатываясь, направилась к Айше. Она взяла подругу за рукав: — Айше, пошли. Нам пора. Но договорить не успела. Между ними вклинился мужчина — массивный, в чёрной футболке, с уверенностью, которая бывает только у тех, кто привык получать желаемое. — Ты красивая, — сказал он, глядя только на Айше. — Познакомимся? — А ты нет, — отрезала Пелин. — Уйди. Парень не двинулся. Тогда Айше выступила вперёд, оказавшись прямо перед ним. — Тебя мама не учила, что встревать в чужой разговор — это невежливо? Парень усмехнулся — нагло, с превосходством. — О, ты тоже красотка. — Он потянулся к её руке. — Не знакомимся, — Айше отшагнула, потянув Пелин за собой. Но парень оказался быстрее. Он ухватил брюнетку за локоть — крепко, почти до боли — и наклонился к её уху. — Ты, наверное, не знаешь, кто я, — прошептал он, обдавая перегаром. — Если будешь послушной, так уж и быть, я буду добрым сегодня. Не сделаю тебе и твоей подруге больно. Твоя мать не учила тебя, что мужчин нужно уважать? Айше замерла. Перестала вырывать руку. Пелин схватила её за вторую руку, шепнула: — Давай просто уйдём. Но Айше не двигалась. Она смотрела на этого парня так, будто видела кого-то другого — знакомого, страшного, давнего. — Моя мать? — переспросила она, и её голос стал тихим, почти ласковым. — А что ты сделал, божье наказание такое, чтобы женщина тебя уважала? Родиться с прибором между ног — не значит быть мужчиной. Она вырвала руку — резко, так, что парень пошатнулся. — Проститутка, — выплюнул он. — Такая же, как твоя мать видимо. Айше замерла снова. На секунду мир перестал существовать. Она сжала бутылку. Голубые глаза — бабушкины глаза, которые она ненавидела — застыли. Пелин трясла её за плечо, звала по имени, но Айше не слышала. Перед глазами стояло другое лицо. Морщинистое. Злое. Умирающее. «Проститутка, как твоя мать…» — Айше! Она улыбнулась. Той же улыбкой, что утром — бабушке перед смертью. И разбила бутылку о голову мужчины. Тяжёлое стекло хрустнуло. Парень рухнул на пол, не успев вскрикнуть. Началась паника. Этим же утром. Запах старости, лекарств и несвежего мяса заполнял элитный небольшой домик на окраине Анкары. Даже свежесть из открытых окон не спасала. На кровати с зелёным балдахином лежала старушка лет семидесяти. Трудно было сказать, выглядит ли она на свой возраст — рак лёгких забрал у неё не только здоровье, но и все краски. Она была живым скелетом, цепляющимся за жизнь. Прошла множество терапий, пила таблетки горстями — болезнь не отступила. За считанные месяцы элегантная аристократка превратилась в тень. — Тук-тук, — Айше сделала вид, что постучалась. Она помнила: бабушка ненавидела, когда кто-то входил без стука. В нос ударил отвратительный запах человеческих отходов. Девушка поморщилась, но не отступила. — Выглядишь… отвратительно. — Айше не пыталась смягчить слова. — Твоя сиделка позвонила мне и попросила заменить её на полчаса. Странно, что именно мне, но что-то подсказывает: твой сын просто не взял трубку. — По доброте душевной пришла? — прохрипела старушка. Между ними не было ни тепла, ни фальшивой радости встречи. — Нет. Наоборот. Не могла отказать себе в удовольствии… попрощаться. Но зная, какой тут смрад, не зашла бы вообще, если б не любопытство. Айше громко поставила стул не слишком близко к кровати, села, стряхнув что-то невидимое с волос. — Я вырастила тебя, — прошептала старуха, и в её голосе сквозила не благодарность, а скорее упрёк. — Да, а теперь пожинай плоды своего воспитанивоспитания, — Айше потянулась, зевнув. — Неблагодарная. Если бы не я, ты оказалась бы на свалке… — Ела бы с крысами…да, да пропусти эту пластинку, — перебила Айше. — Твоя доброта душевная начиналась деньгами моего дяди, которыми он откупался, чтобы ты забрала меня, и заканчивалась на моей спине. Помнишь? Она манерно встала, подошла к столику с лекарствами. Пока бабушка кряхтела, Айше рассматривала пузырьки и рецепты, схемы приёма — строгие, расписанные по часам. Внезапно старушка затихла. Айше медленно повернулась, приподняв бровь. Она подошла к кровати, взяла трость и ткнула ею в руку бабушки, лежащую под одеялом. Та снова громко задышала, закашлялась. Айше только цокнула. — Айше, девочка, — заговорила старуха неразборчиво, — обезболивающее… оно на столе… Сиделка предупредила: бабушке строго по времени нужно дать мощный наркотик, который позволяет не чувствовать сильной боли. — Да, конечно, — быстро отозвалась Айше. — Но где же оно? Может, это? А вот оно… Она взяла нужный флакон. Наполнив шприц, подошла к кровати и замерла, едва не коснувшись шприцем иссохших губ. — Я хочу кое-что, — сказала она тихо. — Что? Что тебе нужно? — В голосе старухи слышалась ломка от боли. Настоящая, животная паника. — Покаяние, — Айше говорила ровно, но голубые глаза холодно сверкнули. — Хочу услышать его. Твои извинения. За то, что ни капли не любила. Что морила голодом, говорила, что я толстая, хотя я была ребёнком. Что запирала в чулане, когда я раздражала тебя своим видом. Что била до крови за фальшивую ноту на пианино. Что проклинала мою мать при каждом моём поступке. Продолжать? Айше не моргала. Она ждала. — П-прости меня, — выдавила старуха слабым, дрожащим голосом. Фальшиво. Пусто. Как отчитывала приём, когда должна была выглядеть благодетельной. Айше прислонила шприц к губам бабушки, влила содержимое. — Что это? — спросила старуха, когда шприц опустел. — Какие извинения, такое и лекарство, — Айше выкинула пустой шприц. — Вода. Фальшивка. Она потянулась за вторым шприцем — тем, который наполнила настоящим лекарством. Бабушка снова заговорила, пытаясь остановить её взглядом: — Я ни о чём не сожалею, — прошептала она, цепляясь за последние силы. — Никогда не жалела. Ты — ошибка. Результат порочного союза. Твоё рождение — свидетельство грехов. Твоя мать… — Заткнись, — голос Айше дрогнул. Слеза скатилась по щеке, но девушка даже не моргнула. — Лейла рассорила моих сыновей. Погубила их души. Родив выродка на свет, ты убила моего младшего сына, — старуха уже не видела внучку. Перед ней была Лейла — мать Айше, которую она ненавидела всей своей иссохшей душой. — Тот день я проклинаю, когда мои сыновья повели меня туда, где познакомились с тобой. С того дня я не люблю балет. Глаза старухи горели ненавистью. — Твоя дочь тоже хотела стать такой же. Но я убила это желание в ней ещё в зародыше. Айше замерла. Вспышка прошлого ударила в лицо. Когда-то, в первом классе, им предложили записаться на кружок балета. Она знала, что бабушка будет против — та даже гулять ей разрешала через раз. Но Айше копила деньги. Продавала браслеты после школы, экономила на обедах, ждала месяцами. И накопила. Она купила всё: балетные туфли, колготки, юбочку, купальник. Пришла на кружок уже во втором классе. Успела отходить два месяца — и педагог позвонила бабушке за письменным согласием на посещение. Учитель сказала, что у девочки талант. Что его нельзя упустить. Бабушка лишь посмеялась в трубку. А дома Айше ждал ад. Её избили новенькими пуантами. Пачку для выступлений старуха разорвала с истерикой. Остальное сожгли во дворе. Бабушка тащила её за волосы к мангалу и заставляла смотреть, как горят её мечты. Соседи слышали крики, но молчали. Её все боялись. Айше стряхнула воспоминание, как муху. Поднесла второй шприц ко рту бабушки. — Мерзавка, — прошипела старуха. Айше приблизилась совсем близко, почти касаясь носом её морщинистого лба, и прошептала так, чтобы та точно услышала: — Я прощаю тебя. Гори в аду, Фереде Денизли. Она не дала лекарство. Она отдернула шприц и выпустила лекарство в воздух, затем, подошла к столику, собрала все ампулы и, не спеша, высыпала их на пол. Длинным каблуком раздавила каждую. Старуха забилась в агонии, но крик застрял в горле. — Проститутка, — выдавила она. — Как твоя мать. Айше усмехнулась, не оборачиваясь. Ей было всё равно. Она больше никогда не вернётся сюда. Сейчас. Осколки бутылки разлетелись по полу, смешиваясь с каплями виски и крови. Парень рухнул как подкошенный. Дальше была суета, крики, чьи-то руки, хватающие её за плечи. Пелин успела выбежать из клуба. Бурчин ушла ещё до драки. Айше же схватили первой — она стояла над телом, сжимая горлышко разбитой бутылки, и улыбалась. — Денизли? Снова? — полицейский за столом устало смотрел на протокол, потом на девушку. — Офицер, — Айше бодро поздоровалась, хотя её немного тошнило и голова кружилась после виски. — Мы уже как родные, правда? — Драка, причинение вреда здоровью, сопротивление полиции, — перечислил он, водя пальцем по строчкам. — Помнится, в прошлый раз тебя по похожей статье задерживали. — Ой, там вообще смешная история была… — Айше! — прикрикнул полицейский, но без злобы — скорее с усталой отеческой строгостью. Девушка замолчала. Она знала этого мужчину. Он был возраста её дяди, только добрее. Возможно, мой отец мог бы быть таким же, — пронеслось у неё в голове. Офицер взял телефон, положил перед ней. — Звони дяде. — Неее, — протянула Айше, разваливаясь на неудобном стуле. — Мне уже девятнадцать. Я могу сама ответить за свои поступки. — Там целый список, девочка. Столбиком почитаем? Да и твой дядя сказал, чтобы в следующий раз его уведомляли о таких случаях. — Ну так уведомляйте. Либо отпускайте. Я устала и хочу пить. Айше скрестила руки. Офицер кивнул молодому коллеге, чтобы принёс воды. — Минеральную, с лимоном — идеально будет, — крикнула девушка вслед. — Ой, и со льдом! — Берк, просто воды принеси, — устало поправил старший. Айше села прямо и выразительно посмотрела на телефон, отрицательно покачав головой. Звонить она не станет. Мужчина вздохнул, сам взял мобильный и набрал сохранившийся номер. Долгие гудки. — Слушаю, — раздался басистый голос. — Господин Кемаль, вас беспокоят из полицейского участка. Ваша племянница Айше Денизли снова у нас. Айше отметила про себя: этот офицер — единственный, кто не стелился перед статусом дяди. Говорил ровно, без подобострастия. — Понял, — голос дяди звучал устало, но Айше знала: за этой усталостью — скрытая агрессия, такая же, как у бабушки, когда ей звонили из школы. — Пусть сидит. Айше в это время пила воду с газом, а потом лезла пальцем в стакан, чтобы достать лимон. Полицейский потёр переносицу и отвернулся. — Сидит? То есть не отпускать? — нахмурил седые брови офицер. — Если вы не вмешаетесь, на неё могут завести дело. Она разбила голову бутылкой человеку. — Дело не заведут. Но она должна вынести урок. Засуньте её куда-нибудь подальше от посторонних глаз. Я позвоню. Короткие гудки. — Хорошо, господин президент, — сказал офицер уже в тишину. Положил телефон, посмотрел на Айше. — Что ж, пошли. — Это вы мне или ему? — спросила она откусывая мягость лимона. — Тебе. – Устало закатил глаза полицейский. Девушка встала и широко улыбнувшись протянула руки, чтобы на нее надели наручники, но мужчина лишь покачал головой и показал рукой, чтобы та шла перед ним. Для него она была еще ребенком. Золотым ребенокм с плохим воспитанием и она была чем-то похожа на его дочь подростка, которая тоже сейчас бунтует против всего мира. Наручники были лишними. Айше шла босиком по холодному кафельному полу — туфли отобрали при обыске, — в чёрных капроновых колготках и коротком платье. Длинные волнистые волосы растрепаны, помада давно съедена, идеальные стрелки превратились в мазню. Айше смотрела по сторонам: узкий коридор с десятками камер, перекрытых решётками. Её посадили в пустую двухместную камеру — ближе к посту охранника. Возможно, это была их ошибка, усмехнулась про себя девушка. — Вот это хоромы! — распахнула Айше руки по-хозяйски, когда ей сняли наручники и завели внутрь. Камера и правда была с привилегиями. Двухъярусная кровать — правда, с пружинами, вылезающими из матраса. Туалет не ограждён — всё на виду. Стол у стены, под окном с решёткой. Видимо, положить племянницу президента в холодную камеру без спального места у них совести не хватило. Айше села на кровать — та прогнулась и жалобно скрипнула. — Это не самое худшее место, где мне доводилось бывать, — сказала она вслух, для себя. Серовато, сыро. Охранник в углу смотрит новости — кажется, происходящее в клетках его не интересует. Айше тоже прислушалась к телевизору. — Сегодня Южная Турция находится на грани конфликта с Северной Османской Империей. Переговоры, которые идут десятками лет, так и ни к чему не приводят. Вопрос о безопасности граждан стоит как никогда серьёзно, — говорила телеведущая. На экране мелькнули кадры ночного пожара в лесу у самой границы. — Варвары ненасытные, — буркнула Айше с неприязнью. Она не была вовлечена в политику. Дядя никогда не посвящал её в свои дела, даже когда она задавала вопросы. Но про Север Айше знала. Все знали. На Юге даже детей пугали: «Северные люди похищают самых непослушных». Легенда смешная, но система рабства там действительно сохранилась до сих пор. Медицина, технологии — всё отстало на много лет. Женщины — всего лишь украшение и инкубатор для мужчин. Страна как будто застыла в шестнадцатом веке и не желает развиваться. Потому что развитие — это изменение. А изменение — это угроза для того объёма власти, который сосредоточен в руках правящего там Султана Сулеймана Великолепного. Сильный правитель, который не упустит своей выгоды перед другими государствами. Так думала Айше. Так думал весь Юг. Она легла на продавленный матрас, свернулась калачиком и закрыла глаза. Завтра её выпустят. Дядя не может держать её в тюрьме вечно. Он слишком дорожит имиджем. Но ошибётся тот, кто подумает, что Айше Денизли боится тюремных стен. Её первый чулан был гораздо страшнее.