Глава 2

Сырость камеры уже будто въелась в кожу и волосы. Полицейский, который оформлял её — тот самый, с усталыми глазами — предоставил девушке сменную одежду: серые спортивные штаны, худи того же цвета, чёрную футболку и белые тапки. Чище Айше себя от этого не чувствовала. Голова требовала мытья, поэтому брюнетка убрала длинные волосы в высокий неряшливый пучок, из которого то и дело выпадали пряди и падали на лицо. Она злилась. Не на полицию — на дядю. Он мог забрать её в первую же ночь. Вместо этого оставил здесь, как провинившуюся собаку. «Пусть посидит, подумает о поведении», — наверняка сказал он кому-то из своих. Айше знала эту логику. Бабушка тоже любила запирать её «на подумать». Только в чулане не было телевизора и матрас был тоньше. Занятия девушка придумывала себе сама. Опыт одиночества у неё был богатый. В первый день она пыталась разговорить охранника. Тот оказался немногословен — постоянно смотрел телевизор и шикал, когда Айше пыталась завести тираду о том, как можно было бы разнообразить рацион заключённых. — Картошка каждый день — это преступление против человечества, — сказала она, глядя на пластиковую тарелку. — Ш-ш-ш, — ответил охранник, не отрываясь от экрана. Потом, когда мужчина привык к её голосу и перестал шикать, девушка начала делать зарубки на стенах с побелкой. Идеальный французский маникюр, которым она так гордилась неделю назад, начал стираться, под ноги сыпалась белая крошка. Затем она попросила бумагу и ручку. Охранник, вздохнув, выдал и то и другое — видимо, ему надоело смотреть, как она портит казённые стены. Айше уселась за стол, прикусила наконечник ручки и начала составлять список: «Первое — принять душ. Второе — съесть пиццу с ананасами. Третье — не попадаться дяде на глаза. Придумать план, чтобы уехать подальше…получить профессию» Айше резко смяла листок и посмотрела на стену с зарубками. — Так он и отпустит тебя, девочка, — прошептала она сама себе. — Скорее похоронит, вместе с твоими надеждами и мечтами. На второй день Айше скучала, поэтому изучала решётку как лучшее приспособление двадцать первого века — её конструкцию, способ крепления, толщину прутьев. Она уже почти решила, что при желании можно было бы попробовать вытащить нижний болт, если очень долго его расшатывать, когда в коридоре послышались шаги. Двое полицейских вели девушку. — Ещё одну сюда, — равнодушно сказал один, открывая дверь камеры. Айше отошла, но быстро осмотрела будущую соседку. Первым в глаза бросились чёрные шпильки — острые, как кинжалы, явно не для прогулок по парку. Дальше — короткое клубное платье, расшитое серебром, которое сверкало даже при тусклом свете. И копна волос — блонд, крашенный, на корнях уже отросло немного. Лицо уставшее и даже бледное — если это не неудачно подобранный тон. Она не сопротивлялась и послушно, даже привычно, зашла в камеру. Не нравилась Айше эта девушка. Было в ней что-то накладное. Не считая ресниц, волос и красных ногтей. — Свободно? — спросила блондинка, указывая на нижнюю койку. Айше кивнула. Она будто изучала новую соседку, пытаясь понять, чего можно ожидать. Блондинка села на кровать, скинула огромные шпильки и руками промассировала пальцы на ногах. — Так и не могу привыкнуть к этим туфлям, хоть убей! — шикнула она. Айше отвернулась и снова начала составлять список — или делать вид, что составляет. Тогда соседка начала разглядывать её и, улыбнувшись, сказала: — Я Суна. Она протянула руку, но тут же убрала, вспомнив, что только что массировала свои ноги. — Айше, — брюнетка всё равно протянула руку. Суна улыбнулась и пожала её. — Айше — красивое имя. Восточное. — Ага. Бабушка выбрала… кажется. Она была той ещё восточницей. Стул скрипнул, и тучный охранник встал со своего места, даже не посмотрев в сторону камер. Тогда Суна быстро сориентировалась, достала пачку недорогих сигарет с зажигалкой и позвала Айше в угол, подальше от глаз. — Откуда? — шёпотом спросила Айше, кивая на сигареты. — Годы опыта, — улыбнулась Суна, зажигая. — Ты мне сразу понравилась, — Айше взяла предложенную сигарету и затянулась. Как бы она ни просила, никто так и не мог предоставить ей сигареты, а сейчас это было блаженством. Они курили молча, выпуская дым в маленькое окошко под потолком. Айше стояла на табуретке, Суна передавала ей сигарету. Дым вылетал в ночь, и на несколько минут камера переставала быть тюрьмой. — Ну что, — сказала Суна, когда они докурили вторую. — Расскажи, откуда ты? У нас много времени. — Я из богатой семьи, — Айше выдохнула дым. — огрела мужика бутылкой виски, тот оказался слабеньким и, кажется, теперь у него травма. — Сильно, — улыбнулась Суна. — Мой дядя отказался меня вытаскивать, но я уже привыкла к его изощрённым наказаниям. Это хотя бы не отдаётся болью в рёбрах, — снова затянулась девушка. Суна молчала с минуту. — Слушай, а кто твой дядя? — Никто, — слишком быстро ответила Айше. — Просто мужик с деньгами. — Понятно, — Суна не стала давить. Она была из тех, кто умел читать между строк. — А ты? Ты сама по себе? — Я сама по себе, — Суна усмехнулась. — Работаю в ночных клубах. Иногда на улице. Вчера клиент не заплатил, я разбила ему нос. Вызвал ментов. Он, между прочим, сам мент оказался. — Весёлая жизнь. — А ты думала? — Суна достала третью сигарету. — У меня нет слезливой истории. Я просто проститутка, которая в своё время связалась с плохой компанией, и меня это засосало. Это не офисная работа, где ты можешь написать заявление и подыскать другую. Эта грязь ничем не смоется. — А говоришь — не слезливая история, — пошутила Айше. — Ну, я имею в виду, — Суна выпустила дым, — что я не расскажу, как у меня никогда не было отца, поэтому я искала ласку у взрослых папиков. Просто попробовала, и мне понравились быстрые деньги, а потом темнота — и до сих пор я в ней. Моя жизнь не самая плохая. Ты когда-нибудь думала, что может быть хуже? — Всегда может быть хуже, — ответила Айше. — Вот и я о том же. — Суна понизила голос. — Я много кого знаю. Девчонок, которым просто не повезло. — Она взглянула на место охранника, где в телевизоре снова что-то говорили про Север. — Ты слышала, что случается с девушками на Севере? Там крутится самый большой сбыт девушек. Айше замерла. — Север? Где варвары? — Ага, — Суна кивнула. — Девчонок с разных стран везут и продают там. У меня так знакомая уехала, правда, ей повезло меньше. Говорят, из-за неликвидности попала в какое-то проходное заведение, а может, и того хуже… У неё не было выбора. На Юге её искали ростовщики, так что поехала добровольно. — И по итогу что с ней? — Никто не знает, — голос Суны стал тише. — Исчезла. Через неделю её имя уже никто не вспоминал. Говорят, её видели на Севере, в портовом городе, а может, не её. — Почему в портовом? — Потому что во дворец таких не берут, — Суна говорила шёпотом, хотя охранник давно ушёл в другой конец коридора. — Во дворец доставляют только чистых. Девственниц. Проверяют там врачи какие-то, осматривают. Если не подходит — отправляют в бардели, как товар второго сорта. А если подходит — во дворец, к пашам или к шехзаде, даже к Султану. Но и там огромная конкуренция. Определили в гарем — обслуживаешь всю жизнь одного. Неплохая перспектива, но конкуренция высокая. Гаремные женщины жестоки. Айше почувствовала, как по спине побежали мурашки. — Во всяком случае, клетка есть клетка, — Суна пожала плечами. — С золотыми решётками или железными — неважно. Я слышала, во дворце многие не выдерживают давления и вешаются. А в барделах — от побоев. — Откуда ты всё это знаешь? — Клиенты много говорят, — усмехнулась Суна. — Особенно пьяные. Особенно те, кто с Севера приезжает по делам. А я слушаю. Иногда это спасает жизнь. Она затушила сигарету о каблук и посмотрела на Айше. Суна отметила про себя, что у Айше красивые глаза - яркие, голубые. Если бы она была такой, как она, то Айше составила бы ей ещё ту конкуренцию. Они проговорили ещё часа два — о мужчинах, о деньгах, о том, как лучше смывать красную помаду, если под рукой нет мицеллярной воды. Суна оказалась смешной, когда не строила из себя опасную уличную девчонку. Айше — почти нормальной, когда не прятала боль за колкостями. — Ты не такая, как я думала, — сказала Суна, уже лёжа на верхней койке. — Думала, ты из богатеньких, которые приходят в наши клубы пощекотать нервы. А ты… другая. — Да? И какая же я? — Сломанная. Как и я. Айше улыбнулась в темноте. — Наверное, мы обе сломанные. Просто по-разному. Утром всё изменилось. Айше не ждала, что дядя приедет сам. Обычно он присылал водителя или охранника. Но сегодня в коридоре послышались тяжёлые шаги — не полицейских, другие. Уверенные. Властные. Дверь камеры открылась. На пороге стоял Кемаль Денизли — в идеальном чёрном костюме, с безупречной укладкой и холодными глазами. За его спиной — двое охранников, тех самых, которых Айше знала слишком хорошо. — Собирайся, — сказал он коротко. — Выходим. Айше не стала спорить. Она молча встала, свернула спортивные штаны и худи — вещи не её, но чище, чем то платье, в котором она пришла. Переодеваться не стала — так и вышла в сером, с пакетом в руке. На пороге она обернулась к Суне. Та сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела на неё с каким-то странным выражением — не зависть, не злость. Скорее грусть. — Прощай, Суна, — сказала Айше. — Спасибо за компанию. — Удачи тебе, Айше, — ответила та. Айше вышла в коридор. Кемаль ждал её, скрестив руки на груди. Он посмотрел на Суну — мельком, без интереса, как смотрят на грязь на ботинке. — Хорошая у тебя компания, племянница, — сказал он, когда они пошли к выходу. — Такая же… как ты. — Да, — Айше улыбнулась, не оборачиваясь. — Мы похожи. Мы обе выживаем. Только ты этого никогда не поймёшь. Кемаль не ответил. Он шёл впереди, и охранники смыкались за ними, как стены. В машине они молчали всю дорогу до президентского особняка. Айше смотрела в окно на серый февральский город и не проронила ни слова. Кемаль — тоже. Но когда они вошли в его кабинет — тот самый, с дубовой мебелью и портретами на стенах — он закрыл дверь и повернулся к ней. — Два дня в камере, — сказал он, медленно расстёгивая запонки. — Ты хоть понимаешь, какой позор ты на меня навлекла? — Какой позор? — Айше стояла посреди кабинета, не садясь, не делая вид, что боится. — Я ударила мужика, который назвал меня проституткой. По-моему, достойный поступок. — Ты разбила человеку голову бутылкой! — Он жив, я проверяла. Кемаль подошёл к столу, опёрся на него руками, наклонился вперёд. — Ты не думаешь головой, Айше. Ты никогда не думаешь. Я устал прикрывать твои выходки. Ты позоришь мою фамилию. Фамилию, между прочим, которую ты носишь только потому, что я позволил! — О, прости, — она изобразила раскаяние, прижав руки к груди. — Как я могла забыть, что я обязана тебе своим существованием. Может, напомнишь, сколько раз ты мне это говорил? Кемаль выпрямился. Его лицо побледнело от злости, но он сдержался. — Ты будешь делать то, что я скажу, — сказал он тихо, почти ласково. — Иначе я найду способ тебя наказать, после которого твоя камера покажется тебе курортом. — Чем? Запрёшь меня в подвале? — Айше усмехнулась. — Бабушка уже пробовала. Неоригинально. — Ты даже не представляешь, на что я способен, — Кемаль повернулся к ней спиной, подошёл к окну. — ты сама навлекла на себя беду. Жди тут. — Как скажешь, Повелитель, — она сделала ироничный реверанс. Кемаль вышел из кабинета, даже не взглянув на неё. Дверь закрылась. Айше осталась одна. Секунда. Другая. Дверь открылась снова. Вошли двое — те самые, из машины. Молча, привычно, без единого слова. Айше вздохнула. — Долго вас ждать? — тихо спросила она. — А то мне в душ хочется. Ей не ответили. Первый удар пришёлся в живот — согнутой в локте рукой, коротко, сильно. Айше согнулась, но не упала. Второй — в спину, по почкам. Третий — в рёбра, сбоку. Без лица. Только по корпусу. Чтобы утром на совещании никто не заметил синяков под её макияжем. Айше не кричала. Она давно научилась молчать. Только сжимала зубы и считала удары — про себя, чтобы не потерять сознание. — Передайте дяде, — прошептала она, когда охранники уже выходили, — что креативность у него, как всегда, на нуле. Дверь закрылась. Айше осталась на полу, в сером худи, на холодном паркете. Она лежала на боку, обхватив живот руками, и дышала — медленно, глубоко, чтобы боль утихла. «Клетка есть клетка, — подумала она, глядя на дверь. — Золотая или железная — неважно». Она сжала в кармане клочок бумаги с номером Суны и подумала о том, что та была права. Она уже была в клетке. Всю свою жизнь. Просто сегодня она поняла это особенно отчётливо.