Глава 1. Необычное приглашение

1543 год, весна. Стамбул. Дворец Топкапы. Прошел всего лишь месяц. Месяц с того момента как Шехзаде Мехмеда ранили в плечо, — специально или нет, — а его мать уже успела выплакать все слёзы над его кроватью, стоя на четвереньках и моля Аллаха спасти её сына. Месяц, который юноша провел в заботливых руках лекарей и вездесущих евнухов старающихся угодить наследнику. Однако всему плохому когда-то настаёт конец. Вот и Мехмед, к концу мая твёрдо стоял на ногах, как говорила Валиде не сломившись перед врагами, на что сам Мехмед тактично молчал, стараясь не давать матери повода для очередных ссор с Махидевран султан. Стамбул же в это время утопал в зелени. Лето набрало полную силу, и даже в тенистых дворах Топкапы воздух дрожал от зноя, напоённого запахами роз и нагретого мрамора. Жизнь во дворце постепенно текла своим чередом — послы, доклады, советы, тихие интриги в гареме. Всё то к чему привык каждый, кто свыкся с мыслью что Стамбул его новый дом. Но в покоях султанской семьи царил такой покой, какой бывает только после долгой бури. Шехзаде снова сидел на коне, вполне сносно фехтовал во дворе, смеялся — чуть хрипловато, ещё не набрав полную силу, но звонко, словно силой воли хотел доказать всем и каждому что его такими пустяками не сломать и уж тем более не убить Плечо в скором времени затянулось розовым рубцом, который лекари мазали мазями, чтобы шрам стал меньше. Хюррем каждое утро сама проверяла повязку — теперь уже чистую, сухую, без жёлтых пятен. И каждый раз вздыхала с облегчением, как в первый. Султан Сулейман, Повелитель всего мира, тоже изменился. Те, кто знал его много лет, замечали: падишах чаще улыбался, реже повышал голос на советах, а по вечерам всё чаще запирался в покоях вместе со своей Хасеки, оставляя часть дел на Ибрагима. Говорили, что между султаном и его женой вновь наступило перемирие — то редкое, драгоценное время, когда они просто любили друг друга, не воюя за внимание другого. Ибрагим Паша посещал дворец практически каждый день. Докладывал, советовал, иногда позволял себе спор. Но его взгляд — обычно тяжёлый, покрытый ледяной корочкой, и извечной лёгкой тоской — теперь был спрятан глубоко, под маской невозмутимости. Он ни разу не остался с Хасеки наедине после того неловкого разговора, во время болезни Шехзаде. Ни разу не позволил себе лишнего слова, или привычного ядовитого подкола, что был неизменным спутником их диалогов под дверьми султана. Только иногда, когда она проходила мимо, он вдыхал её запах — розы, мёд, что-то неуловимое — и закрывал глаза на секунду дольше, чем следовало. Хатидже не замечала. Или делала вид. Она была занята детьми и своим чопорным неудовольствием от того что Фирузе оказалась лишь грязной лгуньей и шпионкой. Вся их совместная жизнь словно превратилась в одну вакханалию где всё абсолютно чинно, правильно и скучно. Махидевран султан тихо сидела в своих покоях, стараясь не видеться с Хасеки без повода, ведь её авантюра так и не удалась. Её не наказали — пока что. Ибрагим предпочитал молчать, не зная как преподнести султану правду, тем самым всё больше оттягивая время. Сулейман не знал имени, а Хюррем, поглощённая счастьем от выздоровления сына, отложила месть на потом. Но как и всегда, затишье Хюррем султан было лишь предвестником нескончаемых бед. --- Сегодня был обычный день, ничем не отличающийся от сотни других таких же. Сулейман принимал венецианского посла перед советом дивана. Мехмед играл с подросшим Селимом в матрак — братья смеялись, пытаясь половчее задеть друг друга. Баязет сидел в стороне, читая книгу, и старательно делая вид, что ему всё равно, но то и дело поглядывал на старших. Джихангир с важным видом листал учебник, который ему дал его Челеби. — Смотри, — сказал Сулейман Хюррем, останавливаясь под платаном. — Наши дети. Все живы и здоровы. Хюррем тепло улыбнувшись, прижалась к его плечу. — Благодаря Аллаху, — прошептала она. — И благодаря тебе. Ты не спал ночами, мой султан. — Мы не спали, — поправил Сулейман, с любовью глядя на жену. — Ты и я. Он поцеловал её в висок, проводя пальцами по мягким огненным прядям. Мимо прошёл Ибрагим — с кипой бумаг и донесений, направляясь в свой кабинет в Топкапы. Поклонился, не поднимая глаз, и не перебросился и парой слов как делал это раньше лишь ускорив шаг. — Странный он в последнее время, — заметила Хюррем, подозрительно сощурив глаза вслед удаляющемуся Паше. — Просто много дел, — ответил Сулейман. — И совесть, наверное, нечиста, — он усмехнулся, желая развеселить жену, — Но это уже его заботы. Хюррем рассмеялась, обвив его локоть руками и подвела к беседке, со стороны которой открывался вид на дерущихся на матраке, теперь уже Селима и Баязета. А Ибрагим, уходя всё дальше по аллее, сжимал бумаги так, что они хрустели от его натиска. За спиной он слышал её смех — и считал шаги, чтобы не обернуться вновь. «Скоро, — думал он. — Я должен сказать. Не могу больше…» Но «скоро» всё не наступало. --- Прошло две недели, которые султанская семья провела в таком же тихом размеренном счастье. Стамбул жил своей привычной жизнью — шумной, пёстрой, многоголосой, напоминающей крикливых дворцовых павлинов, но неизменно яркой. Рынки гудели словно пчелиный рой, мечети созывали верующих на молитвы, корабли входили в Золотой Рог, разгружая товары со всех концов света. Во дворце Топкапы дни текли размеренно, как вода в фонтанах внутреннего двора. Сулейман принимал послов, подписывал фирманы, гулял с Хюррем по вечерам в саду. Мехмед окончательно оправился от болезни и снова рвался в бой — его клинок со свистом рассекал воздух на тренировках, а сам он всё чаще просил отца отправить его в санджак. Хюррем отмалчивалась, но в её глазах загорался знакомый огонь — она не хотела отпускать сына. Не так рано. Ибрагим, как и всегда, был рядом. Он входил в диван первым, выходил последним, его доклады были безупречны, советы — точны формулировками и требованиями к купцам с напором на лучший исход для Османской казны, нежели на кошельки европейцев. А затем, в один из одинаковых дней пришёл гонец, с очень необычным предложением. Это случилось под вечер, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая купола мечетей в багрянец. Сулейман сидел в своих покоях с Хасеки — она читала ему вслух газели, положив голову на его колено, а он перебирал её огненные локоны. В дверь постучали трижды — условный знак, означавший срочную весть. — Войдите, — сказал султан, не меняя позы. Вошёл Сюмбюль-ага, следом — запылённый гонец в дорожном плаще, с сумкой через плечо. Евнух подобострастно поклонился, а гонец рухнул на колени, выкладывая на ковёр кожаный тубу с сургучной печатью и не смея поднимать глаз на жену султана. — Повелитель, — голос гонца дрожал от усталости и волнения. — Депеша из Лондона. От принцессы Уэльской, Марии Тюдор. Хюррем подняла голову. Бровь её изогнулась — Лондон был далеко, а английские принцессы — ещё дальше от интересов Османской империи. Сулейман взял тубу и сломал печать, развернув пергамент. Письмо было написано на латыни — языке на котором для условности общались правители разных стран, — но внизу прилагался перевод на турецкий, видимо сделанный дворцовым переводчиком. Султан читал молча, и лицо его постепенно менялось — от любопытства к задумчивости, от задумчивости к интересу. — Что там, мой повелитель? — не выдержала Хюррем, приподнимаясь на локтях. — Англия, — ответил он, не отрываясь от письма. — Король Генрих болен, лежит при смерти. Власть перешла к его старшей дочери, принцессе Марии. — Он поднял глаза на жену. — Ей двадцать один год, вроде бы. Она стала регентом. — Двадцать один? — Хюррем усмехнулась. — Юна для правительницы. — Не совсем, — Сулейман отложил письмо. — Насколько я слышал она казнила мачеху — Анну Болейн, пару лет назад, и взяла на попечение её дочь. И теперь ищет союзников против Габсбургов. — Он встал, пройдясь по комнате. — Принцесса приглашает меня в Лондон. Для переговоров и заключения торгового соглашения. Хюррем села прямо, поправив платье. Лицо привычно вытянулось в недоумении. — В Лондон? — переспросила она. — Ты хочешь сказать, что эта девчонка приглашает великого султана Османской империи... к себе в гости? — Пожалуй, это действительно звучит нелепо — кивнул Сулейман. — Но она предлагает встречу, достойную правителей. Корабли, почётный караул, аудиенцию в Вестминстерском дворце. — Это безумие, — сказала Хюррем, но в её голосе не было осуждения — только любопытство. — Ты ведь не поедешь? Сулейман промолчал, обдумывая ответ. Прошёлся взад вперёд, складывая руки в замок за спиной. Затем повернулся к ней, и в его глазах горел хорошо знакомый ей огонь, — огонь завоевателя, но не войны, а на этот раз похоже что, дипломатии. — Поеду, — сказал он. — И не просто поеду. Я прикажу готовить флот. Мы выйдем через месяц. Хюррем тут же вскочила с подушек, мягко, но настойчиво разворачивая мужа к себе за плечо. — Сулейман! Это опасно! Ты не знаешь этих людей, их обычаи... А если это ловушка? Если Габсбурги подкупили эту девчонку? — Тогда я сожгу Лондон, — спокойно ответил он. — Но я не верю в ловушку. Эта принцесса ненавидит Габсбургов так же сильно, как и я. Её мать была испанкой, но отец отрёкся от неё, женился на той, кого она казнила. У неё есть счёты к Европе. И она хочет говорить со мной. Возможно, это будет нам на руку. Он подошёл к Хюррем, взяв её за руки, так, как обычно делал чтобы успокоить её. — Ты поедешь со мной. Я не оставлю тебя здесь. — Я? — она опешила. — Я ведь женщина, Сулейман. Что я буду делать при английском дворе? — Будешь моей женой, — ответил он просто. — И покажешь этим островитянам, что такое истинная красота и ум. Хюррем открыла рот, чтобы возразить, но передумала. В глазах её зажёгся азарт — который когда-то пленил султана. — Ты с ума сошёл, — прошептала она, но на губах её застыла улыбка. — Возможно, — он поцеловал её в лоб. — Но как говорят европейцы? Кто не рискует, тот не пьет шербет. Хюррем не выдержав звонко рассеялась, обнимая мужа, и Сулейман с удовольствием притянул Хасеки к себе. --- На следующий день Сулейман созвал диван. Объявление о предстоящем путешествии вызвало шок практически у каждого — советники нервно переглядывались, Аяз Паша побледнел, а Визирь-и-Азам попытался переубедить падишаха. — Мы не знаем их обычаев, их веры, — уверенно настраивал Ибрагим. — Это христианская страна, повелитель. Они могут оскорбить вас. — Тогда они поплатятся, — отрезал Сулейман. — Флот будет готов через месяц. Ибрагим, ты отвечаешь за подготовку. Ибрагим кивнул, не смея спорить и дальше. В покоях Хюррем тем временем царила суета. Эсма-хатун укладывала сундуки, перебирала платья, украшения. Хюррем сидела у окна и смотрела на Босфор, но мысли её были далеко — в туманном Лондоне, который ещё предстояло увидеть. Она улыбнулась своим мыслям и взяла в руки шкатулку с самой дорогой брошью — подарком султана на рождение Мехмеда. — Эсма, — позвала она. — Достань синее платье с серебряной вышивкой. И ту диадему, заказанную французским мастером. Мы едем производить впечатление. А во дворе уже грузили припасы на корабли, и матросы сговариваясь во всю глотку пели песни и частушки на ломанном английском, который, откровенно говоря никто не разбирал, не то чтобы понять, но которые наверняка обещали лагуны полные сокровищ и красивых дев с рыбьими хвостами. --- Утро выдалось прозрачным, свежим, как первый глоток воды после долгого пути, что вселяло надежду на добрый, благоприятный путь. Солнце только-только показалось из-за горизонта, разливая по Босфору розовое золото, когда у причалов Топкапы началось движение, похожее на муравейник — тысячи людей сновали туда-сюда, тащили сундуки, свёртки, клетки с птицами, мешки с провизией, оружие. Корабли османского флота — гордые, высокобортные, с пышными молочными парусами, ещё не расправленными, но уже наполненными ветром надежды — ждали своего повелителя. Сулейман вышел из покоев затемно. Он был одет в дорожный кафтан из тёмно-синего бархата, отороченный соболем, и высокая чалма сидела на его голове так, словно он родился в ней. Хюррем шла рядом — в изумрудном платье, с бриллиантовой диадемой в рыжих волосах, собранных в тугой узел. На голове был темно синий платок, умело укрывая её голову от посторонних глаз. Она не спала всю ночь — но выглядела так, будто только что вернулась из дворцовых садов после утренней прогулки. — Ты прекрасна как солнце, моя Госпожа, — шепнул он ей на ухо, когда они вышли во внутренний двор. — Я всегда прекрасна, мой султан, — ответила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Особенно когда отправляюсь завоёвывать сердца неверных. За ними, чуть поодаль, шли дети. Мехмед — в парадном кафтане, с мечом на поясе, серьёзный, как настоящий воин. Он как и все юноши его возраста был подвержен максимализму, с которым отчаянно рвался вперёд, к приключениям, к морю и неизведанным землям. Его глаза горели, и он то и дело обгонял сестру, чтобы лучше рассмотреть корабли. Михримах — цветущая роза, которой недавно минул девятнадцатый год, впервые в жизни покидала дворец. Её платье было небесно-голубым, в тон волнам, и она то и дело поправляла вуаль, хотя та висела идеально. Рядом с ней, держась за руку сестры, шел Джихангир — юный Шехзаде одиннадцати лет. Любопытный к миру, он однако боялся кораблей — скорее из-за возможной морской болезни. Но ни за что на свете не остался бы в Стамбуле без матери. Селим и Баязет замыкали шествие — оба напыщенные, важные, старающиеся не показывать волнение. Они спорили, кому достанется лучшая каюта, но делали это вполголоса, дабы отец их не услышал. И в самом конце, закутанная в чёрное, с лицом, которое никто не мог разглядеть под вуалью, шла Махидевран. Сулейман настоял на том, чтобы она ехала с ними — под предлогом, что «в гареме вполне есть кому приглядывать за порядком», но все знали истинную причину. Он не хотел оставлять её в Топкапы одну, без присмотра. И Хюррем, как ни странно, не возражала. Лучше держать врага ближе, чем выпускать из виду. Ибрагим стоял на пирсе, отдавая последние распоряжения. Его лицо было бледнее обычного — но в это утро никто не смотрел на него. Все взгляды были прикованы к султану и его семье. — Флот готов, повелитель, — доложил Паша, низко кланяясь. — Штормовой сезон ещё не начался, ветер попутный. Через три недели мы будем у берегов Англии. — Три недели, — повторил Сулейман, глядя на воду. — Долгий путь. Вся процессия начала подниматься на главный корабль — огромную галеру, украшенную золотом и резьбой, с флагом Османов, развевающимся на ветру. Матросы выстроились вдоль трапа, склонив головы. Хюррем ступала на доски осторожно, держась за локоть мужа, однако всё ещё пыталась выглядеть уверенной, предполагая что на борту могли быть матросы которые однажды привезли её в Стамбул. Море увы, было одним из напоминаний начала её долгого и тернистого пути. — Мама, посмотри! — закричал Джихангир, и его глаза загорелись искренним восторгом когда рука взметнулась чтобы указать на дельфинов, вынырнувших у борта. Хюррем улыбнулась сыну, погладила его по плечу и перевела взгляд на берег, который медленно, но верно начинал отдаляться. Топкапы, мечети, минареты, кипарисы — всё это становилось меньше, бледнее, растворялось в утренней дымке. — Прощай, Стамбул, — прошептала она, ощущая странное неизведанное доселе чувство, которое можно было бы определить как жажду неизведанного. Сулейман заметив её растерянность, подошёл к ней, обняв за плечи. — О чём ты думаешь? — спросил он. — Об этой принцессе, — ответила Хюррем. — У неё тяжёлая история, не находишь? — Хюррем помолчала, странно вздохнув — И теперь она одна вынуждена отбиваться от врагов. Как и я кого-то. — Ты не одна, — сказал Сулейман, заглядывая в голубые глаза жены. — У тебя есть я. И дети. — Да, любовь моя — тихо сказала Хюррем. — Но девушку всё равно жалко. Они стояли на носу корабля, и ветер трепал их одежды, а вода расступалась перед форштевнем, будто сам океан приветствовал повелителя двух континентов. Позади суетилась свита, лекари пересчитывали ящики с лекарствами, повара спорили о приправах, дети бегали по палубе, путаясь под ногами матросов. Внизу, в тесной каюте, Махидевран сидела у крошечного иллюминатора и смотрела на удаляющийся берег, сжимая в руках чётки. — Аллах, — шептала она, — не оставь меня. Я не знаю, что меня ждёт в этой христианской земле. Но пусть воля Твоя свершится. А над всем этим, над султаном и его рабами, над сундуками полными золота и мечтами что таились в глубине сознания, над галерами и дельфинами, — раскинулось чистое голубое небо. Глубокое, бесконечное, обещающее завтрашний день.