Часть 1

POV Екатерина После новогодних праздников Зималетто казалось не модным домом, а декорацией после спектакля, с которой все актёры разъехались по домам. В коридорах было тихо. Не просто спокойно — именно тихо, так, что слышно было, как где-то далеко щёлкает лампа дневного света, а за окном шуршат по промёрзшему асфальту редкие машины. На ресепшене ещё никто не сидел. В приёмной не звонили телефоны. Из бухгалтерии не доносился строгий голос Светы. Даже вечно шумные девочки из женсовета, казалось, всё ещё лежали дома под пледами, мужественно переваривая оливье, селёдку под шубой и последствия почти двухнедельных каникул. Я пришла самая первая. Как всегда. Я любила приходить на работу рано утром, когда в компании ещё никого не было. В эти часы это место принадлежало не совету директоров, не акционерам, не Андрею Павловичу и даже не мне — хотя формально теперь всё было куда сложнее. В эти часы Зималетто принадлежал тишине. И немного — мне. Я могла пройти по коридору, не ловя на себе ничьих взглядов. Не слышать шёпота за спиной. Не ждать, что кто-нибудь снова назовёт меня «Пушкарёвой» с той особенной интонацией, в которой было всё: удивление, насмешка, жалость и плохо спрятанное превосходство. Утром я не была странной. Не была некрасивой. Не была временным недоразумением в дорогом мире красивых людей. Я просто была Катей. Катей, которая открывает кабинет, снимает пальто, аккуратно вешает шарф на спинку кресла и включает компьютер раньше всех. Катей, которая знает все цифры, все счета, все долги и все слабые места компании. Я поставила сумку на пол, достала ежедневник и провела пальцами по обложке. Новый год начался, но проблемы остались прежними. Кризис никуда не делся. Долги не растворились в шампанском. Поставщики не стали добрее от поздравительных открыток. А новая компания, которую пришлось создать Андрею Павловичу, чтобы спасти Зималетто, всё ещё была тем самым хрупким мостом над пропастью. И руководила этой компанией я. Иногда я думала об этом и сама себе не верила. Формально Зималетто теперь принадлежал мне. Вернее, не совсем мне — всё было завязано на документах, схемах, обязательствах, доверии… На Андрее Павловиче. На нём вообще было завязано слишком многое. Я включила настольную лампу, свет упал на бумаги, и в груди вдруг стало спокойно. Бумаги не смеялись. Цифры не предавали. Если с ними обращаться честно, они отвечали тем же. В отличие от людей. Тогда я ещё не знала, насколько эта мысль окажется точной. Я успела разобрать почту, составить список срочных платежей и допить половину остывшего кофе, когда в дверь тихо постучали. Сердце, как глупое, сразу узнало этот стук. — Катенька? Можно? Я подняла голову. На пороге стоял Андрей Павлович. После праздников он выглядел так, будто никакой салатной комы в его жизни не существовало. И двухнедельных каникул тоже. Свежий, собранный, в идеально сидящем тёмном костюме, с тем самым выражением лица, от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание: чуть усталый взгляд, мягкая улыбка, будто предназначенная только мне. Хотя откуда в Лондоне оливье и селёдка под шубой, о чём это я. Конечно Андрей будет свежим и собранным. — Конечно, Андрей Павлович, — сказала я и улыбнулась Он улыбнулся шире. — Мы же договаривались. Да. Договаривались. Я всё ещё не могла привыкнуть к этому. К тому, что он просил называть его просто Андреем. К тому, что задерживал взгляд чуть дольше обычного. К тому, что иногда касался моей руки, когда брал документы. К тому, что говорил со мной тише, чем с другими. И если привыкнуть называть Андрея Андреем в неформальной обстановке, можно случайно проколоться где-нибудь. Например, перед Кирой. Он вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь. От этого простого движения внутри стало тепло и страшно одновременно. Как будто весь пустой «Зималетто» исчез, а остались только мы двое и утро за окном. — Ты снова первая, — сказал он. — Работы много. — Ты совсем не отдыхаешь. — вообще, конечно, Вашими молитвами и молитвами Романа Дмитриевича. Он произнёс это с такой заботой, что я невольно улыбнулась. — Отдыхать будем, когда закроем хотя бы половину долгов. — Катя… Он подошёл ближе, опёрся ладонью о край моего стола и посмотрел на меня сверху вниз. Не властно — почти нежно. — Я не хочу, чтобы ты себя загоняла. Если бы кто-нибудь другой сказал мне это, я бы, наверное, ответила что-то практичное. Про сроки. Про отчёты. Про поставщиков. Но это был Андрей. И от его голоса все мои разумные фразы почему-то становились маленькими, беспомощными и прятались куда-то под сердце. — Я справлюсь, — тихо сказала я. — Знаю. Ты всегда справляешься. Он взял со стола папку, раскрыл её, пробежал глазами по первой странице. Я смотрела на его руки. Длинные пальцы, дорогие часы, уверенные движения. Всё в нём казалось правильным, красивым, настоящим. И мне тогда даже в голову не приходило, что красота тоже может быть маской. — Сегодня могут появиться Воропаевы, — сказал он между делом. Я вздрогнула. — Александр Юрьевич? — Возможно. И Кристина тоже. — Кристина Юрьевна вернулась. — Из Тибета, кажется. Он сказал это с таким выражением, что я не удержалась от улыбки. Кристину Юрьевну Воропаеву в Зималетто знали все. Её невозможно было не знать. Она появлялась внезапно, как яркий шарф на фоне серого пальто, приносила с собой запах благовоний, рассказы о духовных практиках и абсолютную уверенность в том, что Вселенная постоянно подаёт нам знаки. Иногда в виде случайных встреч. Иногда в виде снов. Иногда, по её словам, в виде неправильно заваренного чая. — Надеюсь, она не будет очищать переговорную от плохой энергии, — сказал Андрей. — В прошлый раз после её ритуала у нас два дня пахло можжевельником. — Зато поставщики тогда подписали отсрочку, — напомнила я. — Ты думаешь, это можжевельник помог? — Я думаю, это помогли наши расчёты. — Наши? — Мои, — смутилась я. Андрей рассмеялся. Тихо, тепло. И я снова поверила — не умом, нет. Умом я всегда была осторожнее. Но чем-то другим, слабым и отчаянно живым, поверила, что этот смех тоже для меня. Он наклонился ближе. — Я зайду позже. Обсудим платежи. И… Катя. — Да? — Я рад, что ты здесь. Всего пять слов. А мне их хватило, чтобы весь день стал другим. Когда он ушёл, я ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом выдохнула, сняла очки, протёрла стёкла салфеткой и попыталась вернуться к документам. Получилось плохо. К одиннадцати Зималетто начало просыпаться. Сначала в коридоре послышались шаги охраны, потом зазвонил первый телефон, хлопнула дверь отдела продаж, кто-то громко сказал: «Всех с прошедшими!» — и тут же получил в ответ усталое: «Не кричи, я ещё живу в прошлом году». Компания возвращалась к жизни. Вместе с шумом вернулось и привычное напряжение. Я подписала несколько бумаг, передала отчёт в бухгалтерию, потом спустилась в столовую — скорее за чаем, чем за едой. После праздников смотреть на еду было невозможно. Даже на гречку. Особенно на гречку. В столовой пахло кофе, тостами и чем-то сладким. За одним из столиков уже сидели две девушки из отдела рекламы, обсуждали, кто сколько набрал за каникулы и можно ли считать мандарины диетическим продуктом. Я взяла чашку чая и села у окна, надеясь спокойно просмотреть распечатку с платежами. Спокойно не получилось. — Катюша-а-а! Я подняла голову и увидела Кристину Юрьевну Воропаеву. Она появилась в дверях столовой так, будто вошла не в корпоративную столовую, а на сцену. На ней было длинное пальто цвета топлёного молока, огромный шарф, явно купленный где-то очень далеко от Москвы, и браслеты, которые звенели при каждом движении. Глаза сияли. Щёки розовели от мороза. В руках она держала расписной тканевый мешочек. За ней вошёл Александр Юрьевич Воропаев. Рядом с сестрой он выглядел особенно мрачно. Высокий, сдержанный, в дорогом пальто, с лицом человека, который заранее не одобряет всё происходящее, но из семейного чувства всё же вынужден присутствовать. — Здравствуйте, — я поспешно встала. — Сиди, сиди, — Кристина замахала на меня руками. — Не нарушай поток. Я сразу почувствовала: здесь энергия напряжённая, но хорошая. Рабочая. Денежная. Хотя денежную надо укреплять, конечно. Александр Юрьевич сухо посмотрел на меня. — Екатерина Валерьевна. — на удивление, без всяких скабрезностей и «комплиментов». — Александр Юрьевич. Он кивнул. Вежливо, но без лишнего тепла. Впрочем, лишнего тепла от Александра Юрьевича я никогда и не ждала. Он вообще был человеком, который, казалось, считал улыбку финансовым риском. — Мы Киру искали, — сказала Кристина, усаживаясь напротив меня. — У себя её нет. В приёмной нет. В кабинете нет. В космосе, надеюсь, есть, но туда я пока не дозвонилась. — Возможно, она ещё не приехала, — сказала я. — Вот! — Кристина подняла палец. — Значит, Вселенная привела нас к тебе. Александр Юрьевич едва заметно поморщился. — Кристина, Вселенная привела нас в столовую, потому что ты сказала, что умираешь от голода. — Саша, не обесценивай знаки. — Я обесцениваю только глупости. — Это потому, что у тебя закрыта сердечная чакра. — У меня закрыто терпение. Я невольно улыбнулась и тут же опустила глаза в бумаги, чтобы не показаться невежливой. Кристина заметила. — Катюша понимает. Да, Катюша? — Я… стараюсь. — Вот видишь! — торжественно сказала она брату. — Человек с открытым каналом. Александр Юрьевич посмотрел на меня так, будто я лично отвечала за состояние своих каналов и могла бы держать их при себе. Кристина тем временем развязала свой тканевый мешочек и достала небольшую жестяную банку. На крышке были нарисованы горы, солнце и какие-то символы. — Я привезла из Тибета совершенно особенный чай, — сообщила она шёпотом, от которого обернулись два человека у соседнего столика. — Его мне дал один удивительный старец. Хотя, возможно, ему было лет сорок, но в горах все выглядят вечными. Он сказал: этот чай помогает душе вспомнить, кто она есть на самом деле. — Прекрасно, — сказал Александр Юрьевич. — Надеюсь, душа при этом не забывает, где находится тело. Кристина посмотрела на него с жалостью. — Вот поэтому тебе он особенно нужен. — Мне нужен кофе. — Кофе есть тревога в чашке. — А твой чай? — А мой чай является дверью. Александр Юрьевич медленно повернул к ней голову. — Куда? — К себе. — Я туда не хочу. — Значит, точно надо. Я не удержалась и засмеялась. Тихо, но Кристина тут же сияюще посмотрела на меня. — Вот! Катя готова. — К чему? — насторожилась я. — Угостить дядьку и тётьку волшебным чаем. Я моргнула. — Простите… кого? — Дядьку и тётьку, — совершенно серьёзно повторила Кристина и показала сначала на Александра Юрьевича, потом на меня. — Вас. У вас обоих очень серьёзные лица. Значит, надо срочно расширять сознание. — Кристина, — с нажимом сказал Александр Юрьевич, — Екатерина Валерьевна работает. — Вот именно. Работает. А работа без внутренней гармонии является насилием над тонкими телами. — Моё тонкое тело просит не участвовать. — Твоё тонкое тело вообще давно не спрашивали. Я хотела отказаться. Честно хотела. У меня были отчёты, таблицы, платежи и совершенно не было времени на тибетские эксперименты. Но Кристина Юрьевна смотрела так радостно и так по-детски искренне, что отказать ей было почти невозможно. К тому же это был просто чай. Что могло случиться из-за чашки травяного чая? Если бы в тот момент кто-нибудь сказал мне правду, я бы, наверное, рассмеялась. Или решила, что человек слишком много отдыхал на новогодних каникулах. Кристина уже вскочила, попросила у повара кипяток, три чашки и, кажется, благословение на заваривание. Через минуту столик наполнился странным запахом — терпким, горьковатым, с нотками мяты, дыма и чего-то ещё, неуловимого. Как будто в чашку положили сухие травы, зимний ветер и один очень сомнительный знак судьбы. — Пить надо медленно, — наставляла Кристина. — С благодарностью. И обязательно подумать о том, что вас больше всего беспокоит. — Меня беспокоит, что я это пью, — сказал Александр Юрьевич. — Отлично. Начни с честности. Он взял чашку двумя пальцами, как улику, и понюхал. — Это точно чай? — Это путь. — Путь пахнет сеновалом. — Саша. — Молчу. Я осторожно пригубила. Вкус оказался неожиданно мягким. Странным, но не неприятным. Горечь появилась только потом, где-то на языке, и быстро сменилась теплом. Оно разлилось по горлу, груди, рукам. Я даже вздохнула. Кристина довольно закивала. — Видишь? Пошёл процесс. — Какой именно? — спросила я. — Нужный. Александр Юрьевич всё же сделал глоток. Поморщился, но чашку не отставил. — Если после этого я начну видеть ауры, Кристина, ты лично повезёшь меня к врачу. — Если ты начнёшь видеть ауры, я заплачу от счастья. Мы выпили чай почти одновременно. Ничего не произошло. То есть совсем ничего. Столовая осталась столовой. За окном по-прежнему шёл мелкий снег. Александр Юрьевич был всё так же недоволен, Кристина — всё так же счастлива, а я — всё так же Катя Пушкарёва с папкой срочных платежей и тайной надеждой, что Андрей Павлович сегодня ещё раз скажет мне что-нибудь тёплое. — Ну вот, — сказала Кристина, убирая банку. — Теперь всё будет правильно. — Очень обнадёживает, — заметил Александр Юрьевич. Я улыбнулась, поблагодарила за чай и вернулась к работе. День прошёл почти обычно. Почти — потому что несколько раз мне казалось, будто в груди снова вспыхивает то самое тепло. Не неприятное, нет. Просто странное. Как будто внутри кто-то зажёг маленькую лампу и забыл её выключить. Вечером Андрей Павлович действительно зашёл ко мне. Мы обсуждали платежи, графики, поставщиков. Он хвалил мои расчёты, а я опять ловила каждое его слово, как доказательство того, во что так хотела верить. Поздно ночью, уже дома, я долго не могла уснуть. За окном было темно. Снег лип к стеклу. В комнате стояла тишина, но какая-то другая — не утренняя, не рабочая, не спокойная. Будто мир задержал дыхание. Я лежала под одеялом и думала об Андрее. О его улыбке. О его словах: «Я рад, что ты здесь». О Кристинином чае. О странном тепле внутри. Потом тепло стало сильнее. Сначала в груди. Потом в руках. Потом во всём теле. Я попыталась сесть, но не смогла. Перед глазами поплыли тёмные круги. Где-то далеко, будто сквозь воду, звякнули браслеты Кристины, хотя её рядом, конечно, не было. Мне почудился запах тибетских трав — мяты, дыма и зимнего ветра. «Дверь», — вспомнила я. Кристина сказала: чай — это дверь. И в следующую секунду мне показалось, что эта дверь открылась. Я провалилась в сон резко, без перехода, как падают в темноту. А утром проснулась от ощущения, что что-то не так. Совсем не так. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в незнакомый потолок. Потом медленно подняла руку. Рука была не моя. Большая. Мужская. С дорогими часами на запястье. Я села на кровати, резко вдохнула — и услышала не свой голос. Низкий. Хрипловатый. Чужой. — Что за… Я замерла. А потом закричала. Голосом Александра Юрьевича Воропаева. Я закричала — и тут же зажала рот ладонью. Чужой ладонью. Большой, тяжёлой, с длинными пальцами. Ладонью Александра Юрьевича Воропаева. От этого стало ещё хуже. Я смотрела на неё, не моргая, и чувствовала, как внутри поднимается холодная, липкая паника. Не такая, как перед советом директоров. Не такая, как когда не сходится баланс. И даже не такая, как когда Андрей Павлович неожиданно смотрит слишком пристально, а я не знаю, куда деть руки и собственное сердце. Это была паника животная. Первобытная. Я была не в своём теле. Я была в теле человека, который никогда мне не доверял. В теле человека, который умел смотреть так, будто видел не лицо, а сразу слабые места. В теле Александра Юрьевича — одного из тех, кто, если узнает правду, разнесёт всё к чёртовой матери. Я резко села на кровати. Комната поплыла. Незнакомая спальня. Тёмное дерево, строгие линии, дорогие простыни, идеально сложенный пиджак на кресле. Всё чужое. Слишком аккуратное. Слишком мужское. Слишком воропаевское. Я провела рукой по лицу — и снова едва не вскрикнула. Щетина. Господи. Я закрыла глаза. Это сон. Это просто сон. Сейчас я проснусь. Сейчас я открою глаза и окажусь у себя дома, в своей комнате, в своей кровати. Мама будет греметь посудой на кухне, папа будет смотреть новости, а я буду опаздывать в Зималетто. Я открыла глаза. Незнакомый потолок остался на месте. И тогда до меня дошло. Если я проснулась здесь… В его теле… Значит, он… Я перестала дышать. Значит, Александр Юрьевич сейчас проснулся в моей комнате. В моей кровати. В моём теле. — Нет… — вырвалось у меня. Голос был его. Низкий, раздражённый, хрипловатый после сна. Даже моё отчаяние в нём звучало как приказ. Я вскочила с кровати так резко, что едва не упала. Ноги — длинные, непривычные — слушались плохо. Тело было тяжёлым, чужим, сильным. Я сделала шаг, второй, вцепилась в спинку кресла и попыталась собрать мысли. Но мысли не собирались. Они метались, как птицы в закрытой комнате. Мама. Папа. Господи, мои родители. Если Александр Юрьевич открыл глаза у меня дома, то первым делом он увидел наши обои. Старый шкаф. Мой письменный стол. Возможно, маму, которая без стука вошла будить меня на работу. Маму, которая назовёт его Катенькой. Папу, который спросит, почему я так странно на него смотрю. Им не сдобровать. Он умеет задавать вопросы так, что человек сам признаётся во всём, включая то, чего не совершал. А мои родители… Они добрые. Простые. Доверчивые. Они могут решить, что их дочь заболела. Что у неё нервный срыв. Что она сошла с ума. Мама начнёт плакать. Папа вызовет скорую. А Александр Юрьевич — в моём теле — начнёт требовать объяснений. Моим голосом. Моим лицом. Моими глазами. Я представила это — и меня затошнило. А потом пришла вторая мысль. Хуже первой. Моя комната. Мой стол. Мои бумаги. Мои папки. Мой компьютер. Я замерла посреди чужой спальни. Там же всё. Не всё, конечно. Самое опасное я старалась не держать дома. Я была не настолько глупа. Но достаточно. Слишком достаточно. Черновики отчётов. Расчёты. Записи, которые я делала для себя, чтобы не запутаться в схемах. Пометки на полях. Суммы, которые не должны были увидеть акционеры. Документы по новой компании. Настоящее положение дел в Зималетто — не то, которое показывали совету директоров красивыми цифрами и уверенными фразами, а настоящее: с провалами, долгами, просрочками, с отчаянными попытками выиграть ещё неделю, ещё день, ещё один шанс. Липовые отчёты. У меня внутри всё оборвалось. Если Александр Юрьевич их найдёт, он поймёт. Может быть, не сразу, но быстро. Он умный. Опасно умный. Ему достаточно одной несостыковки, одной цифры, одного неосторожного листа — и он потянет за нитку. А нитка приведёт к Андрею Павловичу. Я схватилась за край комода и наклонилась, пытаясь вдохнуть. В груди стало тесно, будто это большое мужское тело оказалось слишком маленьким для моего страха. Он узнает. Эта мысль стучала в голове. Он узнает, что компания в куда худшем состоянии, чем ему говорили. Узнает, что новая фирма не просто техническая мера, а спасательный круг, брошенный в последний момент. Узнает, что Зималетто формально принадлежит мне. Мне, Кате Пушкарёвой. Серой мыши из каморки. Девочке в круглых очках. Той самой, над которой когда-то можно посмеяться в коридоре и тут же забыть. А потом… Я зажмурилась. Потом он может узнать про Андрея. Про то, как Андрей Павлович задерживает мою руку чуть дольше, чем нужно. Как говорит со мной тише, когда мы остаёмся вдвоём. Как пишет записки. Как назначает встречи. Как смотрит так, что я перестаю быть секретаршей, помощницей президента, спасителем чужих долгов — и становлюсь просто женщиной, которую, кажется, любят. Кажется. Я ухватилась за это слово, и оно больно кольнуло. Кажется. Почему сейчас, именно сейчас, в самый страшный момент, оно прозвучало так громко? Нет. Нет, нельзя. Нельзя сомневаться в Андрее. Не сейчас. Но Александр Юрьевич… Если он найдёт хоть что-то. Записку. Открытки. Мой дневник. Господи, дневник. Я резко выпрямилась. Дневник лежал в нижнем ящике стола. Под старыми тетрадями. В нелепой уверенности, что туда никто никогда не полезет. Александр Юрьевич полезет. Конечно, полезет. Он проснётся в чужом теле, в чужой квартире, в семье чужих людей — и начнёт искать ответы. Он не будет сидеть на кровати и плакать, как я. Он не будет шептать: «Это сон». Он начнёт действовать. И найдёт. Если откроет дневник, он узнает, что я люблю Андрея Павловича. Нет, не так. Он узнает, что между мной и Андреем что-то есть. И если он свяжет это с тем, что Андрей — жених Киры Юрьевны… Я прикрыла рот рукой. Кира… Он приехал в Зималетто, чтобы навестить её. А вместо этого может узнать, что её жених ведёт тайную игру за её спиной. Со мной. С Катей Пушкарёвой. С человеком, на которого оформлена компания, поглотившая Зималетто. Это уже не просто скандал. Это взрыв. И в эпицентре будем мы с Андреем. А может быть, только я. Потому что Андрей Павлович умеет говорить. Умеет убеждать. Умеет выглядеть правым даже тогда, когда ситуация не на его стороне. Он объяснит. Найдёт слова. Скажет, что всё было ради компании. Ради спасения Зималетто. Ради сотрудников. Ради будущего. А я? Что скажу я? Что поверила? Что не заметила? Что решила, будто человек вроде Андрея Павловича мог полюбить меня просто так? Эта мысль была настолько унизительной, что я отогнала её почти с ненавистью. Нет. Он любит меня. Иначе всё это… Я не договорила даже про себя. Потому что если Андрей не любит, если всё было только ради компании, ради документов, ради контроля надо мной, тогда я не просто глупая. Тогда я соучастница. Пешка, которая сама принесла себя на доску и ещё радовалась, что её заметили. Я пошатнулась и села на край кровати. Нужно было думать. Не чувствовать. Не бояться. Не расклеиваться. Думать. Первое: связаться с Александром Юрьевичем. То есть… с собой. С моим телом. Второе: предупредить родителей, чтобы они ничего не говорили. Хотя как? Позвонить домой голосом Александра Воропаева и попросить маму дать трубку их дочери, которая на самом деле не их дочь? Третье: не допустить, чтобы он нашёл бумаги. Четвёртое: добраться до Зималетто раньше, чем он доберётся до правды. Я огляделась в поисках телефона. Нашла его на прикроватной тумбочке. Чёрный, дорогой, холодный. На экране — несколько уведомлений и пропущенный вызов от Кристины. Кристина. Чай. Тибет. «Дверь». Я тихо, почти беззвучно рассмеялась. Смех вышел чужой и страшный. Вчера это казалось безобидной чудаковатостью. Милой Кристининой забавой. Травы, чакры, космос, смешные споры с братом. А сегодня я стояла в теле её брата и понимала: если космос действительно существует, то чувство юмора у него отвратительное. Я разблокировала телефон — к счастью, Александр Юрьевич пользовался отпечатком пальца, и чужой палец послушно открыл мне чужую жизнь. На секунду меня кольнула странная неловкость. Это был его телефон. Его личное пространство. Его сообщения, контакты, дела. Я ненавидела саму мысль, что кто-то сейчас может так же держать мой телефон в моих руках. В моих руках. Я судорожно набрала домашний номер и замерла. Если позвоню, что скажу? «Здравствуйте, это я, ваша дочь, только временно Александр Юрьевич Воропаев»? Мама уронит трубку, а папа решит, что это розыгрыш или происки мошенников. А если трубку возьмёт он? Если Александр Юрьевич уже там, рядом с моими родителями, в моей пижаме, с моим лицом, и смотрит на мою комнату так же, как я сейчас смотрю на его? Я нажала вызов. Гудки потянулись бесконечно. С каждым гудком у меня холодели пальцы. Наконец трубку сняли. — Алло? — раздался голос мамы. Родной. Сонный. Немного встревоженный. У меня перехватило горло. — Елена Александровна? — сказала я голосом Александра Юрьевича и сама вздрогнула от того, как официально и чуждо это прозвучало. — Да… А кто это? Я закрыла глаза. — Это… знакомый Кати. Мне срочно нужно с ней поговорить. На другом конце повисла пауза. — С Катей? А она… она у себя. Только что проснулась. Какая-то странная сегодня. Голос у неё… — мама замялась. — То есть не голос, а настроение. Сейчас позову. Я сжала телефон так, что побелели костяшки. Жива. Дома. Проснулась. Он там. Шаги. Шорох. Мамин голос вдалеке: — Катенька, тебя какой-то мужчина спрашивает. Пауза. Долгая. Слишком долгая. Потом в трубке раздалось дыхание. Моё дыхание. И мой голос — тихий, ледяной, совершенно не мой по интонации: — Слушаю. Я сглотнула. — Александр Юрьевич? Молчание. А потом мой голос произнёс: — Екатерина Валерьевна? У меня подкосились ноги. Всё было правдой. Всё. Мы поменялись телами. И теперь он знал, что я тоже это поняла. — Ничего не трогайте, — выпалила я. — Пожалуйста. Только не трогайте мои бумаги. Он усмехнулся. Моим голосом. И от этого стало по-настоящему страшно. — А вот теперь, Екатерина Валерьевна, — медленно сказал Александр Юрьевич, — мне особенно интересно, какие именно бумаги вы так боитесь мне показать. — Александр Юрьевич, — я постаралась говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. Вернее, не дрогнул… у Александра Юрьевича он не умел дрожать как надо. Получилось хрипло и зло. — Пожалуйста, послушайте меня. Это не то, что вы думаете. — Удивительно, — сухо сказал он моим голосом. — Я ещё ничего не сказал, а вы уже оправдываетесь. — Потому что я знаю, как это выглядит. — Екатерина Валерьевна, я проснулся в вашей постели, в вашей квартире, в вашем теле. Поверьте, вопрос «как это выглядит» сейчас не самый главный. Я зажмурилась. — С моими родителями всё в порядке? — Пока да. — Что значит «пока»? — Это значит, что ваша мама уже три раза спросила, не заболела ли я, — он сделал паузу, и я почти увидела, как он скривился. — То есть вы. То есть… чёрт. — Не пугайте их. — Я стараюсь. Хотя, признаюсь, не каждый день мне приходится делать вид, что я взрослая дочь Валерия Сергеевича и Елены Александровны Пушкарёвых. — Вы им ничего не сказали? — Что именно я должен был сказать? «Доброе утро, я Александр Воропаев, акционер «Зималетто», временно проживающий в теле вашей дочери»? Несмотря на ужас, я едва не всхлипнула от нервного смеха. — Не надо так шутить. — Я не шучу. Я оцениваю степень абсурда. — Александр Юрьевич, прошу вас, просто… просто выйдите из моей комнаты. Не открывайте стол, не включайте компьютер, не берите папки. На другом конце стало тихо. Так тихо, что я услышала, как где-то у них — у меня дома — звякнула чашка. Мама, наверное, ставила чайник. Папа включил телевизор. Обычное утро. Моё обычное утро, которое сейчас держалось на волоске. — Значит, там всё-таки есть что-то интересное, — произнёс он наконец. — Нет. — Катя. Он впервые назвал меня не Екатериной Валерьевной. И от этого почему-то стало ещё страшнее. — Не надо мне врать моим же голосом, — сказал он. — Это выглядит особенно неубедительно. Я стиснула зубы. — Там рабочие документы. — Рабочие документы обычно не вызывают такой паники. — Вы не понимаете. — Так объясните. — По телефону — нет. — Почему? — Потому что рядом мои родители! — Они на кухне. — Вы в моей квартире. В моём теле. У моих родителей. И вы хотите, чтобы я сейчас рассказала вам по телефону то, о чём не должен знать никто? — Уже лучше, — сказал он. — Значит, есть тайна. Я резко встала и прошлась по комнате. Шаги получались тяжёлые, широкие. Я всё ещё не привыкла к его телу. Плечом задела косяк и тихо выругалась. — Осторожнее с моим телом, Екатерина Валерьевна, — тут же сказал Александр Юрьевич. Я замерла. — Вы слышали? — У вас дыхание изменилось. И что-то грохнуло. Надеюсь, это не была моя голова. — С вашей головой всё в порядке. — Не уверен. Она сейчас в вашей комнате. — Александр Юрьевич! — Хорошо. Вернёмся к вашим бумагам. — Не надо к ним возвращаться. — Поздно. Вы сами привлекли к ним моё внимание. Я сжала телефон обеими руками. — Послушайте. У нас сейчас одна проблема на двоих. Одна. Не отчёты, не бумаги, не компания. Мы поменялись телами. Вы понимаете? Телами. Это не метафора, не розыгрыш, не интрига. Это… это… — Последствия тибетского сеновала, — мрачно подсказал он. — Чая. — Я запомнил запах. Сеновал. — Неважно! Нам нужно найти Кристину Юрьевну. — Согласен. И впервые за всё утро рад, что моя сестра существует. — Позвоните ей. — С вашего телефона? — С моего… — я запнулась. — То есть да. У вас же там мой телефон? — Разумеется. — Тогда позвоните ей. — И что я ей скажу? — Правду. — Кристине? — Да. — Екатерина Валерьевна, моя сестра после слов «мы поменялись телами» не испугается. Она обрадуется. Скажет, что это переход, урок, кармическое выравнивание и подарок Вселенной. — Тем более она может знать, что делать. — Или предложит нам принять опыт с благодарностью и попить ещё. Я провела рукой по лицу. Снова щетина. Господи, как мужчины вообще с этим живут? — Тогда мы встретимся и поедем к ней вместе. — Прекрасно. Вопрос только в том, как именно я должен выйти из вашей квартиры. — Обычно. Оденьтесь и выйдите. — В чём? Я замолчала. — Что «в чём»? — Екатерина Валерьевна, — произнёс он с убийственным спокойствием, — я стою перед вашим шкафом. У меня внутри всё оборвалось снова, но уже по другой причине. — Не трогайте мой шкаф! — Поздно. Я его открыл. — Александр Юрьевич! — И теперь у меня вопрос: вы действительно ходите на работу в этом? — В чём «в этом»? — В коричневой юбке неопределённого исторического периода. — Это нормальная юбка. — Это преступление против текстильной промышленности. — Не смейте критиковать мою одежду! — Я не критикую. Я констатирую. И пытаюсь понять, что из этого позволит мне выйти на улицу, не привлекая санитаров. — Наденьте серый костюм. — Какой из них серый? — У меня один серый костюм. — У вас три вещи, которые могут считаться серыми при плохом освещении. Я прикрыла глаза. — В шкафу слева. Юбка и жакет. Белая блузка на плечиках. — Блузка с воротником? — Да. — Который душит? — Он не душит. — Это потому что раньше он душил вас. Теперь он душит меня. Я нервно выдохнула. — Пожалуйста, просто оденьтесь. — Хорошо. Но если я упаду, надевая ваши колготки, ответственность на вас. — Колготки… Я чуть не застонала. — Что? — Ничего. Только… аккуратнее. — Вы сейчас переживаете за колготки или за мои моральные травмы? — За всё сразу. Он помолчал. А потом вдруг спросил уже другим тоном: — Вы плакали? Я застыла. — Нет. — Врёте. — Я не плакала. — У вас голос становится выше, когда вы врёте. Даже мой голос. Я отвернулась к окну. За стеклом было зимнее утро, равнодушное и светлое. Снег лежал на крышах машин. Люди куда-то шли, не зная, что мир может сойти с ума просто из-за одной чашки чая. — Я испугалась, — сказала я тихо. — Это нормально. — Нормально, — неожиданно согласился он. От этого стало немного легче. Совсем чуть-чуть. — И я очень прошу вас, Александр Юрьевич. Не трогайте мои бумаги. Не из-за себя прошу. Из-за компании. — Из-за компании? — Да. — Или из-за Андрея Павловича? Я словно получила удар. Несколько секунд я не могла произнести ни слова. — При чём тут Андрей Павлович? — Интересная реакция. — Никакая не интересная. Вы просто… — Я просто назвал имя, и вы замолчали. — Потому что вы всё время пытаетесь меня поймать! — А вы всё время пытаетесь что-то скрыть. Я почувствовала, как злость наконец пробивается сквозь страх. — Потому что вы не имеете права лезть в мою жизнь! — В вашу жизнь я уже влез не по своей воле, если вы забыли. — Я тоже не просилась в вашу! — Тогда давайте не будем осложнять друг другу положение. — Вот именно. Не трогайте мои вещи. — А вы не трогайте мои. Я бросила быстрый взгляд на его телефон. — Я ничего не трогаю. — Вы уже разблокировали мой телефон. — Чтобы позвонить вам! — И узнали, что у меня стоит отпечаток пальца. Поздравляю. Вы получили доступ ко всему. — Мне не нужны ваши тайны. — А мне ваши, как выясняется, очень даже нужны. — Александр Юрьевич… — Нет, Екатерина Валерьевна. Давайте честно. Я проснулся в вашем теле. Вы в моём. Ваша первая просьба не «что происходит?», не «как это исправить?», а «не трогайте мои бумаги». Значит, в этих бумагах есть что-то, что вы боитесь показать именно мне. Я молчала. — И если это касается Зималетто, — продолжил он, — то я имею право знать. — Сейчас не время. — Для правды всегда неподходящее время. — Вы всё разрушите. — Что именно? — Всё. Слово вырвалось само. Большое, отчаянное, глупое. Он замолчал. Я услышала, как он медленно вдохнул. — Что вы натворили, Катя? Не «Екатерина Валерьевна». Снова Катя. И почему-то от этого у меня дрогнули колени. — Я ничего не натворила, — сказала я. — Я пыталась спасти компанию. — Вместе с Ждановым? — Да. — Который является женихом моей сестры. — Это не имеет отношения к делу. — И снова неубедительно. — Александр Юрьевич, прошу вас, не начинайте сейчас. — А когда мне начинать? После того как я найду документы? Или после того как ваша мама накормит меня завтраком и я окончательно потеряю способность сопротивляться? Я невольно представила Александра Юрьевича в моём теле за нашим кухонным столом, с маминой кашей перед носом, и почти улыбнулась. Почти. — Мама приготовила сырники? — спросила я машинально. Пауза. — Да, — осторожно сказал он. — Откуда вы знаете? — Она всегда готовит сырники после праздников. Говорит, что надо возвращаться к нормальной жизни. — Символично. У меня защипало глаза. — Пожалуйста, не обижайте её. Она ни в чём не виновата. — Я не зверь, Екатерина Валерьевна. — Я знаю. — Не уверен, что знаете. — Знаю, — повторила я тише. — Вы жёсткий. Неприятный. Подозрительный. Но не подлый. Он усмехнулся. — Комплимент сомнительного качества. — Какой есть. — Ладно. Родителей я не трону. Бумаги… пока тоже. Я выдохнула так резко, будто всё это время держала воздух в лёгких. — Спасибо. — Не благодарите раньше времени. Условия. — Какие? — Первое: вы ничего не делаете от моего имени. Не звоните Кире, не звоните Андрею Жданову, не подписываете документы, не отвечаете на рабочие письма. — Но если мне позвонят? — Не берёте трубку. — А если это важно? — Всё важное подождёт до тех пор, пока мы не поймём, как вернуть тела обратно. — Хорошо. А второе? — Второе: вы приезжаете ко мне. Точнее, к себе домой. — К себе домой в вашем теле? — Да. — Александр Юрьевич, мои родители… — Придумаете что-нибудь. Вы же у нас специалист по сложным схемам. Я поморщилась. — Это было лишнее. — Возможно. Но я зол. — Я тоже. — У вас получается хуже. — Потому что вашим голосом злиться неудобно! — Привыкайте. Надеюсь, ненадолго. Я подошла к шкафу Александра Юрьевича и открыла створку. Ряды костюмов. Рубашки. Галстуки. Всё дорогое, строгое, идеально выстроенное по цветам. — Мне тоже нужно одеться, — сказала я мрачно. — Только не надевайте синий костюм. — Почему? — В нём у меня встреча на следующей неделе. Не хочу, чтобы он ассоциировался у меня с этим кошмаром. — Я даже не знаю, какой из них синий. У вас тут половина шкафа — тёмно-синяя. — Второй слева. — Тогда надену первый. — Это чёрный. — Тем более. — Рубашка белая. Галстук не трогайте. — Почему? — Потому что вы его не завяжете. — Я умею завязывать галстук. — Откуда? Я замялась. — Папе иногда помогала. Он снова помолчал. — Хорошо. Тогда серый галстук. Без экспериментов. — Вы сейчас правда диктуете мне, что надеть, находясь в моём теле перед моим шкафом? — А вы сейчас правда возмущаетесь, стоя перед моим. — Ситуация отвратительная. — Наконец-то мы полностью согласны. Я взяла рубашку. Потом костюм. Потом посмотрела на зеркало во весь рост и заставила себя подойти ближе. На меня смотрел Александр Юрьевич Воропаев. Сонный, взъерошенный, раздражённый. Но всё равно уверенный. Даже растерянность на его лице выглядела как недовольство окружающим миром. — Катя, — раздалось в трубке. Я вздрогнула. — Да? — Вы там? — Да. — Послушайте внимательно. Пока мы не встретимся, вы никому ничего не говорите. Особенно Жданову. Сердце болезненно кольнуло. — Почему особенно ему? — Потому что я хочу посмотреть ему в глаза, когда узнаю, что именно он втянул вас в эту историю. — Он меня не втягивал. — Катя. — Не надо. — Вы защищаете его слишком быстро. — Потому что вы обвиняете его слишком легко. — Я знаю Андрея Жданова. — Я тоже. — Нет, — сказал Александр Юрьевич холодно. — Боюсь, вы как раз не знаете. Я вцепилась пальцами в рукав рубашки. — Вы не имеете права так говорить. — Имею. Он жених моей сестры. — Я знаю. — Вот именно. Вы знаете. И всё равно… Он оборвал фразу. Но я услышала то, что он не сказал. И всё равно влюбились. И всё равно поверили. И всё равно позволили этому зайти слишком далеко. — Мы обсудим это не по телефону, — сказала я глухо. — Обсудим. Обязательно. — Сначала Кристина Юрьевна. — Сначала встречаемся. Потом Кристина. Потом всё остальное. — Хорошо. — Адрес я знаю. — Разумеется, знаете, вы же у меня дома. — Я имел в виду свой адрес. Вызовите такси. — В вашем теле? — А вы хотели на метро? Я представила Александра Юрьевича в моём теле в метро, и ситуация окончательно приобрела оттенок бреда. — Такси, — согласилась я. — И Катя. — Что? — Если вы попытаетесь предупредить Жданова раньше нашей встречи… — Я не буду. — Дослушайте. — Не хочу. — Если вы попытаетесь предупредить Жданова, я открою первый же ящик вашего стола. У меня похолодели руки. — Это шантаж. — Это гарантия сотрудничества. — Вы невозможный человек. — Взаимно. За дверью в его квартире вдруг раздался звонок. Я замерла. — Кто-то пришёл, — прошептала я. — К вам? — То есть к вам. — Не открывайте. Звонок повторился. Настойчивее. Потом в коридоре послышался женский голос: — Саша? Ты дома? Открой, это я! Я узнала этот голос. Кира Юрьевна. У меня сердце ухнуло куда-то вниз. — Александр Юрьевич… — сказала я одними губами. — Что? — Это Кира. Она у вашей двери. В трубке повисла мёртвая тишина. А потом Александр Юрьевич моим голосом произнёс так, что у меня по спине пробежал холод: — Не открывайте. Ни в коем случае. Я застыла посреди спальни с рубашкой в руках. За дверью снова позвонили. Длинно. Настойчиво. Так звонили не гости. Так звонили родственники, уверенные, что имеют право войти, даже если им не открывают. — Саша! — голос Киры Юрьевны стал громче. — Я знаю, что ты дома. Машина внизу. Я судорожно прижала телефон к уху. — Александр Юрьевич, что мне делать? — Я же сказал: не открывайте. — Она знает, что вы дома! — Сделайте вид, что меня нет. — Как я сделаю вид, если она слышит, что телефон у меня в руке?! — Не паникуйте. — Я не паникую! — Вы паникуете моим голосом. Это унизительно. — Александр Юрьевич! В трубке послышался какой-то грохот. — Что это было? — спросила я. — Ваши колготки. — Что?! — Они напали на меня. Я на секунду закрыла глаза. Нет. Нет, сейчас нельзя было думать о том, как Александр Юрьевич Воропаев, один из акционеров Зималетто, сражается в моей комнате с моими колготками. Иначе я окончательно сойду с ума. — Саша! — снова крикнула Кира. — Если ты сейчас же не откроешь, я позвоню консьержу. — Она позвонит консьержу, — прошептала я. — Не позвонит. — Почему? — Потому что у неё есть ключ. Я похолодела. — Что?! — У Киры есть ключ от моей квартиры. — И вы говорите мне это сейчас?! — Я был занят вашим серым костюмом, который, кстати, колется. — Александр Юрьевич, она сейчас войдёт! — Тогда вам придётся быть мной. — Я не умею быть вами! — У вас прекрасно получается раздражать людей. Начните с этого. — Очень смешно. — Катя, слушайте внимательно, — его голос резко стал серьёзным. Вернее, мой голос. Но интонация была такая холодная, что я невольно выпрямилась. — Кира ничего не должна понять. Ничего. Она очень наблюдательная, особенно когда дело касается семьи и Жданова. При имени Андрея у меня внутри болезненно дёрнулось. — Я поняла. — Говорите меньше. На вопросы отвечайте коротко. Если не знаете, что сказать, хмурьтесь. — То есть как обычно делаете вы? — Именно. — А если она спросит что-то личное? — Скажите, что у вас болит голова. — У вас часто болит голова? — Сегодня будет болеть. В замке щёлкнул ключ. Я едва не выронила телефон. — Она открывает! — Уберите телефон. — Куда?! — В карман. — На мне нет карманов! — Тогда сначала оденьтесь! — Я не успела! — Что на вас? Я посмотрела вниз и чуть не застонала. — Брюки. — Какие? — Не знаю! Чёрные! — И? — И всё! В трубке повисла короткая пауза. — Екатерина Валерьевна, — произнёс Александр Юрьевич очень медленно, — вы хотите сказать, что моя сестра сейчас войдёт и увидит меня без рубашки? — Это не вы! — Для неё — я! Дверь в квартиру открылась. — Саша? — позвала Кира уже из прихожей. Я в панике бросила телефон на кровать, схватила первую попавшуюся рубашку и попыталась просунуть руку в рукав. Не в тот. Потом в другой. Пуговицы почему-то оказались враждебными, мелкими и совершенно непонятными. Мужские рубашки, как выяснилось, были устроены не проще женских блузок. Шаги приближались. — Саша, ты что, спишь ещё? Я успела застегнуть две пуговицы. Причём, кажется, криво. Дверь спальни распахнулась. На пороге стояла Кира Юрьевна Воропаева. Красивая, безупречная, тонкая, как фарфоровая статуэтка, которую почему-то одели в дорогой зимний костюм. Светлые волосы были собраны идеально. Макияж — спокойный, дорогой, дневной. В руках она держала перчатки и сумку. И смотрела прямо на меня. Вернее, на своего брата. На брата с расстёгнутой рубашкой, взъерошенными волосами, босого, растерянного и, вероятно, с лицом человека, который только что увидел конец света в домашнем халате. Кира медленно подняла брови. — Я, конечно, знала, что после праздников всем тяжело, но чтобы тебе настолько… Я молчала. Хмуриться. Александр Юрьевич сказал: хмуриться. Я нахмурилась. Кира прищурилась. — Что с тобой? — Голова болит, — сказала я. Голос вышел низкий, сухой и почти правдоподобный. Кира вошла в комнату. Я инстинктивно отступила на шаг. Она тут же это заметила. — Ты от меня шарахаешься? — Нет. — Шарахаешься. — Не выдумывай. Фраза прозвучала настолько по-воропаевски, что я сама удивилась. Кира тоже, кажется, успокоилась. — Ладно. Допустим. Почему ты не отвечаешь на звонки? Я бросила взгляд на кровать, где валялся телефон Александра Юрьевича. Экран, к счастью, погас. — Не слышал. — Я звонила три раза. — Значит, три раза не слышал. Кира вздохнула. — Саша, пожалуйста, не начинай с утра. Я сжала пальцы. Не начинать что? Спор? Допрос? Семейную сцену? Господи, как люди вообще живут с родственниками, которые имеют ключи от их квартир? — Что тебе нужно? — спросила я. Она посмотрела внимательнее. — Ты сегодня какой-то… странный. — Спасибо. — Это не комплимент. — Я понял. Кира прошла к креслу, подняла мой — то есть его — пиджак и аккуратно повесила на спинку. — Я заехала, потому что хотела поговорить до работы. Нормально поговорить. Без Андрея, без совета, без твоих вечных комментариев. Сердце у меня сразу ушло куда-то вниз. Без Андрея. Значит, разговор всё-таки о нём. Кира повернулась ко мне. — Ты вчера обещал, что не будешь давить на Андрея. Я замерла. Что отвечать? Телефон на кровати едва заметно завибрировал. Наверное, Александр Юрьевич продолжал висеть на линии. Или перезванивал. Или уже мысленно меня хоронил. — Я не давлю, — сказала я осторожно. Кира усмехнулась. — Ты? Не давишь? Саша, ты даже молчишь так, что человеку хочется признаться. Я невольно подумала: правда. — Я просто хочу, чтобы ты была осторожнее, — произнесла я. Эти слова получились неожиданно легко. Наверное, потому что именно это Александр Юрьевич и сказал бы. Или потому что я сама вдруг поняла: будь я братом Киры, я бы тоже хотела, чтобы она была осторожнее. Кира нахмурилась. — Опять? Я промолчала. — Андрей не твой враг. В груди неприятно сжалось. — Я этого не говорил. — Но думаешь. Я отвернулась к окну. За стеклом серело московское утро. Чужая квартира. Чужая сестра. Чужой голос. И имя Андрея, которое вдруг стало звучать совсем иначе — не как надежда, а как опасность. — Я думаю, что он не так прост, как тебе хочется, — сказала я. Кира резко выдохнула. — Ты просто его не любишь. — Это не главное. — Для тебя — конечно. Для тебя вообще чувства никогда не главное. Я обернулась. Её слова попали куда-то очень точно. Не в меня даже — в Александра Юрьевича. В их отношения. В старую семейную боль, к которой я не имела права прикасаться, но уже стояла в ней по колено. — Кира… Она вдруг устало опустилась на край кресла. — Я знаю, что ты считаешь меня наивной. Я вздрогнула. Потому что это слово — наивная — совсем недавно я сама могла сказать о себе. — Не считаю, — ответила я тихо. Кира посмотрела на меня с удивлением. — Что? Я поняла, что сказала слишком мягко. Не так, как сказал бы Александр Юрьевич. Нужно было исправлять. — Я считаю, что ты иногда слишком доверяешь людям, — добавила я сухо. — Вот. То же самое. — Не то же самое. — Саша, я люблю Андрея. Я почти физически почувствовала, как эти слова ударили в комнату. Я люблю Андрея. Она сказала это просто. Без пафоса. Без сомнений. Так, как говорят о чём-то решённом. А я стояла перед ней в теле её брата и не могла выдохнуть. Потому что я тоже любила Андрея. И, в отличие от Киры, не имела права произнести это вслух. — Он мой жених, — продолжила Кира. — Мы столько лет вместе. Да, у нас бывают сложности. Да, он иногда ведёт себя как… как Андрей. Но он хороший. Он не предаст меня. У меня болезненно кольнуло в груди. Не предаст. Если бы она знала. Если бы я знала. — Почему ты молчишь? — спросила Кира. Я заставила себя посмотреть на неё. — Потому что не хочу ссориться. Она вдруг улыбнулась. Слабо, недоверчиво. — Ты? — Что? — Ты не хочешь ссориться? — Представь себе. — Тогда ты точно заболел. Я попыталась изобразить раздражение. — Кира. — Ладно, ладно. Не буду. Она встала и подошла ближе. Слишком близко. Я инстинктивно напряглась. — Можно? — спросила она вдруг. — Что? Кира протянула руку к моему лбу. Я едва не отшатнулась, но вовремя вспомнила: она сестра. Для неё это нормально. Наверное. Её прохладная ладонь коснулась лба Александра Юрьевича. — Температуры нет, — сказала она. — Но вид у тебя ужасный. — Спасибо, ты уже говорила. — И рубашка застёгнута неправильно. Я медленно опустила глаза. Действительно. Пуговицы шли криво, воротник топорщился, одна пола была выше другой. Кира вдруг засмеялась. — Господи, Саша. Что с тобой сегодня? — Не выспался. — До такой степени? — Да. Она покачала головой, но подошла ближе и начала расстёгивать верхние пуговицы. Я оцепенела. — Что ты делаешь? — Исправляю катастрофу. — Не надо. — Стоять спокойно. — Кира, я сам. — Ты уже сам. Результат перед нами. Я стояла, не дыша, пока Кира быстро и привычно приводила рубашку брата в порядок. Это было так странно, так неловко и так по-семейному, что у меня вдруг защипало глаза. У меня никогда не было сестры. И в этот момент я почему-то подумала не о документах, не о компании, не об Андрее, а о том, как много чужого тепла может оказаться в жизни человека, которого я всегда считала холодным. Кира застегнула последнюю пуговицу и отступила. — Вот. Теперь хотя бы похож на человека. — Благодарю. — О, какие мы официальные. На кровати снова завибрировал телефон. Кира тут же посмотрела туда. — Тебе звонят. Я успела увидеть на экране: «Катя Пушкарёва». То есть Александр Юрьевич звонил сам себе с моего телефона. Кира тоже увидела имя. И её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Но я заметила. — Катя? — спросила она. Я потянулась к телефону слишком быстро. Ошибка. Кира заметила и это. — Саша, почему тебе звонит Пушкарёва в такую рань? — Работа. — В восемь утра? — Она всегда рано на работе. — Но звонит тебе домой? Я взяла телефон и сбросила вызов. Внутри всё дрожало. — Я сам ей перезвоню. Кира смотрела на меня внимательно. Слишком внимательно. — Ты что-то знаешь? — О чём? — О ней. Мне стало холодно. — О Пушкарёвой? — Да. Я заставила себя пожать плечами. — Она помощница и финансовый директор. Что я должен о ней знать? — Не знаю. Ты скажи. — Кира, у меня болит голова. — А у меня предчувствие. Я невольно вспомнила Кристину Юрьевну с её космосом, знаками и волшебным чаем. Видимо, предчувствия у Воропаевых были семейным заболеванием. — Какое ещё предчувствие? Кира медленно надела перчатки. — Я давно замечаю, что Андрей стал странным. Воздух в комнате будто стал гуще. — В каком смысле? — В обычном. Задерживается. Врёт по мелочам. Прячет телефон. Слишком часто говорит о работе, когда я спрашиваю о нас. Я молчала. — А ещё он как-то слишком часто говорит о Кате Пушкарёвой. У меня внутри всё упало. — Она много делает для компании, — сказала я. — Это нормально. — Нормально — благодарить сотрудника. Ненормально — произносить её имя так, будто заранее готовишь оправдание. Я отвела взгляд. Кира подошла к двери, но не ушла. Обернулась. — Саша. — Что? — Если ты что-то знаешь об Андрее, скажи мне. Я не могла. Не имела права. И не только потому, что была в чужом теле. А потому что правда, произнесённая сейчас, разрушила бы всё. Киру. Андрея. Компанию. Меня. Но молчание тоже было ложью. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — сказала я. Кира побледнела. — Значит, знаешь. — Я этого не говорил. — Но ты никогда так не говоришь просто так. Я поняла, что снова ошиблась. Слишком по-своему ответила. Слишком не по-воропаевски. Телефон в моей руке завибрировал опять. На этот раз пришло сообщение. От моего номера. «Не разговаривайте с Кирой об Андрее. Ни слова. Срочно уходите из квартиры». Я быстро погасила экран, но Кира уже смотрела на меня. — Это снова она? — Да. — Катя? — Да. — Что ей нужно? — Отчёт. — В восемь утра ей нужен отчёт лично от тебя? — Кира… — Нет, подожди. Её голос стал другим. Тонким, натянутым. — Саша, ты же не скрываешь от меня что-то, связанное с Андреем и этой Пушкарёвой? Я почувствовала, что сейчас всё рухнет. Один неосторожный взгляд. Одно слово. Одна пауза. И Кира поймёт. Не всё, но достаточно. А я вдруг очень ясно увидела её не как красивую, строгую невесту Андрея Павловича, не как акционера, не как сестру Александра Юрьевича. А как женщину, которая стоит на краю правды и уже чувствует, что там, внизу, больно. Я не смогла ответить сразу. И этой секунды хватило. Кира медленно опустила руку. — Понятно. — Нет, — быстро сказала я. — Тебе ничего не понятно. — Тогда объясни. — Не сейчас. — Почему? — Потому что я сам пока не всё понимаю. Это была чистая правда. Только совсем не о том, о чём думала Кира. Она смотрела на меня долго. Потом кивнула. — Хорошо. Я поеду в Зималетто. — Нет! Слово вырвалось слишком резко. Кира замерла. — Почему? Я лихорадочно искала ответ. Потому что там Андрей. Потому что там документы. Потому что там Кристина с её чаем. Потому что там в любой момент может появиться Александр Юрьевич в моём теле, а я в его, и вся наша жизнь превратится в фарс на глазах у совета директоров. — Потому что… — я сглотнула. — Потому что я хотел сначала поговорить с тобой. — Мы уже говорим. — Нормально поговорить. Но позже. Сегодня. — О чём? — Об Андрее. Кира побледнела ещё сильнее. Я поняла, что сказала страшное. Но пути назад уже не было. — Саша, — тихо произнесла она, — ты меня пугаешь. Я сама себя пугала. — Просто доверься мне. Она горько усмехнулась. — Ты просишь меня довериться тебе, но сам ничего не говоришь. — Да. — Очень в твоём стиле. Если бы. Если бы она только знала, насколько это сейчас не в его стиле, а в моём. Кира подошла к двери. — Я всё равно поеду, работа не ждет. Она вышла из спальни. Я бросилась следом, едва не споткнувшись о собственные — чужие — ноги. — Подожди! В прихожей она уже застёгивала пальто. — Не надо меня останавливать. — Я не останавливаю. Я прошу. Кира посмотрела на меня с неожиданной болью. — Ты никогда не просишь, Саша. Ты приказываешь, давишь, язвишь, но не просишь. Что случилось? Я не нашла ответа. И в этот момент телефон снова завибрировал. Я посмотрела на экран. Сообщение от Александра Юрьевича: «Катя, где вы? Ваша мама требует, чтобы я съел третий сырник. Я долго не выдержу». И следом второе: «Если Кира ещё у меня — любой ценой не пускайте её в компанию. Жданов уже звонил вам. Я не взял трубку». А потом третье. Короткое. Самое страшное. «Он едет к вам домой». Я перечитала сообщение дважды. Не сразу поняла. Потом поняла — и почувствовала, как кровь отливает от лица. Андрей Павлович едет ко мне домой. К Александру Юрьевичу в моём теле. К моим родителям. Кира заметила, как я изменилась. — Что там? Я подняла на неё глаза и впервые за всё утро почти перестала притворяться. — Кира, — сказала я глухо, — тебе нельзя ехать сегодня на работу. — Почему? Я сжала телефон так крепко, что он едва не хрустнул. — Потому что сначала нам нужно найти Кристину. Сейчас. Немедленно. Кира нахмурилась. — При чём тут Кристина? Я посмотрела на неё и вдруг поняла: нормального объяснения больше не существует. Остались только безумные. — При том, — сказала я, — что твоя сестра вчера угостила нас чаем. Кира моргнула. — Чаем? — Да. — Саша, ты вообще слышишь себя? Я нервно усмехнулась. — Если честно, Кира, сегодня это самая маленькая из моих проблем.