Часть 8

POV Екатерина Сегодняшнее утро должно было быть тихим и спокойным, если бы не Воропаев, ворвавшийся в гостинную, с радостным воплем, что редактирование доклада для министра… ОДОБРИЛИ! Сначала я подумала, что это здорово и в этом нет ничего такого. — Хватит спать, Пушкарёва, — он плюхается на край дивана и сует мне в руки ноутбук, — смотри! Доклад о-доб-рен! — Я вижу, что одобрили, — сказала я, чувствуя, как ладони моментально стали влажными. — Тут написано, что его нужно будет зачитать на заседании Совета Федерации. — Да. — Что да?! Саша откинулся на спинку стула. — Катя, это нормальная процедура. — Нормальная для кого? Для тебя? Возможно. Для меня это кошмар. — Не драматизируй. — Я не драматизирую, я описываю фактическое состояние реальности! — Я ткнула пальцем в экран. — Здесь дата. А ещё время. А ещё регламент. Список участников. Совет Федерации, Саша! Там сенаторы, комиссии, микрофоны, протокол, камеры, люди в костюмах, которые задают вопросы таким тоном, будто уже знают, что ты виноват. — Приятно видеть, что ты быстро схватываешь атмосферу. — Я никуда не пойду. Он посмотрел на меня внимательно. — Пойдёшь. — Нет. — Да. — Александр, ты не понял. Я не волнуюсь. Я не пойду. Я ничего в этом не понимаю. Саша медленно моргнул. — Пушкарёва. — Не начинай. — Ты только вчера два часа правила доклад, находила ошибки в таблицах, пересчитывала проценты, переписывала финансовый блок и спорила со мной по рискам контракта. — Это другое. — Чем? — Я сидела на кухне! — А теперь посидишь в зале заседаний. — Очень смешно. — Я не шучу. Я встала с кровати и прошлась по комнате. Опять эти широкие шаги. Опять это чужое тело, которое будто знало, как выглядеть уверенно, даже когда внутри я была готова спрятаться под стол и попросить Колю принести не пирожки, а валерьянки ведро. — Саша, пойми, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я могу работать с цифрами. Могу проверить таблицу. Могу написать текст. Но выйти и зачитать доклад перед Советом Федерации это совсем другое. — Нет, не совсем. — Совсем. — Катя, ты не стихотворение на утреннике читаешь. Ты докладываешь материал, который понимаешь. Это главное. — Я не чиновник. — Сейчас ты в моём теле. Для них чиновник. Я остановилась и посмотрела на него. Он сказал это просто. Без злости. Без издёвки. И именно поэтому стало ещё страшнее. — Вот именно, — тихо сказала я. — Для них я это ты. А я не ты. Я не умею держаться так, как ты. Не умею отвечать жёстко. Не умею смотреть на людей так, чтобы они сами забывали свой вопрос. Саша чуть усмехнулся. — Это приобретаемый навык. — У меня нет времени приобретать его до заседания! — Есть. — Сколько? Он снова посмотрел в письмо. — Два дня. — Два дня?! — Ну вот, целых два. Я закрыла лицо руками. Большими руками Александра Воропаева. И даже это не помогло. — Это катастрофа. — Нет. Катастрофа, когда доклад не одобрили, а тебя всё равно зовут объясняться. А здесь доклад одобрен. Значит, базово всё хорошо. — Базово всё хорошо, кроме того, что читать его должна я! — Да. И ты справишься. Я резко опустила руки. — Почему ты так уверен? Саша поднялся и подошёл ближе. Теперь это выглядело особенно странно: он — в моём теле, невысокий, хрупкий с виду, в пижаме; я — в его, широкоплечая, высокая, с голосом, которому как будто выдали должность вместе с паспортом. Но говорил он так, что спорить с ним всё равно было трудно. — Потому что уж кто-кто, а ты прекрасно разбираешься в цифрах, таблицах и финансах, — сказал он. — Ты видишь связи там, где другие видят набор строк. Ты понимаешь, где реальный риск, а где попытка спрятать чью-то некомпетентность за сложными словами. Ты можешь объяснить финансовую модель так, что её поймёт человек, который вчера путал дебет с кредитом. — Это не значит, что я смогу выступить. — Значит. — Нет. — Катя. — Что? — Ты всё время думаешь, что уверенность, это когда тебе не страшно. Нет. Уверенность, это когда ты знаешь материал настолько хорошо, что можешь опереться на него, даже если коленки трясутся. Я нервно рассмеялась. — В твоём теле коленки хотя бы не так заметно трясутся. — Вот видишь, уже преимущество. Я посмотрела на него с отчаянием. — Ты не понимаешь, как это страшно. Саша приподнял брови. — Правда? — Да. — Катя, я вообще-то сейчас женщина. Я замолчала. Он развёл руками. — Причём не просто женщина, а женщина, на которую регулярно пялятся. Я ловлю сальные взгляды не просто каких-то мужиков, а Жданова, которого я не перевариваю на энергетическом уровне. Я невольно моргнула. — На энергетическом? — Да. На уровне чакр, ауры и желания ударить папкой по лицу. — Саша… — Нет, дай договорю. Особенно после того, как Жданов меня поцеловал, думая, что это ты, а не я в теле Кати. У меня внутри всё сжалось. Он уже рассказывал, но каждый раз, когда эта тема всплывала, мне становилось одновременно смешно, стыдно и зло.Смешноо — потому что Андрей Павлович даже не подозревал ничего. Стыдно — хотя я не была виновата. И зло — потому что Саша оказался в моём теле и столкнулся с тем, что я слишком долго считала почти нормой: чужая настойчивость, чужие взгляды, чужое право решать, можно ли подойти ближе. — Я не хотела, чтобы ты через это проходил, — тихо сказала я. Саша посмотрел на меня уже мягче. — Знаю. — Правда. — Знаю, Катя. Он помолчал и добавил: — Но именно поэтому ты сейчас меня услышишь. Мне тоже страшно. По-своему. Мне мерзко, когда Жданов смотрит на меня твоими глазами так, будто имеет право. Мне хочется выйти из твоего тела, встать перед ним собой и объяснить, сколько именно зубов он потеряет, если ещё раз подойдёт. Но я не могу. Потому что пока я это ты. И мне приходится учиться защищать твои границы твоим голосом. Я не сразу смогла ответить. Саша сделал шаг ближе. — А тебе придётся научиться защищать мою работу моим голосом. И не потому, что я хочу тебя мучить. А потому что сейчас у нас нет другого варианта. — Но если я провалюсь? — Не провалишься. — А если зададут вопрос, на который я не отвечу? — Скажешь: «Информация требует уточнения, будет предоставлена дополнительно». Это законная фраза. Её придумали для того, чтобы умные люди не говорили глупости с ходу. — А если начнут давить? — Будешь смотреть спокойно и отвечать по существу. — Я не умею смотреть спокойно. — Умеешь. У тебя сейчас моё лицо. Оно большую часть времени выглядит так, будто все вокруг уже разочаровали меня заранее. Я прыснула, хотя мне совершенно не было смешно. — Это правда. — Пользуйся. Я снова села за стол, подтянула к себе ноутбук и перечитала письмо. Слова расплывались. «Заседание Совета Федерации… докладчик: Воропаев Александр Юрьевич… регламент выступления: семь минут… возможны вопросы членов комитета…» Семь минут. Всего семь минут. И потом вопросы. Господи. — Я не знаю, как ты живёшь в этом, — сказала я. Саша сел рядом. — Привыкаешь. — Я не хочу привыкать к постоянному ощущению, что от каждого слова что-то зависит. — А у тебя раньше было иначе? Я посмотрела на него. Он кивнул на папки по Зималетто и Никамоде. — Катя, от твоих слов давно многое зависит. Просто раньше ты произносила их в кабинете, перед Ждановым, перед кредиторами, перед Колей, перед банками. А теперь произнесёшь перед микрофоном. Суть не меняется. — Меняется количество людей, которые увидят мой позор. — Не будет позора. — Ты слишком во мне уверен. — Нет, — сказал он. — Я наконец-то уверен в тебе ровно настолько, насколько ты сама должна была быть уверена уже давно. Это было нечестно. Нельзя было говорить такие вещи, когда я и так держалась из последних сил. Я опустила взгляд в текст доклада. Тот самый доклад, который мы правили вместе. В нём не было ничего непонятного. Страшного — да. Непонятного — нет. Финансовые показатели. Оценка рисков. Обоснование расходов. Сравнение сценариев. Предложения по оптимизации. Я действительно понимала это. Каждую таблицу. Каждую цифру. Каждый вывод. Страшно было не потому, что я не знала материал. Страшно было потому, что мне придётся поверить: я имею право его озвучить. — Мы подготовимся? — спросила я тихо. Саша сразу кивнул. — Да. — Ты будешь задавать мне вопросы? — Самые неприятные. — Спасибо. — Пожалуйста. — И научишь, как отвечать? — Не научу. Ты уже умеешь. Я просто помогу убрать лишние «простите», «мне кажется» и «если можно». Я вздохнула. — А если я всё-таки скажу «мне кажется»? — Я буду сидеть где-нибудь рядом и мысленно шипеть. — В моём теле? — Разумеется. Очень выразительно твоими глазами. Я посмотрела на него и вдруг представила: зал, микрофоны, строгие лица, я в теле Александра читаю доклад, а где-то там Саша в моём теле смотрит на меня с видом «Пушкарёва, не смей сдаваться». И почему-то стало чуть легче. — Хорошо, — сказала я. Саша внимательно посмотрел на меня. — Что хорошо? — Я пойду. Он не улыбнулся торжествующе. Не сказал «я же говорил». Не стал праздновать победу. Просто кивнул, будто всё это время и не сомневался. — Отлично. — Но если я упаду в обморок, ты будешь виноват. — В моём теле ты не упадёшь. — Почему? — Из принципа. Моё тело слишком гордое для обмороков. — Ты невыносим. — Зато полезен. Я снова посмотрела на экран. Семь минут. Доклад. Совет Федерации. И я. Женщина, которая всю жизнь боялась занять слишком много места, теперь должна была выйти туда, где место ей уже было предоставлено. С табличкой, регламентом и микрофоном. И, может быть, именно это было самым страшным. Потому что спрятаться уже не получится. Саша придвинул ко мне распечатку доклада и взял ручку. — Начинаем репетицию. — Сейчас? — А когда? После заседания? Я обречённо взяла листы. — Ненавижу тебя. — Нет. Я подняла глаза. Он смотрел спокойно, но в уголках губ пряталась улыбка. — Что «нет»? — Не ненавидишь. Я почувствовала, как щёки предательски потеплели. В теле Александра это ощущалось странно: не так ярко, как в моём, но всё равно достаточно, чтобы захотелось отвернуться. — Диктуй свои ужасные вопросы, — сказала я. Саша наклонился ближе. — С удовольствием, Александр Юрьевич. Начнём с самого простого: почему представленные расходы экономически обоснованы? Я посмотрела в доклад. Вдохнула. И неожиданно услышала собственный голос внутри — не робкий, не извиняющийся, не испуганный. Мой настоящий. — Потому что расчёты подтверждаются тремя независимыми сценариями финансовой нагрузки, — начала я. — При этом оптимальным является второй сценарий, поскольку он снижает риски кассового разрыва без сокращения ключевых обязательств… Саша молча слушал. И чем дальше я говорила, тем яснее понимала: он был прав. Я действительно разбиралась. Мне просто предстояло перестать делать вид, что это не так. Я продержалась сорок две минуты. Сорок две минуты я была взрослым, ответственным человеком в теле Александра Воропаева. Читала доклад, отвечала на вопросы, даже пару раз почти убедительно хмурилась в нужных местах. А потом Саша положил передо мной ещё одну папку. Толстую. Очень толстую… Такую, которой в детективных фильмах можно оглушить свидетеля. — Это что? — спросила я осторожно. — Дополнительные материалы. Я посмотрела на папку. Потом на Сашу. Потом снова на папку. — Саша. — Что? — Она весит больше, чем моя самооценка. — Тем более надо поднимать. — Нет, — сказала я и отодвинула папку одним пальцем. — Нет-нет-нет. Я это не выучу. — Тебе не надо всё учить. — Как это не надо? Тут написано «дополнительные материалы к докладу». Дополнительные! То есть основные у нас уже были, а это сверху. Как контрольный выстрел в голову. Саша сел напротив и с подозрительно довольным видом открыл папку. — Здесь справочная информация. — Здесь смерть дерева и моей нервной системы. — Катя. — Нет, ты посмотри! — Я схватила первые листы. — Таблицы. Графики. Сноски. Ещё таблицы. Приложение к приложению. Справка к пояснительной записке. Да кто эти люди? Почему они не могут просто написать: «Денег надо столько-то, потому что иначе всё развалится»? — Потому что это Совет Федерации. — Вот именно! Там сидят люди, которые, вероятно, получают удовольствие от фраз вроде «в рамках реализации комплексного подхода к оптимизации межведомственного взаимодействия». — Некоторые да. — Я не пойду. — Мы это уже проходили. — Нет, сейчас я не просто не пойду. Сейчас я официально не пойду. С печатью. В трёх экземплярах. Саша невозмутимо перелистнул страницу. — У тебя начинается паника. — У меня не паника, у меня аналитически обоснованная истерика. — Прекрасно. Значит, мозг работает. Я встала и начала ходить по кухне. Вернее, ходить — это мягко сказано. Тело Александра позволяло двигаться широко, внушительно и мрачно. Если бы кто-то сейчас увидел меня со стороны, решил бы, что важный чиновник продумывает судьбу страны. На самом деле важный чиновник думал, можно ли сбежать через окно. — Я не запомню этот объём информации, — сказала я. — Просто физически не запомню. У меня голова не шкаф-купе. — И хорошо. В шкафу-купе обычно беспорядок. — Не умничай. У тебя тут восемь разделов, двенадцать таблиц, пять сценариев, показатели по годам, риски, юридические оговорки и какие-то коэффициенты, которые звучат как имена роботов. — Какие? Я схватила лист. — Вот! «Коэффициент бюджетной устойчивости». Это не показатель, это трансформер. Сейчас встанет, скажет «Автоботы, вперёд!» и уедет с моим рассудком. Саша прикрыл рот рукой. — Ты смеёшься? — Нет. — Смеёшься! — Я кашляю. — Моим лицом ты кашляешь очень нагло. Он всё-таки рассмеялся. И это было возмутительно. Я стояла посреди кухни, готовая провалиться сквозь линолеум от ужаса, а он смеялся моим голосом. Причём красиво. Как будто у него не доклад в Совете Федерации через два дня, а приглашение на дегустацию вина. — Тебе весело? — спросила я. — Немного. — Я сейчас уйду в монастырь. — В моём теле? — Да. Буду самым убедительным послушником в истории. — Тебя быстро вернут. Слишком много командного тона. — Тогда в лес. — С папкой? — Папку оставлю тебе. Пусть медведи разбираются с межведомственным взаимодействием. Саша снова улыбнулся, но потом всё-таки стал серьёзнее. — Катя, слушай меня внимательно. Тебе не надо запоминать всё. — Надо. — Нет. — А если спросят? — У тебя будут материалы. — А если я не найду нужную страницу? — Сделаем закладки. — А если перепутаю закладки? — Пронумеруем. — А если уроню папку? — Поднимешь. — А если страницы разлетятся? — Катя. — А если я скажу не то? — Исправишься. — А если я забуду, как говорить? — Тогда просто молчи с моим лицом. Иногда это тоже производит впечатление. Я остановилась. — То есть твоя стратегия это молчать и выглядеть недовольным? — В половине случаев работает лучше аргументов. Я невольно фыркнула. — Ужасно. — Эффективно. — Ты должен перестать использовать это слово как религию. Саша поднял руки. — Хорошо. Давай по-другому. Мы сейчас разобьём доклад на блоки. Он вытащил чистый лист и написал крупно: 1. Суть вопроса 2. Цифры 3. Риски 4. Предлагаемое решение 5. Ответы на каверзные вопросы Я подошла ближе и подозрительно посмотрела на лист. — Это всё? — Это скелет. — Скелет у меня уже есть. В твоём теле. Большой и нервный. — Катя. — Ладно, молчу. Он постучал ручкой по первому пункту. — Суть вопроса всего лишь два предложения. Не десять страниц. Два. Если тебя разбудят ночью, ты должна сказать их автоматически. — Если меня разбудят ночью, я скажу: «Коля, принеси пирожки». — После пирожков суть вопроса. — Хорошо. — Цифры тоже не все. Только ключевые. Три показателя, на которые опирается доклад. Всё остальное в таблицах. Я нахмурилась. — Только три? — Да. — А остальные? — Остальные ты не заучиваешь. Ты знаешь, где они лежат. — То есть я не должна быть человеком-калькулятором? — Катя, ты и так человек-калькулятор. Просто с функцией тревожности. — Очень смешно. — Это комплимент. Я села обратно, уже немного спокойнее, но всё ещё с ощущением, что внутри меня бегает маленькая бухгалтерия и кричит. Саша перевернул лист. — Риски. Их тоже три основных. — Почему всё три? — Потому что люди лучше воспринимают три пункта. Один… мало, пять… уже никто не слушает, семь… все делают вид, что слушают, а сами думают об обеде. — Ты сейчас описал заседания? — Я описал человечество. Я вздохнула и взяла ручку. — Ладно. Суть вопроса. Два предложения. — Давай. Я посмотрела в доклад. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. — Всё, я забыла русский язык. — Ты сейчас на нём сказала фразу. — Случайно. — Пушкарёва. — Не дави на меня своим моим лицом! — Моим твоим. — Неважно! У нас тут грамматика тоже обменялась телами. Саша закрыл глаза и медленно вдохнул. — Хорошо. Скажи как Кате. Не как чиновник. Как будто объясняешь Коле на кухне. Я задумалась. — Значит… есть проект, по которому расходы могут вырасти, если не зафиксировать условия и не убрать слабые места в контракте. Мы предлагаем вариант, который снижает риск кассового разрыва и не ломает основные обязательства. Саша открыл глаза. — Отлично. — Правда? — Да. — Это можно сказать в Совете Федерации? — Почти. Нужно только одеть в костюм. — Фразу? — Фразу. Он быстро записал: Представленный проект требует уточнения условий исполнения, поскольку в текущей редакции сохраняется риск увеличения расходов и возникновения кассового разрыва. Предлагаемый вариант корректировки позволяет снизить финансовую нагрузку без нарушения ключевых обязательств. Я посмотрела на текст. — Это я сказала? — Ты. — Почему у тебя получилось так, будто я умная? — Потому что ты умная. Я тут же уткнулась в бумаги. — Не отвлекай признаниями, у нас тут государственное значение. — Как скажете, Александр Юрьевич. Я подняла на него взгляд. — Не называй меня так. У меня от этого хочется подписать что-нибудь и испортить жизнь людям. — Значит, входишь в роль. Мы пошли дальше. Три ключевые цифры я записала на отдельную карточку. Саша сказал, что карточки — это нормально. Я сказала, что карточки — это костыль. Он ответил, что костыли придумали не идиоты, а люди, которые хотели дойти до цели с повреждённой ногой. Пришлось признать, что звучит разумно. Потом мы делали закладки. Саша нашёл цветные стикеры, и внезапно вся папка стала похожа на попугая после налоговой проверки. — Красный — риски, — объяснял он. — Синий — финансы. Жёлтый — юридические основания. Зелёный — выводы. — А розовый? Он посмотрел на розовый стикер. — Розовый — если захочется плакать. — Очень полезно. — Можно написать на нём: «Дыши, Пушкарёва». — Напиши. Он взял розовый стикер и аккуратно вывел: ДЫШИ. ТЫ ВСЁ ЗНАЕШЬ. Я посмотрела на эту надпись, и ком в горле предательски шевельнулся. — Саша… — Это служебная инструкция, не сентиментальность. — Конечно. — Просто выполняй. Я приклеила розовый стикер на внутреннюю сторону папки. Потом началась репетиция вопросов. И вот тут моя психика снова решила собрать вещи. — Почему выбран именно второй сценарий? — спросил Саша строгим голосом. — Потому что первый плохой, третий тоже плохой, а второй… средний. Он молчал. — Что? — спросила я. — Это был ответ уровня «я выбираю салат, потому что суп подозрительный». — Зато честно! — Давай ещё раз. Я застонала и уткнулась лбом в папку. — Я не могу. У меня в голове каша. — Какая? — Гречневая. С комками бюджетной устойчивости. — Отлично. Перемешаем. — Не надо перемешивать мою голову. — Катя, второй сценарий оптимален почему? Я подняла голову. — Потому что снижает нагрузку без резкого сокращения обязательств. — Хорошо. Ещё. — Потому что расходы распределяются равномернее. — Ещё. — Потому что при нём меньше риск кассового разрыва. — Вот. Соедини. Я вдохнула. — Второй сценарий выбран как оптимальный, потому что позволяет равномернее распределить расходы, снизить риск кассового разрыва и при этом не требует резкого сокращения ключевых обязательств. Саша улыбнулся. — Прекрасно. — Я сказала умную вещь? — Очень. — Запиши, пока она не убежала. Он рассмеялся и записал. Через час у нас было пять карточек, четыре цветных блока, один розовый стикер для моральной поддержки и я, которая уже не хотела бежать в лес, но всё ещё рассматривала монастырь как запасной аэродром. Я откинулась на спинку стула и устало сказала: — Если я это переживу, я потребую отпуск. — У тебя уже есть отпуск. — Нет, это твой отпуск в моём теле. Мне нужен отпуск для души. — Куда? — В место, где нет таблиц. — Такого места не существует. — Тогда туда, где таблицы хотя бы не задают вопросов. Саша собрал листы в аккуратную стопку. — Видишь? Уже лучше. — Лучше? Я только что сравнила финансовый показатель с трансформером. — Зато запомнила его. Я замерла. — Подожди. Он довольно посмотрел на меня. — Что? — Ты специально не стал меня останавливать? — Конечно. — Чтобы я через свои глупые ассоциации запомнила материал? — Они не глупые. Они эффективные. — Саша! — Что? Коэффициент бюджетной устойчивости теперь автобот. Ты его уже не забудешь. Я открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла. — Ненавижу, когда ты прав. — Привыкай. — Не хочу. — Придётся. Завтра выучим риски через персонажей сказок. — Если юридические основания будут Кощеем Бессмертным, я уйду. — Нет. Кощеем будет пункт о штрафных санкциях. Потому что смерть его в неправильной формулировке. Я уставилась на него. А потом засмеялась. Сначала тихо. Потом уже почти неприлично громко для человека, которому через два дня предстояло выступать в Совете Федерации. Саша смотрел на меня и улыбался. — Вот, — сказал он. — Паника отпускает. — Не отпускает. Она просто села рядом и тоже делает карточки. — Это уже рабочий режим. Я взяла розовый стикер, перечитала: «Дыши. Ты всё знаешь» — и впервые за весь день подумала, что, возможно, действительно не обязательно запоминать весь этот ужас целиком. Достаточно понять. А понимать я умела. Даже если для этого финансовые коэффициенты иногда приходилось представлять в виде автоботов. — Всё, — сказал Саша и захлопнул папку. Я вздрогнула так, будто он захлопнул не папку, а крышку моего гроба. — Что «всё»? — На сегодня всё. Я посмотрела на него с подозрением. — В каком смысле? — В прямом. Подготовку к выступлению оставляем на завтра. — Завтра? — Я схватила папку и прижала к себе. — Саша, у меня Совет Федерации через два дня. У меня коэффициент бюджетной устойчивости только что стал автоботом, а пункт о штрафных санкциях Кощеем Бессмертным. Если мы сейчас остановимся, завтра у нас юридический департамент превратится в избушку на курьих ножках. — Возможно, это даже поможет запоминанию. — Не шути. Мне ещё надо повторить цифры. — Завтра. — И прогнать вопросы. — Завтра. — И вступление. — Завтра. — И научиться не выглядеть так, будто меня ведут на казнь. Саша окинул меня взглядом. — В моём теле ты выглядишь так, будто на казнь ведёшь ты. — Это сейчас не успокаивает. Он встал, забрал у меня папку и положил её на другой край стола. — Катя, мозг тоже устаёт. Если сейчас продолжим, ты не выучишь лучше. Ты просто начнёшь плакать над таблицей и обвинять сценарий номер два в личной неприязни. Я открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что он, к сожалению, прав. Сценарий номер два уже вызывал у меня сложные чувства. — Но я не могу просто взять и перестать думать, — призналась я. — Оно само думается. — Значит, будем отвлекать. — Чем? Саша посмотрел на меня так, будто собирался объявить государственную программу. — Фильм. Тонна сладостей. И больше ни о чём не думать. Я моргнула. — Ты? — Что я? — Ты хочешь смотреть фильм, есть сладости и не думать? — Да. — Александр Воропаев? — Временно Екатерина Пушкарёва, если ты забыла. — Не забыла. Просто не ожидала, что в этой версии есть режим «плед и конфеты». — Во мне много скрытых функций. — Например? — Я умею выбирать кино, не читать рабочую почту целых два часа и есть шоколад без чувства вины. Я прищурилась. — Последнее точно не про тебя. — Сейчас у меня твоё тело, а оно, как выяснилось, прекрасно понимает сладкое. Особенно в твои критические дни. — Моё тело ещё прекрасно понимает нормальный ужин. — Пирожки были. — Пирожки были давно. — Тогда сделаем так: чай, сладости, фильм. Это почти ужин, только честнее. — Это не ужин, это гастрономическое преступление. — Отлично. Сегодня я устал быть законопослушным. Он направился к шкафчику, где у меня за последние дни образовался маленький стратегический запас сладкого. Точнее, раньше это был скромный запас на случай плохого настроения. После обмена телами Саша обнаружил его в первый же день и назвал «тревожным чемоданчиком Пушкарёвой». — Не трогай всё сразу, — предупредила я. Он открыл дверцу. — Поздно. — Саша. — Тут печенье. — Оно к чаю. — Мы пьём чай. — Тут шоколад! — Он к фильму. — Тут мармелад. — Он для моральной поддержки. — Тут конфеты, которые Коля принёс маме, а мама через него передала мне. Саша замер. Я тоже. На секунду стало тихо. Потом он аккуратно достал именно эти конфеты и поставил их на стол отдельно. — Эти не будем, — сказал он уже мягче. Я посмотрела на коробку. Простую, с немного помятой крышкой. Мама всегда покупала такие «к чаю», когда хотела сделать вид, что ничего особенного не происходит. — Нет, — сказала я после паузы. — Будем. Саша поднял на меня глаза. — Уверена? Я кивнула. — Если мама передала, значит, для меня. А я хочу есть конфеты от мамы и смотреть кино, как будто у меня нормальная жизнь. Он ничего не сказал. Просто поставил коробку ближе ко мне. И почему-то от этого у меня опять защипало глаза. — Только если ты сейчас скажешь что-нибудь трогательное, я передумаю и заставлю тебя читать доклад с выражением, — предупредила я. — Молчу. — Вот и отлично. Через десять минут кухня перестала напоминать штаб кризисного управления и стала похожа на берлогу двух людей, которые проиграли битву с усталостью, но выиграли доступ к сахару. На столе стояли две кружки чая, тарелка с печеньем, шоколад, мармелад, коробка маминых конфет и почему-то сыр. — Сыр зачем? — спросила я. — Для баланса. — Между чем и чем? — Между «мы взрослые ответственные люди» и «мы сейчас сожрём всё сладкое в квартире». Я посмотрела на сыр. — Слабая попытка. — Но попытка. Мы перебрались в гостиную. Саша притащил плед, подушки и устроился на диване так, будто всю жизнь только этим и занимался. В моём теле он выглядел почти уютно — если забыть, что этим уютом управлял Александр Воропаев. Я стояла рядом с тарелкой сладостей и всё ещё пыталась мысленно вернуться к папке. — Катя, — сказал он, не глядя на меня, — если ты сейчас начнёшь повторять ключевые цифры, я выключу свет и спрячу карточки. — Я просто думаю. — Вот именно это мы сегодня отменили. — Нельзя отменить мышление. — Можно притвориться. — У тебя богатый опыт? — Колоссальный. Я много лет общаюсь с чиновниками. Я прыснула. — Это было зло. — Это было наблюдение. Я села рядом, поставила тарелку на столик и осторожно укрылась краем пледа. Саша тут же потянул плед на себя. — Эй. — Мне холодно. — Это моё тело, ему всегда холодно, если сидеть без нормальных носков. — Тогда где нормальные носки? — В верхнем ящике. — Поздно. Теперь я страдаю. — Драматургия уровня Малиновского. — Не оскорбляй меня. Я закатила глаза, встала, принесла носки и бросила ему. Он поймал их с видом победителя. — Спасибо. — Пожалуйста. Только не растягивай. — Катя, я управляю твоей жизнью, министерской почтой и частично кризисом Зималетто. Носки я как-нибудь надену. — Вот именно поэтому я волнуюсь. Пока он надевал носки, я включила телевизор и открыла список фильмов. — Что смотрим? — Что-нибудь, где никто не обсуждает бюджеты, кредиты, правки, заседания и кассовые разрывы. — Мелодраму? Саша посмотрел на меня с ужасом. — Нет. — Комедию? — Лучше. — Детектив? — Только если убийца не бухгалтер. — Фантастику? Он задумался. — Там могут быть обмены телами. Мы оба замолчали. Потом одновременно сказали: — Нет!!! Я выбрала старую комедию, которую видела уже раз пять. Там никто не спасал компании, не выступал перед сенаторами и не притворялся другим человеком по мистическим причинам. Там люди просто попадали в нелепые ситуации, ругались, мирились и падали в фонтаны. Идеально. Первые десять минут я всё равно сидела напряжённо. Смотрела на экран, но видела перед глазами зал заседаний. Микрофон. Табличку «Воропаев А. Ю.». Стопку документов. Чужие взгляды. Потом Саша молча положил мне в руку конфету. Я посмотрела на неё. — Это метод отвлечения? — Это приказ. — Сладкий приказ? — Один из лучших. Я развернула фантик и съела конфету. Ореховая. Мамина любимая. Сердце болезненно сжалось, но уже не так остро. Будто рядом с болью появилась маленькая тёплая точка. — Вкусно? — спросил Саша. — Да. — Тогда ешь ещё. — Ты меня откармливаешь? — Твоё тело сейчас у меня, если ты забыла. Я откармливаю себя. — Очень странная логика. — У нас очень странная жизнь. С этим было трудно спорить. Фильм оказался действительно смешным. Сначала я просто улыбалась. Потом фыркнула. Потом не выдержала и рассмеялась, когда главный герой, пытаясь произвести впечатление, перепутал двери и вышел в кладовку вместо зала. Саша посмотрел на меня с довольным видом. — Вот. Человек вернулся из Совета Федерации в реальность. — Я ещё туда не ходила. — Тем более рано страдать. — Я страдаю заранее, чтобы потом не отвлекаться. — Рациональный подход. — Спасибо. Он взял кусочек шоколада и задумчиво сказал: — Знаешь, если бы мне кто-то месяц назад сказал, что я буду сидеть вечером в теле Кати Пушкарёвой, в её носках, под пледом, есть мармелад и смотреть комедию, я бы вызвал врачу врача. — А если бы мне кто-то сказал, что я буду в теле Александра Воропаева готовиться к выступлению в Совете Федерации, я бы просто легла на пол. — Почему на пол? — Там устойчивее. Он рассмеялся. Я посмотрела на него и вдруг поймала себя на том, что мне хорошо. Не спокойно — до спокойствия было ещё далеко. Не беззаботно — слишком много всего висело над нами. Но хорошо. От того, что папка осталась на кухне. От того, что чай горячий. От того, что рядом сидит человек, который только что заставлял меня репетировать ответы на каверзные вопросы, а теперь спорит со мной за последний мармелад. — Это мой, — сказала я, заметив, как он потянулся к красному кусочку. — С чего это? — Я его видела первой. — Детский сад. — Отдай мармелад. — Пушкарёва, ты сейчас в моём теле. Использовать физическое преимущество ради мармелада очень низко. — Я только учусь у лучших. Он прищурился. — Ты меня шантажируешь? — Нет. Устанавливаю границы. Саша на секунду замер, потом торжественно положил мармелад мне на ладонь. — Не могу спорить с прогрессом. Я победно съела его. — Вкус победы? — Вкус красителя и самоуважения. — Прекрасно. Где-то на середине фильма я всё-таки расслабилась окончательно. Плед накрыл нас обоих, плечи касались друг друга. Это должно было быть неловко, но не было. Может быть, потому что после всего — после поцелуев, разговоров, признаний, министерской почты и Жданова, которого Саша не переваривал на энергетическом уровне, — простое сидение рядом казалось почти невинным. Саша чуть сдвинулся, устраиваясь удобнее, и его голова почти легла мне на плечо. На его собственное плечо. Я посмотрела вниз. — Удобно? — Очень. — Ты сейчас пользуешься своим же телом как подушкой. — Наконец-то от него практическая польза. — Саша! — Что? — Фильм смотри. — Смотрю. Но он не смотрел. Я чувствовала. И сама тоже уже почти не следила за сюжетом. Я думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно я бы не поверила, что смогу сидеть рядом с Александром Воропаевым и чувствовать не страх, не раздражение, не желание срочно стать незаметной, а тёплую, немного тревожную нежность. Я всё ещё боялась. Но уже не хотела убежать. — Катя, — тихо сказал он. — М-м? — Ты опять думаешь. — Немножко. — О чём? — О том, что завтра ты снова будешь мучить меня докладом. — Буду. — И задавать ужасные вопросы. — Обязательно. — И заставлять говорить без «мне кажется». — Безжалостно. Я вздохнула. — Тогда сегодня я имею право на ещё одну конфету. Саша протянул мне коробку. — Сегодня ты имеешь право на две. Я взяла одну и положила вторую ему на ладонь. — Тогда ты тоже. Он посмотрел на конфету, потом на меня. — Это что, забота? — Это распределение ресурсов. — Финансист. — Учусь у обстоятельств. Он улыбнулся, и мы снова уставились в экран. За окном темнело. На кухне ждала папка с докладом, стикерами и розовой надписью «Дыши. Ты всё знаешь». Впереди были репетиции, заседание, Зималетто, Никамода, родители, Жданов, Малиновский и ещё тысяча вопросов без ответов. Но сейчас был фильм. Плед. Сладости. И Саша рядом. А больше, как он и обещал, мы ни о чём не думали. Фильм шёл уже где-то фоном. Я честно пыталась следить за сюжетом, но герои на экране всё больше превращались в цветные пятна, которые бегали, что-то кричали и падали в фонтаны. Плед был тёплый, чай давно остыл, сладости почти закончились, а рядом сидел Саша. Неважно при каком обстоятельстве, просто как будто бы с каждым днём это почему-то становилось не привычнее, а опаснее. Он устроился совсем близко, почти боком, и в какой-то момент, даже не глядя на меня, положил руку мне на торс. На торс Александра Воропаева. То есть формально — на свой. Но ощущала это я. Ладонь легла легко, почти лениво, поверх футболки. Без намёка на что-то откровенное. Просто жест человека, которому удобно. Который рядом. Который не думает, что одно прикосновение может превратить весь мой внутренний мир в финансовый отчёт после пожара. Я замерла. Саша, кажется, сначала ничего не заметил. Продолжал смотреть в экран, даже хмыкнул в каком-то месте. А я сидела и отчаянно пыталась вести себя нормально. Нормально!!! Очень смешное слово для женщины в мужском теле, на которой лежит рука мужчины в её собственном теле. Господи. Я глубоко вдохнула. Ошибка. Потому что от этого его ладонь чуть заметнее сдвинулась вместе с движением моей грудной клетки. И где-то ниже живота тело Александра решило, что момент, видимо, романтический, совершенно без согласования с моей моральной комиссией. Я зажмурилась. Нет. Только не снова. Я попыталась незаметно поменять позу, подтянуть плед повыше, сесть как-то так, чтобы ничего не было видно. Но, конечно, чем сильнее я старалась выглядеть непринуждённо, тем больше походила на человека, который пытается обезвредить бомбу под диваном. Саша наконец повернул голову. — Пушкарёва? — Что? — слишком быстро спросила я. — Ты почему так сидишь? — Как? — Как будто тебя поймали на хищении государственного имущества. — Нормально я сижу. Он прищурился. Мои глаза, когда ими прищуривался Саша, становились просто преступно проницательными. — Катя. — Смотри фильм. — Я смотрю. — Вот и смотри. Он медленно опустил взгляд. Я поняла, что всё. Конец. Всё отменяется, потому что докладчик умер от стыда на диване. Саша задержал взгляд буквально на секунду, потом поднял глаза обратно. В уголках его губ появилась та самая улыбка. Та самая, Воропаевская... Наглая, довольная и абсолютно невыносимая. — Ооооо… — Не смей, — прошипела я. — Я ещё ничего не сказал. — Вот и продолжай. — Просто хочу отметить, что моё тело, как всегда, демонстрирует прекрасную реактивность. Я схватила подушку и ударила его по плечу. — Александр! Он рассмеялся, прикрываясь рукой. — Что? Я говорю строго с научной точки зрения. — Не надо никаких точек зрения! — Катя, это нормальная физиология. — Для тебя, может, и нормальная! А для меня это катастрофа с локализацией в штанах! Саша закашлялся от смеха. — Прости. Прости, я не должен смеяться. — Но смеёшься! — Потому что ты сказала «катастрофа с локализацией в штанах». Это сильнее меня. Я уткнулась лицом в ладони. — Я ненавижу это тело. — Эй, — возмутился он. — Вообще-то оно слышит. — Оно меня не слушается. — Оно никого особо не слушается. Я годами с ним договариваюсь. Я медленно подняла голову и посмотрела на него. — Ты сейчас пытаешься меня утешить или окончательно добить? — Пока выбираю стратегию. — Выбери молчание. — Нецелесообразно. — Саша! Он всё ещё улыбался, но смех постепенно ушёл. Рука, которая лежала на моём торсе, осторожно приподнялась. — Убрать? Вопрос был простой. Спокойный. И от этого стало ещё хуже, потому что я вдруг поняла: если скажу «да», он уберёт. Сразу. Без шуток. Без обиды. Без попытки продавить. А я… Я не была уверена, что хочу. Плед казался слишком тёплым. Воздух — слишком густым. Фильм — совершенно бессмысленным. Саша смотрел на меня внимательно, всё ещё с лёгкой улыбкой, но уже без насмешки. — Я не знаю, — честно сказала я. Он кивнул. — Тогда не буду двигаться. — Это тоже не помогает. — Что именно? — То, что ты такой… спокойный. — Поверь, это внешнее. Я удивлённо посмотрела на него. Саша чуть усмехнулся, но уже мягче. — Катя, ты думаешь, мне легко? Я сижу рядом с тобой. И мы не совсем нормальные… У меня в голове этого абсурда столько, что его можно направить в Совет Федерации вместо доклада. Но мне всё равно хочется быть ближе. И я очень стараюсь не делать ничего, от чего ты почувствуешь себя загнанной в угол. У меня внутри всё сжалось. Я опустила взгляд на его руку, зависшую в воздухе. — Можешь оставить, — тихо сказала я. Он не сразу положил ладонь обратно. Сначала посмотрел на меня, будто проверяя, не передумала ли я. Потом осторожно коснулся снова. Теперь я уже ждала этого прикосновения. И всё равно вздрогнула. — Так лучше? — спросил он. Я нервно рассмеялась. — С точки зрения моральной устойчивости естественно нет. — А с точки зрения остальных показателей? — Не задавай мне каверзные вопросы вне репетиции. — Извини, профессиональная деформация. Мы оба замолчали. На экране кто-то снова упал. Кажется, в этот раз не в фонтан, а в торт. Я не была уверена. Вся моя способность воспринимать кино закончилась на том, что ладонь Саши лежала у меня на груди — точнее, на его груди, но сейчас это уже не имело никакого значения. Я попыталась дышать ровнее. Получалось плохо. Саша заметил. — Пушкарёва, ты сейчас так сосредоточенно дышишь, будто выполняешь мою служебную инструкцию со стикера. — Я ничего не знаю! — Неправда. — Саша. — Что? — Если ты сейчас снова пошутишь, я тебя укушу. Он медленно улыбнулся. — Видишь? Педагогический метод работает. Я повернулась к нему, возмущённая до глубины души. — Ты невозможный. — Зато ты уже не прячешься. Это прозвучало тихо. И как-то сразу сняло с момента лишнюю неловкость. Я перестала тянуть плед к подбородку, перестала пытаться выглядеть человеком, у которого всё под контролем, и просто сидела рядом. С этим стыдом. С этой странной нежностью. С этим телом, которое реагировало быстрее, чем я успевала подумать. — Мне всё ещё ужасно неловко, — призналась я. — Знаю. — Правда? — Катя, я сейчас живу в твоём теле третью неделю. Поверь, неловкость стала моей соседкой по комнате. Я тихо засмеялась. — Бедный Александр Юрьевич. — Не начинай. Я героически переношу женскую биологию, колготки, Жданова и твою привычку извиняться перед мебелью, когда задеваешь её бедром. — Я не извиняюсь перед мебелью. — Извиняешься. Вчера сказала стулу «простите». — Он неожиданно оказался на пути. — Стул? — Да. — Ужасно коварный предмет. Я снова рассмеялась, уже легче. И, кажется, именно это ему и было нужно: не довести меня до большего смущения, а вытащить из паники. Превратить катастрофу в штанах в просто физиологию. В неловкий, смешной, живой момент между нами. Саша чуть сдвинулся ближе. — Скажи, если станет слишком. Я кивнула. — Скажу. — Обещаешь? — Обещаю. Он снова посмотрел на экран, будто действительно собирался досматривать фильм. А я — нет. Я смотрела на него. На своё лицо в полумраке комнаты. На линию скулы, которую знала с детства по зеркалу, но теперь почему-то видела совсем иначе. На ресницы, которые казались слишком мягкими для его характера. На губы, которые недавно говорили мне такие вещи, после которых внутри всё менялось местами ещё сильнее, чем наши тела. — Саша, — сказала я тихо. — М? — Ты специально шутишь, когда мне страшно? Он не повернул головы, но уголок губ дрогнул. — Иногда. — Почему? — Потому что если ты смеёшься, ты дышишь. Я замолчала. Потом осторожно накрыла его руку своей. Большой ладонью Александра. Его ладонь под моей была меньше, тоньше, но пальцы тут же переплелись с моими уверенно, без сомнений. И мне снова стало тесно в этом теле — но уже не только физически. Стало тесно от чувств, которые я слишком долго пыталась раскладывать по папкам, подписывать цветными стикерами и контролировать, как доклад. А они не хотели контролироваться. Они просто были. Саша повернул голову и посмотрел на меня. — Фильм? — спросил он. Я глянула на экран, где герои уже зачем-то бежали по улице с воздушными шарами. — Я потеряла сюжет. — Честно говоря, я тоже. Саша первым отвёл взгляд. Не резко — скорее так, будто понял: ещё немного, и мы оба окончательно забудем не только сюжет фильма, но и собственные имена, должности и причины, по которым вообще сидим на диване под пледом. Он посмотрел на наши переплетённые пальцы, потом на плед, потом куда-то в сторону кухни, где лежала папка с докладом. — Так, — сказал он деловым тоном. — Фиксируем проблему. Я напряглась. — Какую ещё проблему? Он выразительно посмотрел вниз, потом снова на меня. — Текущая ситуация вышла за рамки плановых показателей. Я застонала и закрыла лицо свободной рукой. — Саша. — Что? Я стараюсь говорить на понятном тебе языке. У нас наблюдается превышение физиологического лимита при недостаточной нормативной базе. Проще говоря, Екатерина Валерьевна, поздравляю, у Вас стояк! С боевым крещением! — Прекрати немедленно. — Не могу. Это защитная реакция. — От чего? — От того, что если я не буду шутить, то начну думать. А мы сегодня официально не думаем. Я выглянула сквозь пальцы. Он сидел рядом, всё ещё держа мою руку, и старательно сохранял серьёзное лицо. Получалось плохо. Уголки губ предательски дрожали. — У тебя есть рекомендации, Александр Юрьевич? — спросила я с максимально ядовитой вежливостью. — Как у специалиста по управлению стоячими кризисами. — Конечно. Он тут же выпрямился, будто собрался выступать перед комитетом. — Первый вариант: срочно переключить внимание на что-нибудь отвратительное. — Например? — Представить Малиновского, который объясняет представительские расходы. Я скривилась. — Фу. — Видишь? Уже работает. — Не настолько. — Тогда вариант два: вспомнить выражение лица Жданова, когда ему говорят слово «аудит». Я невольно фыркнула. — Это скорее смешно. — Смешное тоже помогает. — Тоже не настолько. — Вариант три: прочитать вслух три страницы министерского доклада. — Саша, это не снимет напряжение, это убьёт во мне желание жить. — Побочные эффекты возможны. Я попыталась отодвинуться, но он осторожно удержал мою руку — не силой, а скорее вопросом. Я не стала вырываться. — Ещё варианты? — спросила я. — Математика. — Что? — Делить в уме большие числа. Например, взять сумму ужинов Малиновского и разделить на средний чек нормального человека. — Я сейчас снова разозлюсь. — Злость отлично конкурирует с неловкостью. — Ты невозможен. — Это уже установлено. Он на секунду задумался, потом добавил: — Можно ещё встать и пройтись. — По квартире? — Да. Желательно не так, будто ты идёшь увольнять правительство. — В твоём теле это сложно. — Тогда можно приседать. Я уставилась на него. — Что? — Физическая нагрузка перенаправляет кровообращение. — Ты предлагаешь мне приседать в такой ситуации? — С научной точки зрения да. — А с человеческой? — С человеческой я понимаю, что за это можно получить подушкой. Я молча взяла подушку. — Принял, — сказал он быстро. — Приседания вычёркиваем. Я всё-таки слегка ударила его по плечу. Он рассмеялся, но потом улыбка стала мягче. Саша чуть наклонил голову, внимательно меня рассматривая. — Катя, если серьёзно… От этих слов у меня снова всё внутри сжалось. Но уже не от стыда — от ожидания. — Да? — Это нормально. Я отвела взгляд. — Для тебя, может быть. — Для любого человека. Тело реагирует на близость. На прикосновения. На эмоции. На то, что рядом человек, который нравится. Я молчала. Он говорил спокойно, без насмешки. И от этого становилось легче. Не совсем, но легче. — В этом нет ничего постыдного, — продолжил он. — Особенно в нашей ситуации, которая сама по себе настолько абсурдна, что физиология на её фоне почти скучная. Я невольно улыбнулась. — Почти скучная? — Ну хорошо, не скучная. Но точно не повод проваливаться сквозь диван. — Я не проваливаюсь. — Мысленно уже выкопала тоннель. — Возможно. Он осторожно отпустил мою руку и убрал ладонь с моего торса. Сделал это спокойно, без обиды, без резкости. Просто дал мне пространство. И от этого мне стало одновременно легче и почему-то немного жаль. — Смотри, — сказал он уже более практично. — Если хочешь быстро снять напряжение, есть нормальные способы. Встать, пройтись, умыться холодной водой, переключиться на что-то бытовое. Чайник помыть, например. — Романтика умерла на предложении помыть чайник… — Романтика должна быть жизнеспособной в бытовых условиях. — Ты это на открытках печатай. — Подумаю. Он помолчал и добавил: — А самый простой вариант, это прохладный душ. Я резко посмотрела на него. — Душ? — Да. Не ледяной подвиг во имя государства, а просто прохладный душ. Помогает телу переключиться. И голове тоже. — Ты так спокойно это говоришь. — Потому что это правда работает. — Проверено? Он посмотрел на меня с таким выражением, что я тут же подняла руку. — Всё. Не отвечай. Я сама виновата, что спросила. Саша усмехнулся. — Я хотел сказать: проверено жизнью. — Конечно. — Пушкарёва. — Что? — Я не предлагаю тебе ничего страшного. Просто душ. Пять минут. Потом тёплая пижама, чай и фильм без пледа, если плед признан провоцирующим фактором. Я посмотрела на плед. Плед выглядел совершенно невинно. Предатель! — Плед ни в чём не виноват, — сказала я. — Плед был соучастником. — Это обвинение без доказательств. — Доказательства частично скрыты штанами. — Саша! Он снова рассмеялся, но тут же поднял руки. — Всё, всё. Последняя шутка. — Не верю. — Правильно делаешь. Но я постараюсь. Я встала с дивана, стараясь держаться с достоинством. В теле Александра это обычно получалось само собой, но сейчас достоинство мешало мне примерно так же, как слишком длинный шарф в дверях. Саша тоже поднялся, но остался на месте. — Ты куда? — спросил он. — В душ, — сказала я с вызовом. — Раз уж экспертная комиссия рекомендовала. — Отлично. — Только без комментариев. — Ни одного. Я сделала два шага, потом обернулась. Он стоял у дивана в пижаме и с моим лицом, но улыбался так тепло, что вся моя решимость едва не дала трещину. — И не думай ничего такого, — предупредила я. — Мы же сегодня не думаем. — Вот именно. — Катя. — Что? Он чуть мягче посмотрел на меня. — Если станет неловко… просто дыши. Ты всё знаешь. Я закатила глаза, но улыбнулась. — Ненавижу этот стикер. — Нет. — Что нет? — Не ненавидишь. Я не стала спорить. Потому что он снова был прав. Я ушла в ванную, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце всё ещё колотилось. Тело всё ещё жило своей непредсказуемой мужской жизнью. В голове всё ещё звучал его голос — спокойный, насмешливый, бережный. Прохладный душ действительно показался отличной идеей. Мне нужно было хотя бы на пять минут вернуть себе способность думать. И, желательно, не о Сашиной руке на моей груди. То есть на его груди. Господи. Ситуация просто сюр… Из душа я вышла через десять минут. Не пять, как обещала сама себе, потому что первые три минуты я просто стояла под водой и пыталась договориться с телом Александра Воропаева. Тело было крепкое, упрямое и явно привыкло жить по принципу: «сначала реагируем, потом разбираемся». В общем, очень в духе владельца. Прохладная вода действительно помогла. В голове стало чуть яснее, дыхание выровнялось, а мысли перестали бегать кругами вокруг Сашиной ладони на моём… на его… Господи, я решила больше не уточнять. Я надела чистую футболку и домашние штаны, которые Саша выдал мне ещё в первую неделю со словами: «Моё тело не должно страдать в твоих цветочках». Цветочков у меня, между прочим, не было. Почти. Когда я вернулась в гостиную, то остановилась на пороге. Саша уже расстелил диван. Аккуратно. С подушками, одеялом, пледом, который, видимо, был официально реабилитирован после обвинений в соучастии. На столике стояла новая кружка чая. Рядом — тарелка с двумя оставшимися конфетами. А сам Саша лежал с краю, в моём теле, в моих носках и с книгой в руках. Я прищурилась. — Что происходит? Он поднял взгляд от книги. — Вечерняя культурная программа. — Ты лежишь на диване. — Наблюдательно. — На моём диване. — В твоём теле. Всё логично. — С книгой. — Не поверишь, это иногда делают для чтения. Я подошла ближе и увидела обложку. — Пушкин? — Именно. — Александр Сергеевич? — Нет, сосед с третьего этажа. Конечно, Александр Сергеевич. Я скрестила руки на груди. Это движение в теле Саши выглядело внушительно. По крайней мере, мне так казалось. Саша, правда, совершенно не испугался. — И зачем тебе Пушкин? Он похлопал ладонью по месту рядом с собой. — Ложись скорее. Буду отвлекать тебя чтением Пушкина. Я моргнула. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Отвлекать меня Пушкиным? — Да. Проверенная классика. Если не поможет, перейдём к Лермонтову. Там мрачнее, зато после «Выхожу один я на дорогу» любые заседания Совета Федерации покажутся светским развлечением. Я не выдержала и рассмеялась. — Ты невозможный. — Это уже стало почти ласковым обращением. — Не обольщайся. — Поздно. Он снова похлопал по дивану. — Иди. Я специально занял край, чтобы ты не делала вид, что тебе негде лечь. Я застыла. Всё снова стало чуть сложнее. Диван был расстелен для нас обоих. И это не было чем-то неприличным — за эти недели мы уже как только не устраивались в квартире, потому что вынужденный совместный быт оставлял мало места для церемоний. Но после поцелуев. После разговора. После его руки. После моего душа, который вообще-то должен был вернуть мне здравомыслие, а не поставить меня перед новым испытанием с одеялом и Пушкиным… Я осторожно спросила: — А ты где спать собираешься? Саша посмотрел на меня поверх книги. — Здесь. — Здесь? — Катя, диван большой. — Диван обычный. — Для твоего тела обычный. Для моего, которое сейчас у тебя, возможно, немного тесноват. Я замялась. Он сразу стал серьёзнее. — Если тебе некомфортно, я уйду в спальню. И опять. Вот это его спокойное «если тебе некомфортно». Без давления. Без обиды. Без попытки сделать вид, что я странная. От этого защищаться было невозможно. — Нет, — сказала я тише. — Не надо в спальню. — Уверена? Я кивнула. — Да. Просто не смей читать мне что-нибудь трагическое. — А я уже выбрал. — Что? Он раскрыл книгу, торжественно откашлялся и прочитал: — «Я помню чудное мгновенье…» Я тут же подняла руку. — Нет. — Почему? — Потому что это слишком. — Слишком красиво? — Слишком опасно. Саша улыбнулся. — Хорошо. Тогда можно что-нибудь менее романтическое. Например, «У лукоморья дуб зелёный…» — Это я выдержу. — Отлично. Детский уровень тревожности. — Ты сейчас оскорбил меня или успокоил? — Многофункциональная реплика. Я подошла к дивану, села на край и осторожно легла рядом. В теле Александра это оказалось странно неловко. Обычно я занимала меньше места. Привыкла поджиматься, сжиматься, уступать пространство. А тут плечи, руки, длинные ноги — всё будто требовало отдельного разрешения на размещение. Саша заметил мои попытки сложиться пополам. — Катя. — Что? — Ты не чемодан. Не надо пытаться уместиться в ручную кладь. — Мне кажется, я занимаю слишком много места. — Это моё тело занимает своё обычное количество места. Расслабься. — Легко сказать. Он отложил книгу на грудь и посмотрел на меня. — Пушкарёва, диван расстелен для двоих. Если ты займёшь половину, то мир не рухнет. — А если больше половины? — Тогда я предъявлю претензию в установленном порядке. — С печатью? — С устным предупреждением и взысканием одной конфеты. Я посмотрела на тарелку. — Конфеты неприкосновенны. — Тогда соблюдай границы дивана. Я всё-таки устроилась удобнее. Одеяло легло на плечи, подушка оказалась неожиданно мягкой, а Саша рядом — неожиданно спокойным. Он снова взял книгу. — Готова? — К Пушкину да. К жизни нет. — Начнём с Пушкина. Он раскрыл страницу и начал читать: — У лукоморья дуб зелёный; Златая цепь на дубе том… Я слушала. И сначала мне было смешно. Потому что Александр, человек, который мог одним письмом испортить настроение целому департаменту, лежал рядом в моём теле и читал мне сказочное вступление из «Руслана и Людмилы». Моим голосом. С серьёзной интонацией, будто это был не Пушкин, а доклад на имя президента. — И днём и ночью кот учёный Всё ходит по цепи кругом… — Это про меня, — пробормотала я. Саша остановился. — Почему? — Потому что я тоже хожу кругом. Вокруг доклада. — Тогда я кот учёный. — Ты скорее дуб. — Почему? — Потому что упрямый. Он хмыкнул. — А цепь? — Министерская почта. — Мрачно, но точно. Он продолжил читать. Постепенно смешное стало тёплым. Голос у него был мой, но ритм — его. Он читал не театрально, без лишней сладости. Просто ровно, с чуть заметной улыбкой в некоторых местах. И почему-то от этого строки, которые я знала почти с детства, звучали по-новому. Я закрыла глаза. Перед ними ещё мелькали таблицы, стикеры, лицо Жданова, папина упрямая тень в дверях комнаты, мамины конфеты. Но всё это отступало. Не исчезало, нет. Просто становилось тише. Саша дочитал до знакомого: — Там русский дух… там Русью пахнет! Я не открывая глаз сказала: — У нас тут больше чаем и шоколадом пахнет. — И стрессом. — Стрессом особенно. — Тогда читаю дальше в лечебных целях. — У тебя лицензия есть? — У меня есть Пушкин. Это сильнее лицензии. Я улыбнулась. Он перевернул страницу. — Хочешь всё-таки «Я помню чудное мгновенье»? Я открыла один глаз. — Ты проверяешь, насколько душ помог? — Да. — Не настолько. — Понял. Тогда безопаснее сказки. Он продолжил читать, а я лежала рядом и постепенно переставала держать оборону. Это было удивительно: весь день Саша толкал меня вперёд, спорил, заставлял отвечать жёстче, не давал сбежать от доклада и собственного страха. А сейчас просто лежал рядом и читал, будто тоже понимал: иногда человеку нужно не «соберись», а «я побуду рядом, пока тебя отпускает». Я повернула голову и посмотрела на него. Он заметил. — Что? — Ничего. — У тебя лицо «ничего» обычно означает минимум три абзаца внутреннего монолога. — Просто думаю. — Мы сегодня это отменили. — Я помню. — Тогда слушай. — Слушаю. Он снова опустил взгляд в книгу, но через секунду добавил: — И не бойся. Я не полезу к тебе под одеяло. Если не продолжишь быть такой скованной. Я поперхнулась воздухом. — Саша! — Что? Предупреждаю для снижения тревожности. — Ты невыносим. — Зато честен. — После такой фразы тревожность не снижается, а оформляет прописку. Он усмехнулся. — Хорошо. Формулирую иначе: ты в безопасности. Я замолчала. Вот это было уже не смешно. И не потому, что стало страшно. Наоборот. От этих трёх слов внутри что-то размякло. Я лежала рядом с ним, под одним одеялом, после самого странного дня в своей жизни — хотя за последние три недели таких дней было уже слишком много, — и вдруг действительно почувствовала себя в безопасности. Не потому, что всё стало просто. Он не давил. Не требовал от меня немедленно стать смелой, влюблённой, уверенной или готовой к будущему. Он просто был рядом. — Спасибо, — сказала я тихо. Саша не сразу ответил. Потом очень спокойно произнёс: — Пожалуйста, Катя. И снова начал читать. Я слушала его голос и думала, что, возможно, завтра снова будет страшно. Будут карточки, вопросы, доклад, стикеры и репетиция взгляда «Воропаев недоволен качеством аргументации». Но сейчас был вечер. И возбуждение по-прежнему начинало нарастать от интимности момента. Да что ж ты будешь делать… Саша остановился на середине строки. Сначала я подумала, что он просто потерял место в книге. Такое случалось: Пушкин, конечно, великий, но даже Александр Сергеевич был бессилен против нашей усталости, обмена телами и общего нервного истощения. Но Саша не искал строку. Он смотрел на меня. Внимательно. Слишком внимательно. — Что? — спросила я, стараясь звучать спокойно. Получилось, кажется, как у человека, который только что съел все улики и пытается убедить следователя, что это был ужин. Саша медленно закрыл книгу. — Катя. — Что «Катя»? — Душ не помог. Я мгновенно натянула одеяло выше. — Помог. — Нет. — Ты откуда знаешь? Он чуть приподнял бровь. — У тебя дыхание сбивается. — Это потому что ты читаешь Пушкина с интонацией докладчика Сталина. — И щёки красные. Я отвернулась. — В твоём теле, между прочим, щёки тоже умеют краснеть. Что за несовершенная система. — В целом система хорошая, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Просто сейчас немного перегружена. — Не надо говорить обо мне как о министерском сервере. — Тогда скажу по-человечески. Он отложил книгу на столик, повернулся ко мне и стал совсем серьёзным. — Ты всё ещё напряжена. Я молчала. Потому что отрицать было бессмысленно. Прохладный душ правда помог телу прийти в себя. На какое-то время. Но потом был диван, одеяло, его голос, его близость, его спокойное «ты в безопасности». И оказалось, что иногда именно безопасность пугает сильнее всего. Потому что в ней можно расслабиться. А если расслабиться, становится слишком ясно, чего ты хочешь. — Катя, — тихо сказал он. — Я могу помочь. Я резко посмотрела на него. — Что? Он не улыбался. Не шутил. И от этого у меня внутри всё перевернулось. — Снять напряжение, — сказал Саша так спокойно, будто предлагал ещё чаю. — Если ты хочешь. Я вскочила бы, если бы не одеяло и не то, что тело Александра в положении лёжа оказалось не таким манёвренным, как мне хотелось. — Нет. То есть… нет, Саша, это… это слишком. Он сразу кивнул. — Хорошо. И всё. Никакого давления. Никаких «почему». Никаких попыток уговорить. Он просто принял мой отказ так легко, что мне стало ещё труднее. Я сжала край одеяла. — Я не потому что не хочу, — вырвалось у меня. Саша замер. Я тоже. Вот теперь можно было смело бить себя папкой по голове. — То есть… я не это имела в виду. — Катя. — Нет, подожди. Я просто… — Я закрыла глаза. — Господи, как же это всё неправильно. — Неправильно делать что-то без желания и согласия, — сказал он. — Всё остальное сложнее, но не обязательно неправильно. Я открыла глаза. Он лежал рядом, в моём теле, но смотрел на меня совершенно по-своему: прямо, внимательно, без насмешки. — Это твоё тело, — сказала я тихо. — Сейчас ты в нём. — Но оно твоё. — Да. Поэтому я и говорю с тобой. А не делаю вид, что ситуация простая. Он помолчал и добавил: — Мне важно, чтобы ты понимала: я ничего не сделаю, если ты не скажешь «да». И если скажешь «да», ты всё равно можешь передумать в любой момент. Через секунду. Через минуту. Когда угодно. Я почувствовала, как от этих слов напряжение стало другим. Не исчезло. Но перестало быть паникой. — А если потом будет стыдно? — спросила я. — Тогда я буду рядом и напомню, что стыд плохой советчик. — Ты всегда такой уверенный? — Нет. Сейчас я тоже волнуюсь. Я посмотрела на него с удивлением. — Правда? — Катя, я лежу рядом с женщиной, которая мне нравится, в её теле, и предлагаю ей помощь, находясь при этом в ситуации, которую нормальным языком вообще не описать. Конечно, я волнуюсь. Я невольно фыркнула. — Очень успокаивает. — Я стараюсь быть честным, а не героическим. Я снова опустила взгляд. Отказаться было бы проще. Спрятаться в стыде, закрыться, сказать, что завтра репетиция доклада, что нам нужно спать, что всё это абсурд и так нельзя. Я умела прятаться за разумные причины. Но рядом с Сашей всё чаще хотелось не прятаться. Он ждал. Не торопил. И именно поэтому я наконец тихо сказала: — Я боюсь. — Знаю. — Но… не хочу, чтобы ты уходил. — Я не уйду. — И если я скажу остановиться… — Я остановлюсь сразу. Я кивнула. Саша не двинулся. — Мне нужно услышать, Катя. Сердце ударило куда-то в горло. Я вдохнула. — Да. Он смотрел на меня ещё секунду, будто проверял, точно ли это моё решение, а не попытка быть удобной даже здесь. Потом осторожно протянул руку и коснулся моей щеки. — Тогда просто дыши. Я почти рассмеялась. — Опять этот стикер. — Лучший документ, который мы сегодня подготовили. — Ненавижу тебя. — Нет. — Не ненавижу, — прошептала я сама, прежде чем он успел сказать это за меня. Саша улыбнулся — мягко, совсем не победно. Он выключил светильник на столике, оставив только рассеянный свет из коридора. Комната стала тише. Фильм давно закончился, экран потемнел, за окном шумели редкие машины. Дальше всё было очень осторожно. Без спешки. Саша всё время смотрел на меня, спрашивал, слышал каждый мой вдох, каждое движение, каждую паузу. И чем бережнее он был, тем легче мне становилось отпускать стыд, который я почему-то столько лет принимала за скромность. Я не исчезала. Я оставалась собой. Его пальцы едва касались моей кожи — словно Саша боялась спугнуть, будто любое лишнее давление могло всё разрушить. Но именно в этой осторожности рождалась невероятная острота: каждый миллиметр его прикосновения отдавался во мне какой-то гулкой, звенящей волной, прокатывающейся от затылка до самых кончиков пальцев на ногах. Я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, чтобы не пропустить ни единого оттенка этого ощущения, как же было хорошо, а главное, очень хотелось стонать от удовольствия, но приходилось себя контролировать и сдерживать. А потом напряжение наконец отпустило. Не как взрыв, не как падение с обрыва. Скорее как длинный, дрожащий выдох после дня, который длился три недели. Одно движение — и всё рассыпалось. Я выдохнула, и вместе с этим выдохом из меня ушло всё лишнее, оставив только лёгкость и странное чувство свободы. Такого я не испытывала никогда: будто я сбросила тяжёлую броню, которую носила годами, и наконец-то смогла дышать полной грудью. Я лежала с закрытыми глазами и какое-то время не могла говорить. Только чувствовала, как Саша рядом поправляет одеяло, убирает волосы с моего лба — мои волосы со своего лица — и молчит так деликатно, что от этого хотелось заплакать. — Катя? — тихо спросил он. — М-м? — Ты со мной? Я открыла глаза. — Да. — Всё хорошо? Я подумала. Очень честно подумала. Потом кивнула. — Да. Кажется… да. Не просто хорошо, а очень хорошо. Он выдохнул, и только тогда я поняла, насколько он сам был напряжён. — Хорошо. Я повернула голову к нему. — Ты тоже боялся. — Конечно. — Почему? — Потому что это ты, Катя, — сказал он просто. — И я не хотел сделать ни одного неверного движения. У меня снова защипало глаза. — Саша… — Не надо сейчас ничего объяснять. — Я и не знаю, что объяснять. — Вот и отлично. Тогда не будем портить момент аналитикой. Я тихо рассмеялась. — Это ты говоришь? — Да. Сегодня исторический вечер. Я отменил аналитику, допустил сладости вместо ужина и использовал Пушкина как успокоительное. — И как провокацию. — Это недоказуемо. — Доказательства частично скрыты одеялом. Он замер. Потом рассмеялся так искренне, что я тоже не выдержала. Смех снял последние остатки неловкости. Саша снова взял книгу, открыл наугад и спросил: — Продолжать? Я повернулась к нему боком, устраиваясь удобнее. — Только не «Я помню чудное мгновенье». — Да почему? — После сегодняшнего это будет слишком самодовольно даже для тебя. — Справедливо. Он нашёл страницу, устроился рядом и начал читать что-то спокойное, ровное, почти убаюкивающее. Я слушала его голос и впервые за весь день не думала ни о докладе, ни о Совете Федерации, ни о Жданове, ни о том, что будет, когда мы вернёмся в свои тела. Я просто лежала рядом с Сашей и с неожиданным ощущением, что моё «да» наконец-то было услышано именно как «да», а не как приглашение забрать больше, чем я готова отдать.