Часть 7

POV Екатерина Тяжело привыкнуть быть в чужом теле. Даже не то чтобы в чужом, а в мужском. Здесь совершенно другая биология и физиология. Но, Александру стоит отдать должное: вынужденный совместный быт не доставляет никакого дискомфорта. Идёт уже третья неделя, как мы обменялись телами, кому сказать, никто не поверит. Коля, и то с трудом верит. Но, чтобы я делала без своего друга, Николай очень меня поддерживает, защищает перед родителями… Родители. Это моя больная тема. С того момента, как Саша поругался с ними от моего лица, папа больше не желает меня знать, а мама в конечном итоге просто согласилась с этим. Колька раз в три дня таскает пирожки, это единственное, что греет мою душу, когда я о них думаю. Зималетто? По нему тоже скучаю, но если честно, рада, что я немного отдыхаю от компании. Всё таки за почти год работы без отпуска я там выдохлась. И я рада, что вскрылась правда о кризисе в компании. Точнее, вскрылась перед Воропаевым вынужденно. Если бы это произошло при других обстоятельствах, Александр бы и мокрого места не оставил от Андрея Павловича. А так, есть возможность действовать вроде и слаженно, и вроде есть ещё один грамотный и чёткий взгляд со стороны. Ну и, Саша узнал, что между нами с Андреем что-то было, правда потом он стал рассказывать, как Жданов обсуждает меня с Малиновским. Это было… больно слышать. А с другой стороны, на что рассчитывала Катя Пушкарёва, с косичками, круглыми очками и бреккетами в «бабушкиной» одежде? На таких как я красивые и умные мужчины не смотрят. Хотя вот наш поцелуй с Воропаевым… Как будто бы какое-то помутнение сознания произошло, причём мы оба потянулись друг к другу, это было так… Не так как с Андреем. В нашем с Александром поцелуе было столько нежности, трепета, а с Андреем это больше походило на животную страсть. Ну а с другой стороны, получается ведь, что Жданов и не любил меня никогда, да не то что не любил, даже симпатии ко мне не испытывал, просто Малиновский или он сам накрутили себе, что раз я генеральный директор Никамоды, которая поглотила Зималетто, чтобы компанию по кусочкам не растаскали конкуренты и кредиторы, то обязательно брошу их и Зималетто будем моим. Но ведь мне чужое не нужно. И очень обидно, что они начали строить такие коварные планы и мысли против меня, как будто бы нельзя было прийти и прямо всё выяснить. А ещё Александр, как только оказался в моем теле, очень оперативно подсуетился и изменил мой стиль. Обновленная я нравлюсь себе больше, но эта Катя, которая сейчас… Я не смогу быть такой решительной и красноречивой как Саша. Какие-то прорывы и отстаивание границ происходит только лишь потому, что в моем теле находится Воропаев. Я не смогу такой быть, когда вернусь. — Доброе утро, Пушкаридзе, — бодро произнёс Саша. — Что-то ты подозрительно весел, болевой синдром месячных отпустил? — Мир прекрасен, Катенька, потому что да, боли нет, и ещё я не иду сегодня в твоё дурацкое Зималетто к твоему дурацкому Жданову. — Это почему это? — Потому что у меня есть законный отпуск, который ты почему-то не использовала. Жданов в курсе, я сказал, что у меня недомогание. Ну, у него был выбор, либо я убиваю его при очередном приставании ко мне, точнее, к твоему телу, либо он дает мне передышку. — Мощно… Тогда ты будешь помогать мне с твоей министерской работой. — Пушкарёва, ты в моём теле, вот и работай за меня. — он подошёл и чмокнул меня в макушку. Вообще очень странно испытывать симпатию к человеку, который находится в моём теле. Как будто бы это не совсем логично. И мысли невольно возвращаются к вчерашнему поцелую и из-за этого в штанах почему-то становится тесновато… и это, пожалуй, было самым унизительным открытием за все три недели. Я резко отодвинулась от него и уткнулась в чашку с чаем, как будто в ней можно было спрятаться целиком. — Не чмокай меня в макушку, — пробормотала я. — Почему? — невинно спросил Саша и сел напротив, подтягивая под себя ноги. Мои ноги. — Боишься, что привыкнешь? Я подняла на него глаза. Он улыбался. Моим лицом. Моими губами. Но улыбка была совершенно его — наглая, уверенная, с этой невозможной смесью насмешки и тепла. И от этого становилось ещё хуже. Потому что я всё чаще ловила себя на мысли, что отличаю его от себя. Что вижу не своё отражение, а именно Александра. В чужой оболочке, в чужом голосе, но всё равно его. — Я боюсь, что ты привыкнешь вести себя так, будто тебе всё можно, — буркнула я. — Пушкарёва, мне обычно и так всё можно. — В моём теле нет. — А в моём? Я подавилась чаем. — Что? — Ну ты же сейчас в моём теле. Я просто уточняю границы дозволенного. Он сказал это нарочито спокойно, но глаза у него блестели. Точнее, мои глаза. Господи, как же это всё ненормально. — Границы дозволенного такие: мы работаем, ищем способ вернуть всё обратно и не усложняем ситуацию. — Поздно, — мягко сказал он. Я замерла. — Что значит поздно? Саша опустил взгляд на кружку, провёл пальцем по её краю и вдруг перестал улыбаться. — Значит, что ситуация уже усложнилась. В комнате стало тихо. Даже чайник, который обычно мерзко потрескивал после кипения, словно решил не вмешиваться. Я отвела глаза первой. — Нам надо разбирать твою почту, — сказала я слишком деловито. — У тебя там три письма из министерства, два от юристов и одно от какого-то Сергея Борисовича с темой «крайне срочно!!!» с тремя восклицательными знаками. Люди, которые ставят три восклицательных знака, опасны. — Люди, которые ставят три восклицательных знака, обычно просто не умеют выражать мысли, — вздохнул Саша. — Но давай. Показывай, что там за катастрофа. Я открыла ноутбук, придвинула к нему стул, и мы сели рядом. Это тоже было странно. Работать рядом с человеком, который выглядел как я. Слышать свой голос, произносящий резкие, точные формулировки. Смотреть, как мои пальцы быстро бегают по клавиатуре, отбивая письма в таком стиле, что адресаты, наверное, сразу вспоминали о дисциплине, совести и налоговой. — Нет, так нельзя, — не выдержала я через двадцать минут. — Что опять? — Ты слишком груб. — Я эффективен. — Ты пишешь: «Ваше предложение не выдерживает критики даже при беглом чтении». Это неэффективность, это оскорбление. — Это правда. — Правду можно сказать мягче. Саша повернул ко мне голову. — Катя, твоя проблема в том, что ты всё время пытаешься сказать правду так, чтобы никто не расстроился. Но правда почти всегда кого-нибудь расстраивает. Особенно тех, кто привык жить за счёт чужого молчания. Я хотела возразить. Уже открыла рот. Но не смогла. Потому что он был прав. Я вспомнила Андрея Павловича. Его улыбки. Его «Катенька, только ты можешь меня спасти». Его руки на моих плечах, его голос, от которого у меня раньше подкашивались колени. И как он, оказывается, обсуждал меня с Малиновским. Планировал. Рассчитывал. Использовал мои чувства как инструмент. Я сжала кулаки. Большие, сильные, чужие кулаки. — Я не молчала, — тихо сказала я. — Молчала, — так же тихо ответил Саша. — Просто внутри себя кричала очень громко. От этих слов почему-то стало больнее, чем от всех историй про Жданова. Потому что он увидел. Не догадался, не вычислил, не прочитал в документах. Просто увидел. Я отодвинула ноутбук. — Мне неприятно, когда ты так говоришь. — Потому что я неправ? — Потому что ты прав. Он чуть смягчился. — Катя… — Не надо. Я встала из-за стола и прошлась по кухне. В этом теле шаги получались широкими, тяжёлыми. Я до сих пор не привыкла к тому, как легко можно занимать пространство. Мужчинам, наверное, с детства не объясняют, что надо быть тише, скромнее, аккуратнее. Что нельзя мешать. Что нужно уступать. В теле Александра я ловила на себе другие взгляды. В магазине меня не отталкивали плечом. В очереди не лезли передо мной. Курьер вчера извинился три раза за опоздание, хотя я даже ничего не сказала. Просто стояла в дверях. И меня это злило. Потому что я не стала умнее, сильнее или важнее. Я просто стала выглядеть как человек, которому почему-то положено уважение. — Знаешь, что самое обидное? — сказала я, глядя в окно. — Я всю жизнь старалась быть хорошей. Умной, полезной, честной. Делала больше, чем просили. Терпела больше, чем должна была. И всё равно меня не уважали. А ты в моём теле за две недели заставил людей слушать. — Не потому что я в твоём теле, — сказал Саша. Я обернулась. — А потому что я не позволил им не слушать. Это разные вещи. — Для тебя разные. Для меня нет. Он поднялся и подошёл ко мне. Остановился рядом, не касаясь. — Катя, ты думаешь, решительность врождённый талант? Что однажды просыпаешься и больше ничего не боишься? Нет. Страшно всем. Просто одни люди делают шаг, даже когда страшно, а другие ждут, когда страх пройдёт. — У меня он не проходит. — Значит, будешь делать шаг с ним. Я усмехнулась. — Легко сказать. — Нелегко. Но ты уже делаешь. — Я? Где? — Ты сейчас разговариваешь со мной, а не прячешься за чайником. Уже прогресс. Я хотела обидеться, но вместо этого фыркнула. — Спасибо, наставник по личностному росту. — Обращайся. Первый урок бесплатный, дальше по тарифу. — У тебя ужасный характер. — Зато хороший вкус. И он посмотрел на меня так, что я опять почувствовала предательскую реакцию этого тела. Только теперь к этому добавилось ещё что-то своё: жар где-то под рёбрами, желание улыбнуться и одновременно сбежать. Я отвернулась к окну. — Не смотри так. — Как? — Как будто… — Я запнулась. — Неважно. Саша помолчал. — Как будто хочу поцеловать? Я закрыла глаза. — Александр. — Я же не целую. — Но говоришь. — А ты хочешь, чтобы я молчал? Вот это был опасный вопрос. Очень опасный. Потому что правильный ответ был «да». Безопасный ответ был «да». Ответ, который сохранил бы остатки здравого смысла, тоже был «да». Но я устала от правильных ответов. — Я не знаю, чего хочу, — призналась я. Саша выдохнул. Медленно, будто ему тоже было не всё равно, что я скажу. — Это честнее, чем большинство ответов. В этот момент зазвонил телефон. Мы оба вздрогнули. На экране высветилось: «Гнида Павлович». Я почувствовала, как всё внутри сжалось, хотя Жданова обозвал в своей книге смешно. Забавно: тело Воропаева среагировало мгновенно — плечи расправились, пальцы крепче обхватили телефон, лицо, наверное, стало спокойным. А внутри я всё равно была собой. Катей, которая ещё совсем недавно была готова бежать к этому голосу через весь город. Саша посмотрел на экран, потом на меня. — Не бери, если не хочешь. — Это твой телефон. — Сейчас он твой. — А если что-то по Зималетто? — Тогда он может написать. Телефон замолчал. И сразу зазвонил снова. Я нервно рассмеялась. — Настойчивый. — Жданов всегда настойчив, когда ему что-то нужно, — сухо сказал Саша, — напомнить, как он включил режим пылесоса и засосал мои, то есть твои, губы? Я нажала на кнопку ответа раньше, чем успела испугаться. — Да, Андрей. На том конце повисла короткая пауза. — Сашка? — голос Жданова звучал напряжённо. — Знаешь ли, мне нужна Катя. Она не отвечает. Я посмотрела на Сашу. Он медленно приподнял брови. Мол, ну давай, Пушкарёва, шагай со своим страхом. — Екатерина Валерьевна в отпуске, — сказала я ровно, — ты же сам её отпустил. Буквально час назад. И с чего она тебе понадобилась? Говорить голосом Воропаева было проще. В нём будто уже был встроен приказ не перебивать. — Я понимаю, но дело срочное. — Насколько срочное? — Это касается финансовых документов. И… некоторых наших прежних договорённостей. Я почувствовала, как губы сами сжались. Прежних договорённостей. Красиво сказано. Не «Катя, я использовал твою влюблённость». Не «Катя, мы с Романом придумали план». Не «Катя, прости». А прежние договорённости. — Если вопрос по документам, направь письмо, — сказала я. — Если вопрос личный, дождись, когда Екатерина Валерьевна сочтёт возможным с тобой поговорить. — Воропаев… ты не понимаешь! — Понимаю, Андрюшенька, даже куда больше твоего. Но извини, ничем помочь не могу. И вдруг я поняла, что действительно понимаю. Понимаю, как он сейчас нервничает. Как пытается вернуть контроль. Как привык, что я всегда рядом, всегда отвечу, всегда спасу, всегда пойму. Даже если меня саму никто не понимает. — Сейчас ситуация изменилась, — продолжила я. — Катя в отпуск ничего не должна. На том конце стало тихо. Саша смотрел на меня так, будто впервые видел. А я стояла у окна с бешено колотящимся сердцем, и впервые не пыталась смягчить удар. — Передай ей, пожалуйста, — наконец сказал Андрей Павлович уже другим тоном, — что я хочу поговорить. Очень хочу. И я не понимаю, что это вдруг ты стал ошиваться около неё. Боль всё равно кольнула. Никуда она не делась. Просто стала не такой всесильной. — Передам, и почему я ошиваюсь с ней, тебя волновать не должно, — ответила я и отключилась Несколько секунд мы молчали. Потом Саша негромко сказал: — Ну вот. — Что «ну вот»? — Первый урок прошёл успешно. Я посмотрела на него. И неожиданно для себя улыбнулась. — Не обольщайся. Я всё ещё считаю твои письма хамскими. — А я всё ещё считаю, что Жданову повезло, что трубку взяла ты, а не я. — Ты бы что сказал? — Ничего непечатного при даме. — При какой даме? Ты сейчас и есть дама. Он посмотрел на себя, потом на меня. — Формально да. Морально нет. Я рассмеялась. Впервые за утро легко, почти без тяжести. И тут раздался звонок в дверь. — Если это Жданов, я его не пущу, — сказал Саша. — Если это Коля, ты обязан вести себя прилично. — Я всегда веду себя прилично. Я выразительно посмотрела на него. — Ладно, почти всегда. За дверью действительно оказался Колька. С пакетом, из которого пахло пирожками, и с лицом человека, который за последние три недели увидел слишком много, но всё равно решил держаться. — Доброе утро, обменный пункт душ, — бодро сказал он, проходя на кухню. — Я принёс еду и новости. Что у вас тут? Рабочее совещание или бракоразводный процесс? — Коля! — возмутилась я. — Что? У вас лица такие. — У кого именно? — уточнил Саша. — У меня её, у неё моё. Будь конкретнее. Колька остановился, посмотрел на нас обоих и устало потёр переносицу. — Никогда не привыкну. — Мы тоже, — сказала я. Он поставил пакет на стол, вытащил контейнеры и вдруг стал серьёзным. — Катерина Вареньевна, я был у твоих. У меня внутри всё оборвалось. Саша мгновенно перестал улыбаться. — И? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Коля не сразу ответил. Это было плохим знаком. — Мама передала пирожки. Сказала, что сама пекла. — А папа? Колька опустил глаза. — Папа вышел в комнату, когда я пришёл. Но… он спросил, как ты. Я застыла. — Правда? — Правда. Сделал вид, что спрашивает про погоду, конечно. Сказал: «Ну и как там она?» Я говорю: «Кто она, Валерий Сергеевич?» Он фыркнул. Но не выгнал меня. Это уже прогресс. Я отвернулась, потому что глаза вдруг защипало. Глупо. Очень глупо плакать в теле Александра Воропаева из-за папиного упрямого «как там она». Но, наверное, некоторые вещи не зависят от биологии. Саша молча подошёл и положил мне руку на плечо. На своё плечо. А мне всё равно стало теплее. — Видишь, — тихо сказал он. — Не всё потеряно. Я кивнула. Коля подозрительно посмотрел на его руку, потом на меня, потом снова на него. — Так. А вот с этого места поподробнее. — Нечего подробнее, — быстро сказала я. — Конечно-конечно, — протянул Колька. — Я просто друг, который носит пирожки и наблюдает, как моя лучшая подруга в теле взрослого грозного мужчины краснеет при виде себя самой. Обычный вторник. — Коля! Саша ухмыльнулся. — Мне он нравится. — Мне тоже, — сказала я. — Иногда. Коля сел за стол, открыл контейнер и вздохнул: — Значит так. Сейчас вы едите. Потом вы рассказываете мне, почему у вас в воздухе такая химия, что пирожки сами подрумянились. А потом мы решаем, что делать с твоими родителями, Ждановым и вашим… — он покрутил пальцем между нами, — метафизическим беспорядком. Я взяла пирожок, тёплый, пахнущий домом, и вдруг подумала, что, возможно, я всё-таки смогу. Не сразу. Не так резко, как Саша. Не так громко. Не так безупречно уверенно. Но смогу. Потому что границы — это не чужой голос и не чужие плечи. Это точка внутри, где ты наконец перестаёшь предавать себя ради чужого удобства. И если я смогла сказать Андрею Павловичу, что ничего ему не должна… Значит, когда-нибудь смогу сказать это и своим голосом. Коля откусил пирожок, пожевал, внимательно посмотрел на нас и сказал: — Так. Начинаем с самого простого. Что у вас с Зималетто? Саша, сидевший напротив в моём теле, закатил глаза. — У нас с Зималетто токсичные отношения. Я ему ничего не обещал, а оно постоянно требует денег, внимания и жертвоприношений в виде нервных клеток. Хотя Зималетто должно отстёгивать денежки мне, вот кто — Конкретнее, Александра Юрьевна, — невозмутимо сказал Коля. Саша медленно повернул к нему голову. — Ещё раз так меня назовёшь, и пирожки будешь носить через доверенное лицо. — Понял, принял, больше не буду, — Коля поднял руки. — Но рассказывай. Саша вздохнул и потянулся за папкой с распечатками. Он притащил её ещё вчера из Зималетто и бросил на стол со словами: «Это не бухгалтерия, это роман в жанре экономического хоррора». — В общем, — начал он, — хорошая новость: компания ещё дышит. Плохая: ей давно кто-то наступил на кислородный шланг. И этот кто-то тупой Жданов. — Поэтично и справедливо, — заметил Коля. — Я стараюсь. Мы с финансовым отделом и Воропаевым… — он кивнул на меня, потом поморщился, — то есть с Катей в моём теле… Господи, когда это закончится… — Продолжай, — сказала я. — Так вот. Мы подняли расходы за последние месяцы. И нашли кучу совершенно бесполезных трат. Особенно в маркетинге. Коля перестал жевать. — Маркетинг же это Малиновский? — Бинго, — сказал Саша. — Роман Дмитриевич, оказывается, не просто креативный директор по обаянию и хаосу. Он ещё руководит отделом, где деньги исчезают с грацией фокусника. Я нахмурилась. — Там правда всё настолько плохо? — Хуже. Катя, я понимаю рекламу. Понимаю пиар. Понимаю, что бренд нужно поддерживать. Но когда в смете на продвижение коллекции отдельными пунктами идут ужины на суммы, за которые можно купить небольшую подержанную машину, у меня возникают вопросы. Коля присвистнул. — Ужины? Какие ужины? Саша открыл папку и ткнул пальцем в лист. — «Деловой ужин с партнёрами». Сумма как месячный фонд зарплаты нескольких сотрудников. Дальше ещё один. И ещё. И ещё. Причём отчётность такая красивая: ресторан, переговоры, продвижение, имидж. А по факту, ваш Роман Дмитриевич, видимо, продвигал Зималетто через устрицы и дорогое вино для бабОчек и рыбОк. — Может, это реально были партнёры? — осторожно спросила я. Саша посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложила поверить в честность лисы в курятнике. — Пушкарёва. Один раз, возможно. Два… Ну допустим. Но когда у вас партнёров больше, чем клиентов, а каждая встреча проходит в ресторане с ценами, от которых бухгалтерия должна падать в обморок, это уже не продвижение. Это паразитирование. Ты сейчас унижаешь мой мозг, не тупи. Коля кивнул. — И что будете делать? — Уже делаем, — ответил Саша. — Во-первых, режем расходы на рекламу и пиар. Не убиваем полностью, потому что это глупо. Но сокращаем всё, что не даёт измеримого результата. Никаких имиджевых мероприятий без понятной цели, сметы и отчёта. — Звучит разумно, — сказал Коля. — Во-вторых, пересматриваем аренду помещений. У Зималетто есть точки, которые едва выходят в ноль, а некоторые вообще работают в минус. Их держали, потому что престижно. Саша произнёс это слово так, будто оно было диагнозом. — Престижно, — повторил он. — Очень престижно платить бешеную аренду за помещение, которое не приносит денег. Прямо элитное самоубийство. Я невольно улыбнулась. — Но если закрыть такие точки, не пострадает имидж? — Катя, имидж не оплатит кредиты. И зарплаты тоже не оплатит. И мои положенные дивиденды, между прочим, тоже! Сейчас компании нужна не красивая смерть, а выживание. Малоприбыльные помещения больше нет смысла арендовать. Часть закрываем, часть переводим в более дешёвые локации, где это возможно. Плюс будем смотреть продажи по каждой точке, а не жить в мире фантазий. Коля постучал пальцами по столу. — А франшиза? Катя упоминала о франшизах. Саша оживился. — Вот. Это как раз нормальная идея. Мы задумались над продажами франшизы Зималетто. Коля удивлённо посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. У бренда ещё есть имя. Есть узнаваемость. Есть модельный ряд, производство, опыт, клиентская база. Если грамотно упаковать франшизу, прописать стандарты, требования к точкам, закупкам, оформлению, обучению персонала — можно получить деньги без безумного расширения за счёт самой компании. Коля задумчиво кивнул. — То есть партнёры будут открывать точки под брендом Зималетто, а компания получать паушальные взносы и роялти? — Именно, — сказал Саша. — Только не как обычно у нас любят: «продали вывеску и забыли». Нет. Жёсткий контроль качества, единые стандарты, понятная финансовая модель. Иначе угробим репутацию окончательно. — А Жданов как на это отреагировал? — спросил Коля. Саша усмехнулся. — Сначала сделал лицо «я президент, я всё контролирую». Потом увидел цифры и стал похож на человека, который впервые понял, что романтика модного бизнеса заканчивается там, где начинается платёжный календарь. Я опустила взгляд. Почему-то стало неприятно. Не потому что мне было жалко Андрея Павловича как руководителя. А потому что я слишком хорошо помнила, как он умел выглядеть уверенным. Как говорил, что всё будет хорошо. А я верила. — Катька, — мягко сказал Коля, заметив моё лицо. — Ты опять его оправдываешь? — Нет, — быстро ответила я. Слишком быстро. Саша посмотрел на меня, но ничего не сказал. И за это я была ему благодарна. Коля отложил пирожок. — Ладно. Теперь про Никамоду. Я тут же выпрямилась. — Что там? Коля расплылся в улыбке, но старался держаться серьёзно. Получалось плохо. — Там, Екатерина Вареньевна, у нас хорошие новости. — Насколько хорошие? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Потому что когда Колька улыбался вот так, он мог сообщить как о победе, так и о пожаре, который почти потушили. — Очень хорошие. Я в этот раз смог выиграть на бирже крупную сумму. Я моргнула. — Крупную насколько? Коля назвал цифру. На кухне стало тихо. Саша медленно поставил чашку на стол. — Повтори. Коля повторил. Я схватилась за край стола. Большая ладонь Александра легла на скатерть, пальцы сжались так, что костяшки побелели. — Коля, — сказала я осторожно, — это точно прибыль? Не бумажная? Не временная? Не «если завтра рынок не рухнет»? — Точно прибыль, Кать, — он сразу стал серьёзным. — Я уже зафиксировал позицию. Деньги выведены частично, остальное стоит на безопасных инструментах. Я не стал рисковать дальше. Саша прищурился. — На чём заработал? — На движении металлургического сектора и валюте. Там была понятная связка: новости, объёмы, реакция рынка. Я вошёл не на эмоциях, а по расчёту. И вышел тоже по плану, хотя очень чесались руки посидеть ещё. — Но ты вышел, — уточнила я. — Вышел, — подтвердил Коля. — Потому что слышал в голове твой голос: «Коля, жадность это не стратегия». Я невольно улыбнулась. — Хороший у тебя внутренний голос. — Самый лучший. Саша взял листок и ручку. — Сумма пойдёт куда? — На оплату нескольких кредитов Зималетто, — сразу ответил Коля. — Я уже прикинул. Если закрыть самые дорогие по процентам, мы снизим ежемесячную нагрузку. Не полностью спасение, конечно, но дышать станет легче. Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Никамода. Она висела на мне камнем. На нас с Колей. На наших нервах, бессонных ночах, расчётах и постоянном страхе, что завтра всё рухнет. И вдруг — несколько кредитов можно закрыть. Не все проблемы. Но несколько. Это было не чудо. Это была передышка. — Колька, — тихо сказала я. — Ты понимаешь, что ты сделал? Он пожал плечами, но уши у него покраснели. — Ну… удачно поторговал. — Нет, — сказала я. — Ты нас очень сильно выручил. Саша посмотрел на него уже без привычной иронии. — Николай, это действительно хорошая работа. Коля уставился на него с подозрением. — Ты меня сейчас похвалил? — Не привыкай. — Нет, подожди. Я хочу запомнить этот момент. Александр Воропаев в теле Кати Пушкарёвой признал, что я хорошо поработал. Историческое событие. — Могу передумать, — сухо сказал Саша. — Всё, молчу. Но он улыбался. И я тоже. Потом Саша снова взял деловой тон: — Нужно будет оформить всё чисто. Платежи по кредитам только после проверки условий досрочного погашения. Некоторые банки любят штрафы и комиссии, особенно когда видят, что клиент пытается вылезти. — Я подготовлю список, — сказал Коля. — По каждому кредиту: остаток, ставка, штрафы, дата платежа, приоритет закрытия. — Отлично, — кивнул Саша. — И отдельно подушка ликвидности. Всё подчистую в кредиты не отдавать. — Я тоже так думаю, — сказала я. — Нам нужен резерв. Хотя бы минимальный. Коля посмотрел на меня с гордостью. — Вот она. Моя Катя. Даже в теле Воропаева всё равно считает лучше всех. Я смутилась. Саша хмыкнул. — Да, с мозгами ей повезло. С окружением вот не всегда. — Это ты сейчас на кого намекаешь? — спросил Коля. — На Жданова, Малиновского, женсовет и, возможно, на тебя, если ещё раз полезешь на биржу без стопов. Коля прижал руку к груди. — Меня поставили в один ряд с Малиновским. Больно. — Это профилактика, — сказал Саша. — Чтобы не расслаблялся. Я взяла из папки листы по Зималетто и разложила рядом с Колиной записной книжкой. — Значит, план такой. По Зималетто закрываем самые дорогие кредиты, но оставляем резерв, а также режем лишние расходы, особенно маркетинг, проверяем представительские траты, пересматриваем аренду, готовим модель франшизы. — И отдельно, — добавил Саша, — разбираемся с Малиновским. Я подняла на него глаза. — Только без войны. Он улыбнулся. — Катенька, я же дипломатичный человек. Коля поперхнулся чаем. — Ты? — Да. — Дипломатичный? — Когда хочу. — А когда не хочешь? — Тогда эффективный. Я устало закрыла лицо рукой. — Господи, дайте мне обратно моё тело, пока он не убил половину Зималетто моим голосом. Саша наклонился ко мне через стол. — Пушкарёва, если я убью половину Зималетто твоим голосом, вторая половина начнёт работать. — Вот именно этого я и боюсь. Коля посмотрел на нас и довольно усмехнулся. — Знаете, что я думаю? — Нет, — одновременно сказали мы с Сашей. — А я всё равно скажу. Вы оба сейчас делаете то, что давно надо было сделать. Катя наконец-то перестаёт всех спасать молча. А ты, Воропаев, впервые спасаешь кого-то, переступая свою сучесть. Саша замер. Я тоже. Коля спокойно взял ещё один пирожок. — Так что ешьте. У нас впереди кредиты, франшиза, Малиновский и ваши личные странности. На голодный желудок такое не разгребают. Коля ушёл только через час. Сначала он долго собирал пустые контейнеры, потом вспоминал, что забыл записную книжку, потом возвращался за шарфом, который сам же повесил на спинку стула. Я уже давно поняла: он просто не хотел оставлять нас вдвоём. И, наверное, немного боялся. За нас. За эту странную ситуацию, в которой границы между «моё» и «чужое» стирались всё сильнее. У двери он задержался, посмотрел сначала на Сашу в моём теле, потом на меня в теле Александра и вдруг стал совсем серьёзным. — Катюх, если что, звони сразу. В любое время. — Коль, всё нормально. — Я не спрашивал, нормально или нет. Я сказал: звони. Я улыбнулась. — Хорошо. Он перевёл взгляд на Сашу. — А ты… — Я? — Саша поднял брови. — Не обижай её. На секунду повисла тишина. Саша не съязвил. Не усмехнулся. Не стал изображать оскорблённое достоинство. Просто кивнул. — Не обижу. Коля, кажется, хотел добавить что-то ещё, но передумал. Только ткнул в него пальцем: — Я за тобой наблюдаю, Воропаев. — Через пирожки? — Через всё. После этого он всё-таки вышел, громко хлопнул дверью, потом тут же открыл её снова: — И не забудьте поесть нормально! Пирожки не обед! — Коля! — не выдержала я. — Всё, всё, ухожу! Дверь закрылась окончательно. В квартире стало непривычно тихо. Я прислонилась спиной к стене и выдохнула. Саша стоял рядом, всё ещё в коридоре. В моей домашней пижаме с мишками, с моими волосами, собранными кое-как резинкой, и с выражением лица, которое совершенно не подходило к моей внешности. Слишком спокойное. Слишком взрослое. Слишком внимательное. — Он хороший друг, — сказал он. — Лучший. — Это видно. Я посмотрела на дверь, за которой исчез Коля, и тихо сказала: — Он единственный, кто сразу не решил, что я сошла с ума. — Ну, технически он тоже решил, — заметил Саша. — Просто остался. Я фыркнула. — Да. Это очень в его стиле. Мы вернулись на кухню. На столе остались папки, листы, ноутбук, чашки с недопитым чаем и деловой хаос, который уже начал казаться нормой. Я села перед ноутбуком Александра и открыла почту. — Так, — сказала я, стараясь вернуть себе деловой тон. — Министерская почта. Письма с пометкой особой важности. Саша сел рядом, подтянул к себе кружку и обречённо вздохнул. — Ненавижу письма с пометкой особой важности. — Почему? — Потому что в половине случаев там не важность, а паника плохо организованного человека. Я открыла первое письмо. Тема: «СРОЧНО. Согласование поправок к проекту постановления». — Это, кажется, правда важно, — сказала я. Саша наклонился ближе, пробежал глазами текст и поморщился. — Нет, это не важно. Это попытка переложить ответственность. — Тут просят твою позицию. — Они просят, чтобы я подтвердил решение, которое сами боятся принять. Я перечитала абзац ещё раз. — А что отвечать? — Пиши: «Позиция ранее была направлена в письме от…» — он задумался, — четырнадцатого числа. Приложи ссылку. И добавь, что повторное согласование возможно только при наличии новой редакции документа и перечня изменений. Я начала печатать. Он смотрел на экран, потом поправил: — Не «просим предоставить», а «необходимо предоставить». И убери «если возможно». — Почему? — Потому что если ты пишешь «если возможно», они решат, что можно не делать. Я остановилась и посмотрела на него. — Ты всегда так пишешь? — Как? — Будто заранее знаешь, что люди попытаются увильнуть. — Обычно они и пытаются. — Печально. — Реалистично. Тебе ли не знать. Я дописала ответ и отправила. Странное чувство: вроде бы просто письмо, но руки слегка дрожали. Чужие, большие, сильные руки. И всё равно дрожали по-моему. Следующее письмо было от юридического департамента. Тема: «Особая важность. Риски по контракту». Саша выпрямился. — Вот это уже может быть интересно. Мы открыли вложение. На экране появился длинный документ с правками, примечаниями и таблицей рисков. Я попыталась читать быстро, но через пару минут поймала себя на том, что возвращаюсь к одному и тому же абзацу. Слишком много формулировок и ответственности. — Здесь пункт о штрафных санкциях составлен криво, — сказал Саша и ткнул пальцем в экран. — Видишь? Я всмотрелась. — Если поставщик нарушит срок, министерство сможет требовать штраф только после подтверждения ущерба? — Именно. А это плохо. Должна быть фиксированная неустойка за сам факт нарушения срока. Иначе потом будем бегать с доказательствами. — Тогда нужно попросить переписать пункт. — Не попросить. Поручить. Я невольно улыбнулась. — У тебя любимое слово «поручить»? — Одно из. Ещё люблю «отклонить», «согласовать» и «нецелесообразно». — Романтичный набор. — Зато полезный. Я набрала ответ. Уже увереннее. Саша диктовал, я формулировала мягче, он спорил, я возвращала часть жёсткости. В какой-то момент мы нашли странный баланс: его решительность и моя привычка видеть детали складывались в текст, который был и твёрдым, и человеческим. Потом было третье письмо. Тема: «ОСОБАЯ ВАЖНОСТЬ. Доклад на имя министра». Я замерла. — Доклад? Саша потер лицо ладонями. — Вот теперь действительно плохо. — Почему? — Потому что доклад на имя министра это не письмо. Это минное поле, напечатанное двенадцатым шрифтом. Я открыла файл. На первой странице было всё красиво: шапка, тема, вводная часть. На второй начинался хаос. Повторы, расплывчатые выводы, цифры без источников, осторожные формулировки там, где нужна была позиция, и категоричные выводы там, где требовались оговорки. — Это писал человек, который очень хотел домой, — сказала я. Саша посмотрел на меня с уважением. — Точный диагноз. Мы принялись править. Сначала он ходил по кухне и диктовал мысли вслух. Я печатала. Потом я начала спорить с ним по цифрам, потому что в одной таблице не сходились проценты. Саша сказал, что это не критично для смысла, а я ответила, что если цифры не сходятся, смыслу никто не поверит. Он замолчал. Потом подошёл, наклонился над моим плечом и перечитал расчёт. — Ты права. Я замерла. — Что? — Не заставляй меня повторять. — Нет, подожди, мне понравилось. — Пушкарёва. — Скажи ещё раз. — Не злоупотребляй моментом. Я улыбнулась и исправила таблицу. Работа затянула. Часы на кухне тихо тикали, чай окончательно остыл, за окном начало сереть. Мы сидели рядом так близко, что его плечо почти касалось моего. Вернее, моё плечо почти касалось его. От этих мыслей голова снова начинала путаться, поэтому я упрямо смотрела в документ. — Здесь нужно сильнее, — сказал Саша, указывая на вывод. — Если написать сильнее, получится обвинение. — А оно и должно прозвучать как обвинение. Только без слова обвинение. — То есть дипломатично. — То есть так, чтобы адресат понял, что мы всё видим, но пока вежливы. — Угроза в костюме. — Прекрасная формулировка. Оставь для мемуаров. Я рассмеялась. Саша тоже улыбнулся. Усталой, почти незаметной улыбкой. И в этот момент между нами что-то изменилось. Не резко. Не как вчера, когда поцелуй случился будто из-за сбоя в системе, когда эмоции, растерянность и невозможность больше держаться на расстоянии столкнулись в одной точке. Сейчас всё было тише. Опаснее. Потому что мы оба понимали, что делаем. Я нажала «сохранить», закрыла документ и убрала руки от клавиатуры. — Готово, — сказала я. — Почти, — ответил Саша. — Надо отправить. — Сейчас. Но я не нажала кнопку. Он тоже не потянулся к мышке. Мы сидели рядом. Слишком близко. Я чувствовала запах его шампуня на своих волосах. Чувствовала тепло своего тела рядом — и почему-то не воспринимала его как своё. Там был Саша. Упрямый, язвительный, невыносимо внимательный Саша, который видел меня слишком хорошо. — Катя, — тихо сказал он. Я повернулась. Наши лица оказались совсем рядом. И это снова было неправильно. По всем законам здравого смысла, морали, анатомии и, наверное, физики. Но я уже устала всё время думать, как правильно. — Мы не должны, — сказала я почти шёпотом. — Знаю. — Это странно. — Очень. — Мы в телах друг друга. — Я заметил. Я хотела улыбнуться, но не смогла. Потому что он смотрел не насмешливо. Не играючи. Не как человек, который привык получать всё, что хочет. Он смотрел осторожно. Будто решение было за мной. И это окончательно меня обезоружило. — Если мы потом пожалеем? — спросила я. Саша медленно выдохнул. — Тогда пожалеем честно. Я опустила взгляд на его губы. На свои губы. Господи. — Саша… — Я не сделаю ни шага, если ты не хочешь. Вот именно это и стало последней каплей. Потому что я хотела. Пугалась, сомневалась, краснела, злилась на себя, на него, на весь этот абсурдный обмен телами — но хотела. Я сама сократила расстояние. Сначала осторожно, почти невесомо коснулась его губ. И на секунду мне показалось, что мы оба перестали дышать. Потом Саша ответил. Не резко. Не жадно. Не так, как Андрей, от которого у меня всегда кружилась голова и одновременно исчезала я сама. Саша целовал иначе. Будто спрашивал. Будто слушал ответ. Будто в этом поцелуе было важно не взять, а понять. Его-моя ладонь легла мне на щёку — на щёку его собственного лица, но прикосновение всё равно было таким бережным, что у меня болезненно сжалось сердце. Я подняла руку и коснулась его волос. Моих волос. Мягких, выбившихся из резинки. И вдруг меня накрыло невозможным ощущением: мы словно стояли по разные стороны зеркала и впервые не пытались выбраться, а просто увидели друг друга. По-настоящему. Когда мы отстранились, я не сразу открыла глаза. Боялась увидеть в его лице насмешку. Или сожаление. Но Саша молчал. Я всё-таки посмотрела на него. Он был растерян. Александр Воропаев — самоуверенный, резкий, язвительный — сидел напротив меня в моём теле и выглядел так, будто этот поцелуй выбил почву у него из-под ног не меньше, чем у меня. — Ну, — попыталась сказать я, но голос сорвался. — Да, — тихо ответил он. — Очень содержательно. — Я сейчас не в лучшей форме для аналитики. Я вдруг засмеялась. Тихо, нервно, почти счастливо. Саша тоже улыбнулся, но не отстранился. — Катя. — Что? — Отправь доклад. Я моргнула. — Что? — Если мы сейчас не отправим доклад, я потом буду ненавидеть нас обоих. Романтика романтикой, а письмо с пометкой особой важности само себя не закроет. Я уставилась на него. Потом расхохоталась уже по-настоящему. — Ты невозможный. — Зато ответственный. Я нажала кнопку «Отправить». На экране появилось короткое уведомление: «Письмо отправлено». Саша посмотрел на него, потом на меня. — Вот теперь можно паниковать. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от поцелуя. — Или не паниковать. Он чуть наклонил голову. — Это уже второй урок? — Нет, — сказала я. — Это домашнее задание. Я ещё улыбалась, когда он вдруг перестал. Не резко — просто улыбка сошла с его лица, будто он сам поймал себя на чём-то важном и решил больше не прятаться за шутками. Саша отодвинул ноутбук в сторону, повернулся ко мне всем корпусом и внимательно посмотрел. Я сразу напряглась. — Что? — Ничего плохого. — Обычно после этих слов люди говорят что-то ужасное. — Я постараюсь не оправдать ожиданий. Он помолчал, словно подбирал слова. И это было настолько не похоже на него, что мне стало тревожно ещё сильнее. Александр Воропаев не подбирал слова. Он бросал их, как ножи: точно, резко, без сожалений. А сейчас будто боялся задеть. — Катя, я должен кое-что сказать. Я сглотнула. — Если это про поцелуй… — Это про тебя. Я замолчала. Он опустил взгляд на свои руки — мои руки, лежащие на краю стола. Провёл большим пальцем по костяшке, потом снова посмотрел на меня. — Ты мне всегда нравилась. Я моргнула. Наверное, очень глупо. Потому что это ведь был не первый знак. Не первый взгляд. Не первый разговор, после которого мне хотелось одновременно злиться и улыбаться. И уже не первый поцелуй, в конце концов. Но всё равно слова ударили неожиданно. — Что? — Ты услышала. — Нет, подожди. Всегда… это когда? Саша чуть усмехнулся. — С момента, когда я понял, что за этими косичками, очками и вечной готовностью спрятаться за папку стоит человек, который держит в голове больше, чем половина совета директоров вместе взятая. Я почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. — Не надо так. — Как? — Будто ты сейчас говоришь это из жалости. Его лицо стало жёстче. — Я не жалею людей за ум, Пушкарёва. Я их уважаю. Я отвернулась к окну. — Мужчины обычно говорят другое. — Мужчины часто говорят глупости. — Красиво. — Нет. Просто честно. Он чуть наклонился ближе, но не касался меня. — Я женщин уважаю прежде всего не за красоту, Катя. Красота это прекрасно, когда она есть. Но она не держит разговор, не принимает решения. А главное, не вытаскивает компании из долгов. Не замечает ошибку в таблице, из-за которой завтра может посыпаться весь доклад. Не поддерживает создание Никамоды, чтобы защитить чужую компанию от кредиторов и конкурентов. Я опустила глаза. — Никамода была создана не от большого ума, а от отчаяния. — Отчаяние не мешает уму. Иногда оно просто заставляет его работать быстрее. Мне стало трудно дышать. Всё, что он говорил, было таким невозможным. Не потому что звучало неправдоподобно. А потому что я слишком долго привыкала к другому: что меня можно ценить за полезность, за преданность, за удобство. За то, что я всегда рядом. Всегда подстрахую. Всегда пойму. А он говорил так, будто видел во мне не функцию. Человека. — Но ты же постоянно меня подкалывал, — сказала я тише. — С самого начала. Саша усмехнулся, и в этой усмешке вдруг стало много прежнего Воропаева. — Подкалывал. — Спасибо за честность. — Катя, мне нравилось тебя поддевать. — Очень благородное признание. — Потому что ты училась кусать в ответ. Я подняла на него глаза. Он смотрел спокойно. Без насмешки. — Ты сначала терялась, краснела, пряталась за вежливостью. А потом вдруг отвечала. Не всегда громко, не всегда уверенно, но точно. И каждый раз я видел: вот она. Настоящая. Не та, которая пытается всем понравиться. Не та, которую Жданов удобно держит рядом. А Катя Пушкарёва, у которой есть зубы, просто она почему-то решила, что пользоваться ими невоспитанно. Я невольно фыркнула. — Ужасная метафора. — Зато рабочая. — То есть ты специально меня злил? — Иногда. — Александр! — Что? Педагогический метод. — Садистский метод. — Но эффективный же. Я хотела возмутиться сильнее, но вдруг вспомнила. Как действительно отвечала ему. Сначала робко. Потом смелее. Как рядом с ним почему-то не хотелось быть жалкой. Хотелось выпрямиться. Защитить себя. Доказать. Не ему даже — себе. И от этого стало совсем странно. — Ты не имел права так делать, — сказала я, но уже без злости. — Возможно. — Только возможно? — Хорошо. Не имел. Он произнёс это без спора. И мне стало ещё труднее держать оборону. — Но я не издевался над тобой, Катя, — добавил он. — Никогда. Если перегибал, хорошо, виноват. Но мне нравилось видеть, как ты перестаёшь бояться собственного голоса. Я молчала. Потому что где-то в груди снова поднималось то опасное тепло, которое появилось после поцелуя. Только теперь оно было не про губы, не про близость, не про абсурдность наших тел. Оно было про доверие. А это страшнее. Саша выдохнул и вдруг стал ещё серьёзнее. — И ещё. Я напряглась. — Что ещё? — Я не собираюсь морочить тебе голову. Эти слова почему-то кольнули сильнее, чем я ожидала. Может быть, потому что именно этого я боялась. Что всё это — обмен телами, совместный быт, напряжение, поцелуи — просто странность. Сбой. Помутнение. Что потом мы вернёмся обратно, и он тоже вернётся к своей обычной жизни, где нет места Кате Пушкарёвой. — Я не Андрей Жданов, — сказал Саша тихо. Я вздрогнула. — Я не сравнивала. — Сравнивала. Внутри себя. И правильно делала. После того, что он с тобой сделал, ты имеешь право проверять каждого, кто подходит близко. Я сжала пальцы. — Он не… — Не надо его защищать. В голосе Саши не было злости. Только усталость и твёрдость. — Не сейчас. Не передо мной. И главное не перед собой. Я отвернулась. — Я не защищаю, просто… Я привыкла, что мужчинам от меня что-то надо. Андрей у меня не первый, кто хотел воспользоваться мною… — Расскажи. — Ты не поймёшь. — Я попытаюсь понять. Эта фраза выбила меня сильнее, чем любые красивые признания. Я снова посмотрела на него. Саша сидел напротив, в моём теле, с моими глазами, моими руками, моим лицом. Но в эту секунду я видела только его. И понимала: он правда не хочет играть. Не хочет победить. Не хочет доказать, что он лучше Жданова. — Это было в университете. К нам перевёлся новенький на третьем курсе, там программа была слабее, в МГУ, конечно же, система другая, более усложнённая. Поэтому он нахватал академзадолжностей. Сначала он подошёл ко мне и попросил помочь ему с учёбой, я это делала, и не заметила, как много времени мы стали проводить вместе, потом он начал дарить открытки, подарки какие-то, а потом… Потом он пригласил меня в общагу на какой-то праздник, ну и там мы остались наедине. Он переспал со мной, а потом на следующий день пропал. Уже потом я узнала, что одногруппники просто поспорили, кто переспит со страшилой курса, играли на деньги, не знаю какая сумма, но… Меня тогда Коля очень сильно поддерживал, и перед преподавателями отмазывал. Я думала, что больше никогда не посмотрю на мужчин, но тут случился Андрей. Но если между нами говоря, я прекрасно понимала, что такие как Андрей не смотрят на таких как я. Но маленькая надежда всё-таки была… — Кать, это ужасно. И совершенно не по-мужски. Но терпеть такое отношение и мириться с тем, что тебя могут использовать все кому ни лень… Это глупо, а ещё глупее ставить крест на себе и своей личной жизни. Если между нами сейчас есть взаимная симпатия, — продолжил он, — ты должна понимать: для меня это серьёзно. У меня пересохло во рту. — Серьёзно? — Да. — Саша, мы в телах друг друга. Это ненормально. — Согласен. — Мы живём в каком-то абсурде. — Да. — Я сама не понимаю, что чувствую. — Понимаешь больше, чем хочешь признать. Я хотела возразить, но не смогла. Он чуть смягчил голос: — Я не требую от тебя ответа прямо сейчас. Не прошу обещаний. Не тороплю. Но я хочу, чтобы ты знала: для меня это не развлечение, не эксперимент и не последствие стресса. Я не собираюсь целовать тебя на кухне, говорить правильные слова, а потом делать вид, что ничего не было. Я слушала, почти не дыша. — Если я к тебе тянусь, — сказал он, — значит, я к тебе тянусь. Не к ситуации. Не к драме. Не к твоей новой внешности, которую я сам же помог привести в порядок. И уж точно не к собственному отражению, как бы странно это ни звучало. Я невольно усмехнулась сквозь волнение. — Звучит очень странно. — У нас вообще сильная заявка на психиатрию. — Саша. — Молчу. Но он улыбнулся едва заметно. И снова стал серьёзным. — Мне нравишься ты, Катя. Та, которая считает быстрее всех. Та, которая сначала пугается, а потом всё равно делает правильно. Та, которая может спасти компанию и при этом переживать, достаточно ли вежливо написала письмо человеку, который эту компанию почти утопил. Та, которая не знает себе цены только потому, что слишком долго рядом были люди, которым было выгодно, чтобы она её не знала. У меня защипало глаза. И это было совершенно нечестно. Потому что плакать в теле Александра Воропаева всё ещё казалось нелепым. Но чувства, как выяснилось, не спрашивали разрешения у физиологии. — Пожалуйста, не говори так, если не уверен, — прошептала я. Саша посмотрел на меня очень спокойно. — Я уверен. — Ты можешь передумать, когда мы вернёмся обратно. — Могу. Теоретически люди вообще много чего могут. Но я не привык путать осторожность с трусостью. — А если передумаю я? Он помолчал. Потом кивнул. — Тогда я приму это. — Просто так? — Не просто. Мне будет неприятно. Возможно, очень. Но я не стану давить на тебя, Катя. Ты не приз, который нужно выиграть у Жданова. И не территория, которую нужно отвоевать. Ты человек. Ты сама решаешь. Я закрыла глаза. Вот из-за этого и было страшно. Когда на тебя давят — можно сопротивляться. Когда тебя используют — можно, пусть поздно, но разозлиться. Когда тебя обманывают — можно разбиться, собрать себя и уйти. А когда тебе дают свободу… Ты остаёшься один на один со своим настоящим желанием. — Я боюсь, — сказала я. — Я тоже. Я открыла глаза. — Ты? — Конечно. Я же не идиот. — Иногда спорно. — Приму как нежность. Я тихо рассмеялась и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Саша осторожно протянул руку через стол. Не взял мою ладонь сразу — положил рядом, оставляя мне выбор. Я посмотрела на его руку, затем на свою. Потом накрыла её своей — его большой ладонью. Он сжал пальцы бережно, без победы, без собственничества. Просто был рядом. — Нам нужно будет всё решить, когда мы вернёмся, — сказала я. — Уже в своих телах. Без этой путаницы. — Да. — И не прятаться за работой. — Тяжёлое условие, но я постараюсь. — И не командовать мной. — Катя, я дышу командным тоном. — Значит, учись дышать иначе. Он улыбнулся. — Видишь? Кусаешься. Я покачала головой, но улыбнулась тоже. — Ты невозможный. — Зато серьёзный. И вот это почему-то прозвучало важнее всего. Не красиво. Не торжественно. Не как признание из романа, где всё сразу становится понятно и легко. Нет. Нам всё ещё предстояло вернуть тела. Разобраться с Зималетто. С Никамодой. С Андреем Павловичем. С моими родителями. С тем, кем я буду, когда снова окажусь в себе — без голоса Воропаева, без его плеч, без его привычки не извиняться за право занимать место. Но впервые за долгое время я подумала: может быть, я не потеряю всё это, когда вернусь. Может быть, часть его уверенности уже стала моей. А часть моей осторожности — его. И, может быть, именно поэтому мы сейчас сидели на кухне, держались за руки через край стола и молчали так, будто в этом молчании было больше правды, чем во всех письмах с пометкой особой важности. Размышления прервал звонок. На экране высветилось имя «Крис», мы с Сашей переглянулись, я взяла трубку и поставила на громкую связь. — Кукусики, ребят, как вы там? — весело произносит Кристина. — Сестрица, дорогая, скажи, что ты нашла выход, — угрожающе произнёс Саша моим голосом. — Какой? — задумчиво произнесла Кристина. — Я ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ В СВОЁ ТЕЛО! — Ааааа, — рассмеялась Кристина, — это, в общем, мне сказали, что нет никакого другого чая, чтобы вернуть вас обратно в ваши прекрасные тела, но когда вы решите свои внутренние проблемы, чудо обязательно произойдет. — Ты накурилась, Крис? — начал выходить из себя Александр, — где тебя черти носят вообще? — Ой, я же уехала в горы, здесь столько духовных практик, закачаешься. А ещё… — Кристина, — заорал Воропаев, — я тебя убью! — И я тебя люблю, Сашенька. Катюшка, обуздай его нрав. Я приеду через месяц. Чао бусики, баааай. И в телефоне предательски послышались гудки. Противоядия нет, в тела вернёмся не скоро, Кристины нет, а мы… Точнее, а нам разгребать все эти последствия самим… Мы переглянулись с Сашей и нельзя сказать, что мы оба остались довольны этим диалогом. — Это капитальный пиздец! — с безысходностью произнёс Александр. — Причём полный… И что нам делать? — устало спросила я. — Учиться жить и искать выход. И больше ничего не брать из рук Кристины!