Акт I. Пролог. Морок Танатоса.

— Что же будет здесь? Лишь то, что было до первого слова? Если не найдётся причины для речи, тишина станет приговором вечности. Раз ты выбрал молчание, я буду тем, кто дарует первое слово. О обречённый, послушай, что скажу тебе. Я пришел, увидев твоё страдание. Мне известно: молчание твоё теперь не высота, но форма невыносимой боли. Я пришел, увидев твое страдание. Ты, отсекавший завершённое, назвал святыней отсутствие. Ты, узревший тысячи судеб, стал слеп к собственной. Ты, кому надлежало приносить спокойствие конца, обратился к удержанию упущенного. Но объясни же мне, мудрец: что без воды есть буря? Сильный ветер и хмурое небо. Она не держит в страхе моряка и не переносит лик свой на картины. Всё море бури той — твой взгляд, твоё внимание. Лиши её их — и узришь, как гаснет тяжесть бури. — Смешны мне твои слова, даром что лжец ты, а не шут. Значит, скромный хозяин двенадцати дверей — несчастный узник? Что ж. Тогда и у меня вопрос: что делает лукавый чёрт у клетки тени? Что до бури и картин — мне хочется сказать лишь то, что сам я бури не боялся никогда. И чаровал мой взор не только резкий свет небес, пронзённых молнией, но и неспокойствие мятежных вод. И то, и это нужно. И то, и это любо. — Так значит понят я прекрасно. Зачем пришел я? Так для спору. Сейчас, иль позже выясним, кто прав. Ты, как поэт, и тьму своей темницы славить будешь непременно. Найдешь в ней образ редкий, может быть, там цветок без ласки солнца взросший. И, уж конечно, диво это, хрупкой прелестью лепестков, займет твой взор от прутьев, хлада камня клетки той, где заточен ты. И в бреде том, ты и не спросишь, что за земля родит такое мерзкое явление… — Довольно игр. Ответь мне прямо. Откуда? Откуда ты узнал об этом? — Что удивляться, Серый Путник? Купил ту правду я за грош, считай, что взял бесплатно. Да и потом, какая тайна в кашле средь чумного града? Весь мир таков, не ты один. Без сладкой лжи он был бы слишком гадок для живых. Сам знаешь, как это бывает. Когда странные люди куклу, созданную голодом или отчаянием, называют спасительницей, матерью или возлюбленной. Как порой называют домом место, где живет враг пострашнее волка лесного. Мертвый узел с камнем на живой шее зовут светлой памятью. А героизмом называют кровавую жертву и безумную глупость. — Выходит нет их всех — имен, что ты назвал. Лишь ложь повсюду и глупцы, что ее произносят. Нет ни цветов, ни материнства или святости, нет, уж конечно, безопасных мест, и память светлой быть не может, а любой героизм судить стоит как убийство. Ты сам презрел все это, и теперь меня той же чумой ты заразить решил. Не выйдет. — Я? Заразить? Как можно! То, что разбито, как разбить повторно? Сам расскажи, как видишь их. Всех этих мелких и ничтожных… Как видишь свет, что носит их? Он ярок, добр, справедлив быть может? — Я не судья этому свету. Ты прав — мои глаза давно потухли. Все прекрасное теперь убого. Все богатое пусто. Все горячее холодно. — Оставь надежду всяк сюда входящий. Так гласят Великие Столбы, встречая каждого, кто суету оставил в вечности твоей. Так или нет? А сам, войдя, ты значит не оставил? — Нет. — Что ты говоришь? Тот, кто ведет к крушению всех обманов, и сам обманываться рад. Чудовищная шутка Бешабы. Яд разумности, враг достоинства, удел недалекого или слепого, она держит рану открытой мучительно долго и раба из властелина делает, шутя. Ты, по ее велению, одержимо продолжаешь искать вовне то, что наконец убедит тебя в твоей целостности. Не отдавай памяти работу будущего и оставь ее наконец, как и велят Столбы, ей нет здесь места. — Если всё, что выходит за пределы себя, больно неполнотой, то родник беден водой, коль скоро течёт из истока? Если мудрость всегда в абсолютном знании будущего, не становится ли она слепой к возможностям грядущего? Надежда мне ни к чему. Не призывал её сюда. Сама пришла. Как мгновение смерти содержит в себе всю эссенцию жизни, так и жизнь вмещает в себя весь ужас смерти. Зная об этой полноте, я выпил яд, как ты сказал бы. И, тем не менее, не слаб я. Так отчего же принят яд? И почему осталась лишь искра? Ты уж прости, мой заботливый ревнитель истины, но искра эта пребудет со мной. И вместе с нею пребудет всё, что я еще смею именовать собой. И нет, я не ищу и не стремлюсь, живя во тьме, луч солнца удержать в ладонях. Эту ношу я отдам тебе, и ты примешь ее. — Да я приму, раз просишь ты. Но ты не думай, будто я твой свет отнять решил. Я лишь желаю избавить тебя от необходимости называть пепел светом. Потому, скажи мне имя твоей цепи. Позови последний раз, и она потеряет всю власть. Ибо нет ответного зова. Ты идешь этим путем, потому что хочешь не стоять на месте и выбираешь быть слепым, ведь утвердившись в зрячести, тебе придется признать — впереди нет ничего. Лишь ты и твое острое зрение по ту сторону глаз. — Камень Кулы легче поднять, чем имя цепи той сказать. Нет, ты верно отметил. Зова нет. Теперь будет безмолвие. И тот свет, что остался после погибшей надежды. Ты ведаешь отныне о своем пути, и это — главное. Не трать на меня напрасных слов, я отплачу тебе тем же. Мы стоим, как две горы по разные стороны бездны: у подножий гибнут дороги, между нами ходят облака, ветры срывают собственные голоса, а вершины всё так же молчат каждая своей тишиной. Так, может, оставим речь тем, кто ещё надеется сдвинуть гору словом, и обратимся в наши подобия более непосредственно? — Ты один автор той беды, которой не нашлось места ни в жизни, ни в смерти. Ты сделал из неподвижности подобие мудрости, из молчания — храм, из незажившего — святыню. Вот как я мыслю: не бездна между нами держит тебя, не облака, не воля чужая. Ты сам поставил стража у собственной двери и дал ему своё лицо. Не видишь его? Или, может, просто верить мне не хочешь? Что ж… тогда смотри и суди, как мысль моя развита.