Акт I. Глава 1. Сказ о любви.

“Дракона поразил он бесстрашно,

и полчища врагов умом, отвагой, силой победил.

Настал конец борьбе. Пора любви настала.

И вот, оставив воинское дело,

спешил прославленный герой в свою обитель —

к той, кто меч его вперёд вела одним лишь взором.

Ему была обещана любовь.

Ему обещан милый лик невесты.

Он шёл и слышал, как с высокой башни

кличет голос тонкий дорогой:

О любимый, поскорей вернись,
я жду тебя, изнемогая.

Ему была обещана любовь.

И он спешил за отрадой дней суровых.

Но воин в поле ратном — воин

даже в доме мирном.

Решив поспешно: битвы позади,

он не заметил рока,

что шёл за ним по следу

до самых стен его древнего замка.

А дева всё стояла в вышине.

Не путь его видала,

не алый плащ его вдали,

не взор ищущий тревожный,

но горы дальние,

что сделались багряны от крови.

И злые языки шептали ей:

пал твой любимый,

не встанет он,

не кликнет,

не вернётся.

Ему была обещана любовь.

А ей досталась весть о смерти.

И нежное её сердце дрогнуло.

И башня небес коснуться наровила.

А мир без милого лица

стал хуже мук смертельных.”

Рыцарь поспеши скорей! Твоя любимая все напутала. Она думает, ты умер, а ты живой. Ты же живой? Я не могу смотреть. Ещё секунда — и она прыгнет с башни! Рыцарь же ее спасет? В сказках всегда спасают, они всегда хорошо кончаются. Как же часто бьется мое сердце. Кто говорит? Что за живой голос, как мед сладкий?

“Постой, прекрасная,

не делай шаг навстречу вышине.


Не отдавай дыханье тьме.

Коль жив любимый — ты увидишь.

Коль мёртв — не смерть нужна тебе.

Любовь не просит тела в бездну,

не пьёт последний тёплый вздох.

Она живёт, пока ты дышишь,

пока в груди болит и рвет. ”

Я верчу головой. Где она? Кто это сказал? Девушка стоит между зрителями и улыбается так спокойно, будто сама не понимает, что только что сказала. Она тоже актриса? Или сказительница? Глаза у неё улыбаются, но смотрит она всё равно очень серьёзно. Куколка даже замерла на башне, тоже слушает чудесный спасительный голос. Скажи ей! Спаси ее, раз рыцарь такой глупый.

“Любовь не просит смерти в плату.


Любовь зовёт открыть врата.


Сойди с высокой башни, дева,


возьми свечу, возьми слова,


и, если правы злые языки, возьми печаль.

Не делай из себя могилу для имени, что любишь ты.

Живи — и если он утрачен,

пусть будет в сердце жив твоем, а не в крови.”

Ох как тихо стало. Хоть бы ее не побили. Она ведь все правильно сказала, зачем прыгать то? Нельзя прыгать, даже если очень больно. Тогда все будут плакать. Даже рассказчица замерла, рот открыв, вот дуреха. Я никогда не видел таких. Кто она? Кто эта девица с колокольчиками в волосах? Она так стоит, будто сама не понимает, что и где говорила. К ней кто-то идет. Другая, крепкая, строгая. Так грубо хватает за руку, будто та с колокольчиками ребенок малый, а не взрослая. Что она шепчет ей? Кажется что-то вроде: ….некоторые истории надо дослушивать до конца, прежде чем вмешиваться. Нет ну с такой серьезной рядом к ней никто подойти и близко не посмеет. Она сказала ее имя.Точно сказала. Как же там. Ммм. Л.. Ла… Лаэр! Она так назвала ее. Я должен узнать, кто они такие. Чужие. Точно чужие. Лаэр ещё смотрит на башню, на белую куклу, на застывшего героя. Но все эта строгая ее уводит. Дослушать или пойти за ними? Сказительница кашлянула. Так тебе. Башня качнулась. Маленькая дева в белом опять склонилась вниз, будто чужой голос ей только приснился.

“О горе!

Пала дева с башни каменной.

Целый мир поник для славного героя.

Вернувшись, он нашёл лишь тело той,

что навсегда его покинула.

Ему была обещана любовь.

Но смерть завистница взяла обещанное прежде.

И он отныне, скорбью вечной полный,

не принял тяжкий рок.

Всё ждёт свою невесту.

Всё ищет тот прекрасный лик.

И с той поры весь край под ним

вздыхал, как сердце господина.

которому любовь была обещана

но смерть нарушила обет.”

Нет. Нет. Ну почему? Почему так? Зачем? Он жив. Он ведь жив. Почему дева не послушала, что сказала та, с колокольчиками, Лаэр. Я не буду плакать. Я же не тряпка. Я уже большой. Плачут малявки и девчонки. И ещё пьяные мужики, когда думают, что никто не видит. Слезы лезьте обратно, вы меня позорите. Уйду пока никто не заметил. Ой. Уже так поздно. Все. Мне конец. Я совсем забыл. Из-за этой дурацкой башни, из-за рыцаря, из-за Лаэр с колокольчиками. Ноги, а вы что, тоже решили предать меня сегодня? Бегите быстрее по тропинке до нашего покосившегося дома. Да я знаю живот страшно до смерти в нем быть. Но ведь снаружи еще страшнее. Опять соседи заколачивают ставни и двери досками. Эти молотки как по голове бьют: тук-тук-тук. Каждый вечер одно и то же. Ставни, двери, щели. Всё равно они войдут, если захотят. Все это знают. Но если не заколотить — ещё страшнее. А там баба Нюра опять молится. Кому она молится? Батька говорил, боги давно ушли, только Донавич один кажись бормочет им вслед. Нужно успеть добежать до дома пока не залаяли собаки на ночь. Страшнее всего когда они замолкают. Пока слышен вой только несчастной Мэри, значит у меня еще есть время. Крики. Я слышу их издалека. Сначала мамин голос. Потом бати. Потом что-то упало. Они снова ругаются. Значит, надо тихо. Очень тихо. Не дышать. Не скрипнуть калиткой. Не наступить на третью доску у крыльца, потому что она визжит. Может, они не заметят. Может, я проскользну. Может, сегодня не будет как вчера. Я сам в это не верю. Ведь каждый день становится лишь хуже. Я лезу в темный угол за весь этот хлам, что батя приносит из домов убитых. Тут все в грязи. Лишь бы это была не кровь. Ладно плевать, главное – не чихать. Мама то ли плачет, то ли воет, как Мэри. — Я больше не могу, — говорит она. — Не могу, слышишь? Эти зубы… этот скрежет… всю ночь под окнами… Я закрываю уши ладонями. Не слышу. Не слышу. Не слышу. Всё равно слышу. — Замолчи, — говорит батя. Он сейчас ее ударит. После такого тона он всегда бьет. — Замолчи, сказал. Они приходят за ней. За ней, поняла? Не за нами. Будем сидеть тихо — не тронут. Да, за ней. Не за мной. Не за мамой. За ней. За рыжой девкой бургомистра. До нас им нет дела. Нас не тронут. — Тихо? — мама смеётся, что за жуткий смех, мамочка. — Ты слышал прошлой ночью? Ты слышал, как Колян кричал? — Нет, я не хочу, не говори о той ночи, мама. Не надо. Мне так страшно. Она ударяет себя по голове. Зачем она бьет себя? — Я не могу. Я не могу в голове у себя сидеть. Дай мне. У тебя же осталось немного, я знаю. Хоть крошку. — Нет у меня нихрена, — нет, нет, нет. Кажется он толкнул ее. Я слышал ее стон и что-то снова упало в комнате. — убери от меня свои лапы. Откуда у меня что-то может быть? Мы давно отдали последние деньги, а последний пирог вместе с крошками ты выжрала той ночью. — Ахаха. Мы сдохнем…МЫ ВСЕ ЗДЕСЬ СДОХНЕМ! Я просто хочу последний раз. Пожалуйста. Она придет сегодня снова. Отдай ей все, что она попросит я прошу тебя. — Ты, долбаная сука, бредешь. Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Я, что по твоему, как Петька, свою кровь.. — Ты сам сказал! Сам сказал, что если она придет снова ты отдашь! Он всё равно сдохнет, как и мы не сегодня, так завтра. Ты сказал… — Заткнись! Заткнись! Замолчи! – пусть это кончится, пожалуйста, пусть кончится. он душит ее я слышу, как она хрипит. – это ты все ты. Ты первая сказала, не я. Ты требуешь это от меня. Она что-то отвечает ему. Я не слушаю. Я вспоминаю слова той девушки с колокольчиками. Она говорила их, как песенку. Светлая песенка. Любовь не просит ла-ла-ла, не пьёт ла-ла-ла вздох, она живет пока ла-ла-ла.... И что-то там еще. Она наверняка красиво поет. Я сбегу. Утром обязательно сбегу. Найду высокую строгую и скажу ей увести меня вот так за руку, как Лаэр, прочь отсюда. Тихо. Почему стало так тихо? — Радуш! Нет! Это не меня. В доме наверняка есть другой Радуш. Маленький и глупый. Тот, который сам вылезет. — Радуш! Я кусаю себя за палец, чтобы зубы не стучали. Сапоги стучат по полу все ближе. Пройди мимо. Просто пройди мимо. Завтра меня уже не будет. Я больше не буду! Правда не буду. Не буду пить вашу воду. Не буду просить еду. Я больше не буду пропадать на улицах. Я просто уйду. — Вот ты где. Я хочу сказать, но не могу, рот не работает. Он хватает меня за ворот. Больно. Я цепляюсь за вещи. Вещи остаются в углу, а я - нет. Ноги болтаются, будто не мои. Он тащит меня к бочке. — Не реви. Я не реву. Это лицо мокрое само. Он зачерпывает воду ладонью и трёт мне щёки. Вода холодная, как если бы ночь уже залезла в бочку. — Чумазый, словно из земли вылез. Я хочу спросить: зачем? Куда мы? Не спрашиваю. Если спросить, он ответит. А я не хочу слышать ответ. Он берет меня за руку. Мне больно, но я молчу. Большие шаги наружу, я едва поспеваю. Я оборачиваюсь, в дверях стоит мама. Я смотрю на неё. Она смотрит не на меня. Куда-то рядом. На моё плечо, может быть. Или на воздух. — Мама? Мой голос и правда как у девчонки, словно все мои слезы сейчас в одном слове. Почему она не смотрит на меня? Скажи ему. Скажи, что не надо. Скажи, что я буду послушным, я больше не буду плакать по ночам, я буду самым тихим. Мама… Она заходит в дом и закрывает дверь. Он снова тащит меня так быстро, что ноги почти прыгают, а не идут. Больно дергает руку с плечом. Я не смотрю на него, только под ноги. Если буду хныкать, он разозлиться и ударит. Может, он просто выведет меня на улицу, остынет и скажет обратно идти. Может, это такое наказание. Бывает же наказание, когда страшно, а потом всё равно живой. Я держусь за его руку двумя своими. Он трясёт мной. — Отцепись. Не могу. Если я отпущу, значит, я один. А я не один. Батя здесь. Он злой, но он здесь. Он просто злой. Он потом перестанет. У тёти Лизы ещё горит щёлка в ставне. Я вижу. Она там. Занавеска дёрнулась. Она точно видит нас. Может, не узнала. Темно же. В темноте все похожи на чужих. Нет, узнала. Я не дурак. И раньше видел, как родители детей в ночи таскали, а потом тех ребят я в деревне больше не видел. Я хочу домой. Нет. Я хочу не туда. Я не знаю куда. Батя тянет меня немного вбок, к дороге, где днём ходит тележка с пирожками. Сладко и тепло пахнет с той дороги.Этот запах стоит в хате, когда мама сначала кричит, а потом спит, словно убитая. Я не хочу этот запах. А рот всё равно полный слюны. Фу. Бабка Морганта стоит у тележки, а ночь её не касается. У всех лица серые, у всех руки трясутся, у всех двери закрыты, а она стоит в чистом переднике. И фонарь у неё горит ровно, не дрожит. Даже пламя при ней послушно. Она видит нас и улыбается. — Ох, кто ко мне пришёл. Поздно же, милый. Совсем поздно. Батя останавливается так резко, что я врезаюсь в его бок. Я сразу прячусь за него. Я не трус! Оно само… Он чувствует, как я руками цепляюсь за его рубаху и пытается отлепить мои пальцы. Не надо. Пожалуйста. Первый палец. Второй. Третий. Я пытаюсь схватиться сильнее. — Не дури, — шипит он. Морганта смотрит на мои руки. Потом на лицо бати. Потом опять на меня. — Боится, — говорит она мягко. — Ничего. Детки всегда сперва боятся. Сперва. У меня внутри всё падает вниз. Не как кукла с башни. Хуже. Кукла хоть знает, где земля. А у меня и земли-то под ногами больше нет. — Ты берешь или нет? — Голос у него злой, но тонкий. Я никогда не слышал, чтобы он говорил так. Он всегда кричит, а с этой - нет. — Один. – Морганта вздыхает, будто ей жалко не меня, а его. Один что? Я? Пирожок? Один пирожок? — Как понять один? Ты, что сдурела? — Тише, тише милый. Один как есть. За старый долг еще ведь не уплачено. Ох, жадные вы стали, бедные мои. Всё вам мало сна. Батя молчит и кулаки сжимает. Глазенки у него бегают. Я смотрю на тележку. Там лежат пирожки. Круглые, румяные, тёплые. Один треснул сбоку, и из него вытекла сладкая тёмная начинка. — Он крепкий, — говорит папка вдруг. — Не больной. Работать может. Ест мало. Я не сразу понимаю, что это про меня. Я хочу сказать, что я могу есть ещё меньше. Совсем не есть. Только не надо. Но рот снова не открывается. Морганта наклоняется ко мне. От неё пахнет сладким и старой шерстью. — Пойдёшь со мной, Радушек? Там тепло. У меня ребята не плачут. Поспишь. Маме с папой тоже легче станет. Она знает моё имя. Она тянет ко мне свои руки и странно заглядывает в глаза. Я прячу лицо. Не смотри на меня, бабка. Плохо, когда взрослые знают имя и говорят его так ласково. Тогда имя будто уже не твоё и ты сам – не свой. Я мотаю головой. Один раз. — Ох, сердечко. Не надо так. Ты же хороший мальчик. Я хороший. Я хороший. Хороших не отдают. — Бать… Он смотрит на меня так, что слово сразу умирает. Нет тут бати. Совсем. Я один остался. И тишина на улице. Ни соседей, ни собак. Закричать? Тогда точно услышат. А толку. Все и так слышат. Морганта снова протягивает руку. Пальцы у неё сухие и белые, с мукой под ногтями. Я делаю шаг назад, но батя крепко хватает за плечо. Исчезнуть. Сбежать. Пожалуйста. Пусть это кончится! — Простите. Я правильно понял, у вас тут ребёнок за пирожок проходит? — Почти ленивый голос сбоку. У Морганы кажется улыбка еще шире натягивается. Я поворачиваю голову. Сначала вижу сапоги. Не деревенские. Потом тёмный плащ. Потом кожаную куртку и перчатки на поясе. Потом тонкий меч. Потом лицо. Он не свой. Опять чужак. Он рыцарь? Нет, у рыцарей не бывает все таким темным и потертым. Улыбка без веселья и глаза смотрят словно он птица хищная. Я сразу хочу спрятаться от него. Дурак я. Вдруг и он плохой. Да и не смотрит он на меня. — Не твоё дело, чужак, — говорит батька. Чужой кивает, будто батька сказал что-то очень скучное. — Обычно так и бывает. Потом оказывается, что как раз моё. Долг? — он явно спрашивает бабку. Морганта складывает руки на животе. — Семейные трудности, милок. Всякое случается в плохие времена. — Ну ответь мне толком, бабушка, — говорит он, еще слаще улыбаясь. — Старый. — И у самого старого долга бывает цена. — Да только не всякая цена платится монетой. — Так кто ж за долг одну монету предлагает? Тишина. Они все друг на друга глядят, так, что сейчас кажись вцепятся. Батька очень злиться. Говорит сквозь зубы: — Уходи, по хорошему. Мы сами… — Сами что? — спрашивает чужой снова будто скучающе. Батька открывает рот. Закрывает. — Сердце горячее, милок? В Баровии оно быстро взмёрзнет. Не трать попусту. – Морганта мягко смеётся. — Сколько за корзину? — спрашивает чужак. Морганта моргает. — За что? — За корзину. Всю. С пирожками. И за старый долг этих людей, если он у них правда есть. Батька резко смотрит на пирожки. У него изо рта течет слюна, как у дворовой псины. Морганта качает головой. — Не продам. — Плохая из тебя, стало быть, торговка, бабушка. Он говорит спокойно, но почему-то от этого страшнее, чем если бы кричал. Морганта смотрит на него. Ее лицо снова становится ласковым. — Прости милое, уж слишком много просишь. А чем же я других кормить буду? — Ну, я много прошу оттого, что много плачу. – он трет указательный палец о большой. Он достает кошель. Монеты звенят. Золотые. Он кладет их на тележку. Моргана же не берет сразу, а у бати, кажется, рука дергается. — Приезжий. — Бывает. Хотя чаще – уехавший. — Один ходишь? — Когда как. — Ты ж корзинку не только для семьи бедной покупаешь? Должно быть и друзьям парочку моих теплых пирожков принести хочешь. Понюхай как пахнут, откуси. Друзья пальчики оближут и тебя еще сильнее уважать станут. — Что ты заладила: друзья, друзья. Я работаю один. – что за человек этот чужак? Все так же самоуверенно улыбается. Не пойму ничего. – Ты мне лучше скажи. На том все? Старый долг мы закрываем, м? — Закрываем, милок. До следующего раза. — А где искать тебя, бабуля? Если правду говоришь и твои пирожки такие, что пальчики оближешь, я в этом мрачном месте наверняка захочу вернуться к их вкусу. — Ой, да здесь и найдешь. — А ежели меня самого здесь не будет? Ай ладно, вижу ты говорить не хочешь. Ну ничего, мне и одной корзинки хватит. — Да погоди ты милый. Куда спешишь ты словами так бросаться. На мельнице я их делаю. С дочерьми. Секрета нет. Захочешь — спросишь старуху Морганту на дороге, всякий покажет. А теперь пойду я. Уж ночь почти. Еще увидимся, милок – она кряхтит, берет пустую тележку за ручки и уходит, тихо смеясь себе под нос. Чужак кивает ей и смотрит вслед. Когда она уходит он поворачивается ко мне. — Тебя как звать? — меня решил спросить? Так а зачем теперь? зачем ему мое имя то? — Радуш… — А погромче? — Радуш! — я вздрагиваю, зачем кричал? Сейчас он разозлится. Но он только улыбается и снова кивает уже мне. — Сорен — что за имя? Как нож. Он его еще сказал так, словно вытащил и сразу обратно в ножны спрятал — Что вылупился? Из башмаков не выпади. Идем. — Он мой. — Батя подает голос. Сорен смотрит на него, как на странного хромого зверя. Чужак слегка качает корзинкой в руках. Этот запах… — Так ты ж вроде иначе решил. Ты пришел его на пирожки променять. Вот они. Берешь их или все таки сына выберешь? Батя краснеет. Но он стоит недвижимо. Он бьет сильно. Сорен не знает, как больно он бьет. Стоит себе: одна рука в кармане, а другая на ручке корзинки. Батька резко шагает вперед. Я не успеваю даже толком понять, что случается, и вот он уже лежит на земле посреди пирожков, а Сорен стоит над ним с гримасой отвращения на лице. — Помоги собрать — он говорит мне о пирожках. Мы собираем их в тишине. Потом он берет отца и закидывает себе на плечо так легко, будто тот мешок с тряпьём. Он батьку побил. Ну точно рыцарь только черный. — Дом где? Я веду его до дома. Сорен заходит. Мама прячется, где то в комнате. Я слышу ее странный смех. Сорен оставляет отца прям при входе, а на грудь ставит корзинку с пирожками. Не берет. Ни одного себе не берет. Я стою рядом переминаясь с ноги на ногу. — Чего ты мнешься? Идем. — Куда? — он хмыкает. — Туда, где тебя не променяют на ужин. Подходит и берет меня на руки. Мне вдруг становится очень спокойно. Я прячу лицо в его плащ на плече. От него пахнет кожей, дымом костра и дорогой. Он выносит меня из дома. И мы идем в ночь.