Акт I. Глава 3. Прощание.

Эти люди, пришедшие с братом, точно из-за тумана. Все, кроме мальчика. Мальчик выглядит как настоящий баровец: перепуганный, затравленный взгляд, трясущиеся ноги и крик, застрявший где-то в горле. А вот остальные… Таких, как они, нет в этих землях. Каждый из них верит в сказки, это сразу видно. Они понятны и долго не протянут. Такие долго не живут. Эта женщина, закованная в железо, правда думает, что сможет защитить этих явно бедовых? У парня и девушки глаза одинаково искрятся азартом. Я слышала битву снаружи, и даже мой храбрый Исмарк выглядит обеспокоенным, а они не понимают или не чувствуют угрозы. Хм. Оба с острыми ушками. Неужели эльфы? — Ты такая красивая… Что? Эта девушка… Её рука такая тёплая. — Лаэр, не надо подходить к моей сестре так резко. — Простите, она у нас… — кажется, эта крепкая женщина сконфужена. — Особенно чувствительна к прекрасному, — парень легко смотрит на меня, сглаживая неоднозначность ситуации. — Ничего страшного, мне приятно. Исмарк, я не стеклянная, помнишь? — я почти подмигиваю брату, но быстро вспоминаю, что обижена на него. Лаэр всё ещё смотрит на меня пронзительно, будто в сердце. Я аккуратно освобождаю руки из её рук. Машинально поправляю шарф на шее и неловко убираю руку от горла. — Простите, дом знавал и лучшие времена, а мы, признаться, не готовились к гостям. Меня зовут Ирина Колянова. Я рада приветствовать вас в нашем доме. Прошу вас, чувствуйте себя свободно. Мой взгляд неловко скользит по забитым окнам и беспорядку даже в прихожей. Я подавляю в себе желание быстро вернуться в столовую. К нему. Сначала нужно устроить гостей. Как это утомительно. Хотя чем больше людей, тем больше шансов пережить ночь. Надеюсь, Исмарк сказал им, КУДА позвал их. В толк только не возьму, как он догадался притащить сюда ребёнка. — Ирина… — Исмарк. Я не хочу. Не хочу это слушать. Особенно при гостях. Уверена, у тебя были… свои причины. От него и правда пахнет алкоголем. Как я и думала, он пил. Много. Ох. Я киваю гостям и приглашаю их наверх по лестнице. — В нашем доме найдётся несколько гостевых комнат. — Благодарю. И тебя, Исмарк. Мы все вам благодарны. Вообще, ты был не обязан платить за еду, мы могли и сами… Крепкая женщина, всё это время смотревшая на меня с какой-то явно тяжёлой мыслью в голове, наконец отводит глаза от меня на брата. Её рот, до этого смешно собранный, говорит, чеканя слова словно марш. — Нет… э-э-э. Я просто решил, что ну. Так правильно. Так-так. Исмарк запинается. Значит, одно из двух: либо эта странная дама покорила его сердце, либо ему стыдно. Возможно, он всё-таки не рассказал им. А может, я права дважды. — Братец, а ты не хочешь представить мне своих новых знакомых? — говорю я, останавливаясь у первой гостевой двери. Немного странно, что мне пришлось просить об этом. — Прости. Мы все немного ошарашены знакомством с вашей чУдной деревней. — Лаэр, ты ударение не там поставила. Правильно говорить чуднОй. Я смеряю парня холодным взглядом, но он, кажется, крайне доволен собой. А Лаэр продолжает, не обращая внимания на его слова: — Меня зовут Лаэр Эстель. Это… — Я Сорен. Ты можешь звать меня Скользящей Тенью, Ловки… Лаэр толкает его локтем так, что он почти падает вниз по лестнице. — Эта надёжная девушка — моя добрая подруга Мила Сереброрукая. А вот этот храбрец — Радушек. Она треплет мальчика у своего бока по голове. — Приятно познакомиться, — говорю я и замечаю, как мой брат, уже было раскрывший рот, чтобы представить ребят, успел пару раз его закрыть и снова открыть, а теперь стоит как бы кивая: ну да, всё так. Забавно. — Вот первая комната, вы можете… — Спасибо, — Лаэр, не давая мне закончить предложение, вталкивает мальчика в комнату. — Всё, Радушек, пора спать. — Я не буду спать. Я буду защищать вас с Милой и Ириной. — Да, будешь. Лет через десять, может, двадцать. Ай. Хватит меня бить! Мила успевает врезать Сорену подзатыльник. — Не надо нас защищать. Я искренне сочувствую любому негодяю, что решит с нами связаться. И потом не обижай так Сорена. Видишь, как он сразу… Он, видишь, тоже решил нас защищать. Так что сегодня ты точно можешь спать спокойно. — Нет, я не буду спать. Когда спишь… они приходят. Я не могу. Мы же в доме бургомистра. Он недавно умер прямо тут. Они всё время ломятся сюда. Ломятся. За ней. Да. Все знают. Мой отец погиб три дня как. Вся деревня знает. И бабки говорят, что приходят за мной. Как тогда, в погибшей Берёзе. Мурашки по коже. Вся деревня знает, теперь и эти путешественники знают. Сорен проходит в комнату к кровати, на которую Лаэр уже успела положить Радушека. Огромная кровать для такого крохи. — Не бойся. Я буду дежурить ночью. Ты ж видел, мы хорошо слушаем дороги. Никто тебя не тронет. Да ты и так уже засыпаешь. — Неправда. — Ну конечно неправда. Это такая очень правдивая ложь. Такая правдивая, что честнее твоей истины. — Сорен, не наседай на него. — Лаэр, а ты не пихайся. Мальчик смотрит на них, шуточно сражающихся за место у его кровати, и улыбается. Должно быть, и родные родители вот так не укладывали его спать. Из несчастных людей получаются ужасные родители. — А она… — он уже почти заснул. Я стою, опершись на дверной косяк. Очень милое зрелище. — А она правда похожа… — На кого, Радушек? — Лаэр спрашивает тихонько, чтобы не прогнать его сон. — На куколку. Прелестный мальчик. О ком он, интересно? Ну да неважно. Главное — наконец заснул. Я слегка поворачиваю голову и снова встречаю эти внимательные глаза Милы. Она словно пытается сказать мне отвратную новость, но молчит и смотрит, смешно поджав губы. Я делаю вид, что не заметила, и рукой зову ребят выйти из комнаты. — Вам одну комнату или… — пытаюсь тихо спросить я, когда эти двое выходят из комнаты мальчика, и, разумеется, оказываюсь перебита. — Конечно, одну, — Сорен говорит, улыбаясь, и хватает Лаэр за талию, чуть притягивая к себе. — Хехе, руку убери. А то сегодня конечности так и летят… — Ахахаах. Лаэр… Очень жестоко. Затем он добавляет чуть тише: — Ты должна была мне подыграть. — Никаких комнат больше. Пока не обсудим. Уверена, у вас масса вопросов. У нас тоже. Да. Обладательница тяжёлого взгляда выкладывает в коридор не менее тяжёлые слова. Странный у тебя вкус, братец. Хотя почему нет. Они очень похожи. — Что ж. Я была бы рада пригласить вас к камину в гостиную, но там сейчас всё завалено, крышу пробили… — Можно в столовую, — говорит Исмарк. Я бросаю на него убийственный взгляд. — Нет, нельзя в столовую. — Ир, они и так всё слышали. И, мне кажется, лучше узнать от нас, чем слушать слухи. — Какие слухи? — Сорен бегает глазами от моего лица к лицу Исмарка. Я по-лаэровски игнорирую его. — Хорошо ты решил. Только вот после того, что ты сегодня устроил, у тебя нет такого права. — Он и мой отец тоже, Ирина. И я им верю. Нам нужна помощь. Они могут помочь. Я закрываю глаза на мгновение и цокаю. Я знаю, что он прав. Но не хочу. Не хочу, чтобы рядом с ним были чужие. — Мы можем поговорить и в коридоре. Это не принципиально, — Лаэр смотрит на меня тепло. Она как будто укутывает этими словами и взглядом меня в плед. Я вздыхаю. Мне хочется им верить. — Нет, это лишнее. Простите мою капризность. Идёмте в столовую. Я отвожу всех в столовую. Мила потирает переносицу. Она явно устала. Что ж. В Баровии придётся привыкнуть к тому, что сон ночью может стоить жизни. Я подхожу к его гробу. Хочется сказать: папочка, смотри, к нам пришли гости. Но я знаю, он не слышит. Я сажусь на тот же стул, где сидела весь вечер и всё начало ночи, справа от его гроба. Почему Исмарк решил положить его в этот ужасный ящик? Мы оба очень старались, делая его, но он всё равно… ужасен. Если бы он просто лежал, я могла бы взять его за руку. Я не понимаю, что его тело и правда там, иногда проверяю. Кажется, будто он не там лежит, а где-то наверху ходит или опять пошёл в деревню, по домам, решать чужие проблемы. Тишина. Пусть молчат. Что здесь скажешь? — Он же… он же встанет? — я резко поворачиваю голову на Милу. Не ожидала такого от неё. — Нет. Это не так работает. В доме бояться нечего. — Ладно. Я… соболезную вашей утрате. — Соболезную вашей утрате, — необычно серьёзно для себя говорит Сорен, положив руку на сердце. — Va fail. Nai fealya hiruva sere, — Лаэр говорит что-то очень красивое, медленно опуская голову и делая перед собой странное движение руками. Я тоже почему-то опускаю голову на несколько секунд. Появляется слеза. Я быстро смахиваю её. Прости меня, отец. Всё из-за меня. Радуш прав. Всё это. Из-за меня. — Спасибо, — голос Исмарка возвращает меня назад в комнату. — Думаю, настало время для той самой массы вопросов. Для начала: откуда вы и как оказались в Баровии? — Мы хорошие, Исмарк. Это всё, что тебе нужно знать. Остальное требует слишком много времени и сил. Мила говорит так, словно кладёт на стол яблоко и, показывая на него, утверждает: просто яблоко, как есть. Маловато для признания. — Тогда другой вопрос. Вы поможете нам? Я спрашиваю именно то, что сама очень хочу знать. Я хочу, чтобы они согласились и чтобы вообще были способны на это. Я не верю. Не верю, что сама выживу. Но Исмарка. Моего брата они должны спасти. Я вижу, как Мила опускает глаза. Ясно. Как всегда. — Да! Я помогу тебе! Ты можешь верить мне. Лаэр. Снова её тёплые руки и такие чистые серые, почти белые глаза. Я, не задумываясь, слегка сжимаю её руку, проваливаясь в уверенность и свет её взгляда. — Лаэр… Я и не думала бросать их. Просто нельзя давать таких обещаний… — Можно. Нужно. И я дала. За себя и за тебя. Как всегда, уж прости. — И за меня тоже. Но если уж мы решили помогать, давайте для начала выясним, собственно, с чем. Исмарк? Ирина? — Для начала, как ты говоришь… с телом нашего отца. Его нужно похоронить. Но мы вдвоём не донесём гроб до церкви. Она на холме. — Так это сделаем. Следующим же утром. А дальше. Что это вообще, блин, было? Эти мертвецы слишком подвижны для трупов, понимаешь, о чём я? И слова Радуша вкупе с заколоченными окнами тоже вызывают вопросы, требующие немедленных объяснений. А этот Сорен не только шутки шутит. Он сложнее, чем кажется на первый взгляд. — Ох, не хочу я вам урок вести о погребальных традициях Баровии… Но, видимо, придётся. Тут всё неправильно происходит. Вообще всё. Но не все мёртвые встают. Те, что встают, делают это по приказу и стоят до тех пор, пока приказ в них жив. — Прости, Исмарк, за этот вопрос, но я должна спросить. Как умер ваш отец? — опять Мила со своими вопросами. — Сражаясь! — говорю я, почти вставая. — Наша деревня, считай, в осаде, — Исмарк кладёт руку мне на плечо. Я сбрасываю её. Предатель легкомысленный. — Ночью приходит нежить. Не ко всем и не каждый раз. Последнюю неделю на наш дом особенно сильно наседали. Мы удерживали их как могли. Отец умер в одну из таких ночей. Сердце не выдержало. А потом… всё просто остановилось. — Остановилось просто, да? Отчего же ты так домой торопился? Если, как ты говоришь, осада кончилась. — Потому что ей нельзя быть одной! — И почему же? Не надо, Мила. Не останавливай меня. Я твоим вопросам не мешал, а ты моим не мешай, ладненько? — Потому что они охотятся за мной, ясно тебе? — я вскакиваю с места. Что за вопросы? Почему надо обязательно в душу лезть? Сами просят на слово поверить и ни черта о себе не говорят, а мы им должны всю правду выложить. Вскочив со стула, я прохожу вдоль стола. Сорен пытается схватить меня за руку. Я отшатываюсь так резко, что больно ударяюсь бедром о стол. — Сорен! Не трогай её! — очень яростно кричит Лаэр. Тишина опускается на комнату на пару секунд. Это выражение лица медленно сходит с её лица. Она подходит ко мне и снова этим мягким жестом берёт меня под руку, выводя из комнаты. Нам в спину Сорен говорит тихонько: — Да я же ничего такого… Мы молча поднимаемся наверх. Лаэр перехватывает мою руку, когда мы входим в мою комнату. Я поворачиваю к ней лицо. — Мне жаль. Мне очень жаль… Она смотрит на меня, кажется, с глазами, полными слёз. Я снова поправляю шарф. Что она знает о моей боли? Как может вот так говорить? У меня самой глаза наполняются слезами. Я не могу ничего ответить. Она так смотрит, словно говорит: я здесь. Просто рядом. Лаэр открывает руки, явно предлагая объятия. Я, уже хныкая, как Радушек, когда вошёл в наш дом, падаю к ней в объятия. И плачу почти бесшумно. Как же горько и как страшно. Он специально делает это. Мучает меня, изводит, чтобы я сама молила о смерти. Молила о том, чтобы он забрал меня в назначенный час, а не пришёл нежданно посреди затишья. Как я устала не спать ночами. Как я устала бояться каждой тени и в каждой видеть его силуэт. Лаэр мягко гладит меня по спине. — Я их всех побью, Ириночка. Всех-всех. А тех, до кого я не дотянусь, побьют Сорен и Мила. Мы очень сильные, знаешь. Вообще самые-самые сильные. Правда. Эти гадости и смотреть в сторону твоего дома бояться будут. Я слегка посмеиваюсь её детскому тону сквозь слёзы. Да, она и правда сильная. Ребёнка, насмотревшегося на ужасы Баровии, спать уложит. И девушку, доведённую до отчаяния, успокоит. — Ты не должна стыдиться или бояться. И уж тем более винить себя. Ты должна злиться. Злиться на этих тварей, что до смерти твоего отца… Это они, не ты. Ужас. Это немыслимо ужасно. Ирина, это всё ерунда, все эти баррикады и беспорядок. Я вижу ваш дом настоящим — в нём жили счастливо. Это главное. Он прекрасен. Она и это поняла? — И ты не должна скрывать шрамы. Это твои боевые раны. Надо гордиться. Шарф. Да, разумеется. Она и это приметила. — Нет. Лаэр, нет. Ты не так поняла. Это и правда моя вина, — я слегка отстраняюсь, и новый поток слёз рвётся из моих глаз. — Это всё я. Он приходит из-за меня. Из-за меня посылает этих тварей. Отца извёл. Теперь остановился, потому что добился своего. Мне страшно, до безумия страшно, Лаэр. Мне уже всё равно. Пусть горит моя гордость, моё лицо и впечатление. Плевать. Я хочу сказать хоть кому-то. Она не отвечает какое-то время. Только слушает меня, мои рыдания, и гладит по спине. — Он… он… Руки тянутся к шарфу, трясутся. Я снова сотрясаюсь рыданиями. Я так долго не давала себе плакать. Даже когда отец умер, не плакала. А сейчас в её руках просто остановиться не могу. Лаэр убирает мои руки от шарфа и снова притягивает меня в объятия. — Я поняла. Я и его прибью. Сначала его, потом его тварей. — Лаэр, нет. И говорить такое не думай. Я вижу, вы и правда хорошие. Поэтому не надо. Помогите Исмарку, а потом бегите. Если можете, просто бегите, хорошо? Кажется, я начинаю звучать слегка безумно. — Нет, Ирина. Я пришла не для того, чтобы убегать. — А зачем? Зачем ты пришла? — Чтобы вот так обнять тебя. Чтобы ты могла сказать всё это. Чтобы знала, что не одна. Я снова плачу. Кто она такая? Что за слова она говорит? Не расспрашивает ничего — только слушает и гладит, и каждое сказанное слово словно глоток свежего воздуха. Мы сидим так некоторое время. А что? Мы обе поняли свою работу и выполняем её с усердием: я плачу, она жалеет. Когда плач утихает, она открывает свои руки. Я обмываю лицо холодной водой. Потом мы возвращаемся в столовую, ещё издалека слыша громкий разговор. — То есть ты хочешь сказать, что ты НЕ знал о том, что, как ты говоришь, в ТВОЕЙ деревне торгуют детьми, да? — Ещё раз, Сорен. В моей деревне не торгуют детьми. То, что ты увидел что-то настолько отвратительное и кошмарное, ещё не значит, что все… — Да ты либо идиот, либо врун. Да. Мальчики ссорятся. Видимо, они о тех слухах, что жители деревни в погоне за грёзами в этом кромешном аду покупают галлюциногенные пирожки, а те, у кого нет денег, даже детей своих готовы отдать в обмен на них. Я и правда заметила, что детей стало меньше, но, наверное, мне это кажется. Не может же родитель всерьёз отказаться от чада ради минутного облегчения? Мы входим в комнату, и вырисовывается по-настоящему комичная картина. Все одновременно произносят имена стоящих рядом, вкладывая в одно слово почти целое предложение. Сорен: Исмарк! Ещё одно слово — и я тебе врежу. Исмарк: Мила! Останови этого идиота. Я: Лаэр? Что происходит? Почему вдруг такой тон у разговора? Лаэр: Сорен… Ты опять безобразишь? Мила: Лаэр. Не могла раньше прийти? После обмена именами мы смотрим друг на друга несколько секунд. Предотвращая заход на второй круг, Сорен смеётся и поднимает руки. — Ладно, Исмарк. Ты в любом случае получил ту правду, которую хотел услышать. Можешь не соглашаться. Но другого я тебе не скажу. — Да я не то чтобы не согласен. Я понимаю, что, видимо, так и правда могло быть. Просто я не думаю, что это значит, будто у нас так принято или типа такого. — Да он и не говорил, что у вас так принято. Он просто объяснил, как видит ситуацию. Отец хотел пирожков, продавщица подозрительная, мальчику страшно. Всё. Он решил забрать мальчика, потому что очевидно: этот человек не мог о нём позаботиться. А когда дошёл до дома, надеясь найти там адекватных родственников, застал только истерически смеющуюся мать, прячущуюся в углу. И, честно говоря, Исмарк, с твоей стороны было действительно странно требовать такого объяснения в присутствии ребёнка. Весь долгий рассказ Милы Сорен активно жестикулировал: то выражая согласие, то, словно петрушка на площади, разыгрывая читаемый вслух рассказ, периодически мотая головой на Исмарка, мол: да-да-да, вот так и было, ты, твердолобый дурак. — Вот, Сорен, скажи мне, нельзя было сразу вот так чинно и понятно объяснить, когда мы в комнате уже начали этот разговор, а? — Так я тебе так и сказал! Ты чем меня слушал? — Сорен, ты не так говорил. Ты провоцировал и паясничал, а сейчас спокойствие поймай чуть-чуть. — Я срываюсь! — говорит Сорен, опять театрально жестикулируя. Лаэр рядом со мной ловит не спокойствие, а смешинку. — Вижу… Всё, хватит на сегодня концертов. Всем спать. Если предположение Исмарка верно и твари не нападут этой ночью, значит, нам можно и отдохнуть. Если неверно… что ж, организуем дежурства на всякий случай. — Я первый, — тут же говорит Сорен. — Я тоже. Исмарк странно смотрит на меня. А что? Я тоже должна дежурить. Пара глаз лучше, чем одна, и потом, среди ночи я уже не встану, а сейчас всё равно так сразу заснуть не смогу. Хотя я бы, конечно, предпочла дежурить с Лаэр, но слово не воробей. Да и потом, должно быть, я её утомила своими горестями. Ребята начинают расходиться. Исмарк показывает девочкам комнату наверху, и они решают спать в одной. Я и Сорен идём на крышу, откуда открывается хороший обзор на всю деревню. Хотя вокруг почти ничего не видно… Ну, может, от моего присутствия ему будет менее страшно. Ладно, кого я обманываю? Это было глупым решением. Через некоторое время я слышу внизу шаги, и к нам поднимается Лаэр. Она улыбается мне, ничего не говоря, и садится рядом. — Лаэр. Зачем ты пришла? Вот мы с Ириной сидели спокойно, любовались звёздами… Какими звёздами? В Баровии никогда не видно звёзд из-за туманов. Лгун. И лжёт не слишком изящно. — А ты пришла и снова решила мне всю романтику портить. — А ты не отвлекайся. Смотри на свои звёзды, создавай романтику. Представь, что меня здесь нет. Рядом с нами появляется шарик тусклого света. Он отдаёт холодным, очень приятным сиянием. Немного похоже на колокольчики в волосах Лаэр. Она достаёт блокнот и начинает что-то писать. Я не смотрю — это было бы невежливо. Сорен тут же оборачивается к ней и тыкает пальцем в книгу. — Ты же про меня там пишешь, да? — Это не личный дневник. — Чудно. Тогда читай вслух, а то с Ириной скучно сидеть. Ирина, прости, но это правда. Я улыбаюсь его непосредственности. Лаэр сидит и мерно записывает что-то, выводя буквы. Иногда перечёркивает. Не читает. — Ты почему такая вредная, расскажи. — Всё тебе расскажи да покажи. — Ну хоть намекни. Что ты пишешь? — Сорен, я почти каждую ночь что-то пишу, и ты вот именно сейчас решил до меня достучаться с вопросами? — Так н-у-у. Я просто стеснялся раньше. А сейчас перестал. Врёт. Я снова улыбаюсь. Странным образом общение этой парочки поднимает мне настроение. — Ну да, ну да. Я пишу балладу. Она давно в голове крутилась. Точнее, пытаюсь превратить историю в песню. — Расскажи эту историю. — Нет. — Вот ты как та торговка пирожками. Я говорю: пирожки продаёшь? Она мне — нет. — Сорен, а ты сделай выводы, раз продавщица пирожков тебе свой товар продавать не желает, а сказительница своих сказок говорить не хочет, — не удерживаюсь от комментария я. Сорен смотрит на меня, подняв брови, и лицо у него одобряющее. Кажется, он почти готов захлопать. — Туда его, Ирина, — снова отрывается от письма Лаэр. — Я не буду рассказывать эту сказку. Эта сказка… она длиной в жизнь. Никто бы не захотел её слушать. Но её нельзя рассказывать так, между словом, надеясь, что, может быть, слушатель хоть что-то ухватит. Нет. Если бы мне пришлось говорить её так, моё сердце… извини, Ирина. — Что ты. — Так мы внимательно будем слушать, Лаэр. Правда же, Рин? И мы очень хотим послушать. — Нет. Эта сказка не будет рассказана. Я так решила. — Да почему? Она очень для тебя ценная. — Да. Очень. — О чём она? — снова я встреваю в их разговор. — Как и все самые великие и дорогие моему сердцу сказки, — Лаэр странно улыбается, — эта сказка о любви. Сказав это, она встаёт и уходит, коснувшись моего плеча. Мы снова погружаемся в тишину. Никогда бы не подумала, что этот парень умеет молчать. И молчание с ним не тягостное. Но меня распирает азарт, так искрящийся в любом их диалоге. Я не удерживаюсь от комментария. — Ты не сдавайся. Её лёд растает, ты парень видный. — Эй. Мы только друзья, остальное — шутки и наше невыносимое очарование. А за видного парня спасибо, я запомню. — Не в моём вкусе, прости. — Ай, жаль… Я-то уж подумал… Ирина, что там за херня?! Я поворачиваю голову туда, куда он указывает, и вижу хорошо знакомый зелёный свет. Сглатываю ком в горле. — Это… так у нас всегда. Зелёный свет ширится и валит со стороны кладбища, едва освещая окрестности. Он идёт будто из-под земли. И, конечно, как всегда, неизменно из этой зелёной дымки появляются фигуры. Сорен всматривается вдаль, явно замечая их. Идущих. Женщина с тяжёлым мечом. Дварф с топором наперевес. Старик в нелепой острой шляпе. Кто-то босой, кто-то с дырой в груди, кто-то без куска тела, словно его откусил огромный монстр. Все они идут по дороге от кладбища. И все в одну сторону. — Ирина, скажи мне, что это не к вашему дому. — Нет. Слава Владыке, не к нашему. К чужому. К его дому. Я указываю наверх, на Равенлофт, мерзкую громадину, которую видно буквально из любой точки Баровии. Это монструозное здание своим телом словно нависает над всем краем, а когда Сорен поворачивает к нему голову, над ним искрит молния. Ну разумеется. Как иначе. — Что они такое? Куда идут и зачем? — Они чужаки. Как вы. Разница между вами в том, что вы живы, а они уже нет. Все дороги — и живых, и мёртвых — здесь ведут к его порогу. И все битвы против него заканчиваются одинаково. Да, Сорен, это неприятно слышать, и ты вправе хмуриться, но это правда. И это очень полезный для тебя урок. — Это неправильно. — Ты же слышал Исмарка. У нас вообще всё неправильно. И в смерти нет покоя. Она не даёт даже конца. Без его воли не даёт. Они — вечное напоминание любому, кто решится пойти против него… о том, каков будет исход. — Кто? Кто он? — Хозяин того замка и этих земель. Дьявол Баровии. Я не хочу говорить его имя, но говорю. Назло. Хотя это запрещено. — Граф Страд фон Зарович.

***

Мёртвая тихая ночь, такая же, как и весь дом после его ухода. Тихая ночь для многих, но не для меня. Сорен уговорил меня уйти поспать, хотя я собиралась сидеть с отцом. Но я ещё долго не могла заснуть, вспоминая его напряжённый взгляд там, наверху, словно он сейчас прыгнет с крыши к мёртвым вниз и… не знаю. Сделает что-то. И, конечно, мне, как и каждую ночь, было страшно. Я думала, как хорошо, должно быть, Лаэр засыпать рядом с Милой. В моей большой комнате в темноте всегда лучше лежать с закрытыми глазами. Утром Исмарк собрал всех, и мы приготовились нести тело отца к церкви. Я вижу, что ему стыдно, но не собираюсь облегчать его мучений. Мила и Исмарк взялись спереди и сзади, Сорен помогал сбоку, я решила встать с другой стороны. Хотя Исмарк, как всегда, пытался отстранить меня от работы, я не могла позволить чужим нести его тело без меня. Они даже не знали его. Лаэр тоже хотела помочь, но её отговорила Мила. Да, они с Исмарком словно брат и сестра. Не то что я, совсем на него не похожа. Радуш, конечно, пошёл с нами. По мнению мальчика, похороны — это глупость, а вера отца Доновича — наивность. Такой маленький, но уже отравленный этим краем. Издалека слышен церковный колокол, словно возвещающий о нашем шествии. Когда мы идём по улицам, многие выходят к гробу: кто-то говорит слова сочувствия, кто-то провожает мёртвого бургомистра рукой или платком, кто-то плачет. Да. Уже не будет как прежде. Даже наши болтуны молча идут в этой похоронной процессии. Среди негромких провожаний слышится вой. Это бедная Мэри, как всегда, плачет по Гертруде. Слава богам, у меня нет матери, которая могла бы вот так рвать сердце над моей судьбой. — Что это? — Лаэр смотрит на меня. — Мэри… Это несчастная Мэри. Она часто кричит, — ей отвечает Радуш. — Почему? — Дочка пропала. — Что значит пропала? Она воет так, словно сейчас душа наружу вырвется. Не могу слушать. — Тогда заткни уши, Лаэр, — Мила говорит спокойно, но твёрдо. — Мы идём к церкви сейчас. — Хорошо. Идите. Она садится на корточки и что-то шепчет мальчику. После этого он встаёт рядом с Сореном. Эльфийка сразу убегает, не оглядываясь. — Лаэр! Лаэр, вернись! Что за непутёвая? — Мила возмущается так, словно от неё маленькая внучка убежала озорничать. — Я могу с ней. Вы тут справитесь? — спрашивает Сорен. — Донесём. Но я не уверена, что ей стоит потакать. Если там не опасно, конечно, — Мила почти жалуется ему. — Не опасно. Эта женщина опасна только самой себе, — успокаивает её Исмарк. — Я помогу нести вместо Сорена, — говорит малыш. — Да, конечно, поможешь. Лет через пять. — Ну Со-о-орен, хватит надо мной смеяться. — Да ты просто не дотянешься. Всё, я пошёл. Нагоним вас. Ведите себя хорошо. Он тоже убегает в сторону воя. Становится ощутимо тяжелее нести эту непосильную ношу. Мила чуть смещает гроб на своём плече и, что-то бормоча, продолжает идти. Исмарк смотрит на меня, явно проверяя, в порядке ли я. Я отвечаю закатыванием глаз. Радуш пытается дотянуться до гроба. Но, как и сказал Сорен, это невозможно. Из толпы зевак выходит Петька с давно потухшими глазами. Он сначала неловко смотрит на меня, потом склоняет голову. — Я это, ну… Помочь, может? — Да, спасибо. Мне становится легче. Во всём. Его правда любили. Даже в этом проклятом, забытом богами месте. Есть ещё люди, помимо нас с братом, которые видели его старания. Вот уже виднеется холм и серая церквушка на нём. Мы идём по мокрой земле мимо кладбища, с которого ночью шли герои в свой бесполезный поход. Петька дальше не идёт. Ещё раз кланяется и уходит. Я успеваю только сказать ему спасибо. Всё ещё слышен колокол, теперь уже почти оглушающе громко. Мы заходим внутрь через дверь, очень похожую на дверь в наш дом своим израненным телом. Здесь пахнет старым воском, сыростью, пылью и чем-то кислым. — Я надеюсь, они не вляпались в очередную историю… — Мила произносит это почти шёпотом. Ей, очевидно, очень беспокойно оставлять Лаэр и Сорена без своего присутствия. — Они скоро придут, — Исмарк тоже отвечает шёпотом. — Прости, мальчик. Я должен был прийти сам. С колокольни выходит отец Донович. Мы переглядываемся с братом. Кажется, у нас одна мысль на двоих: нет, не должен был. Ты сам похож на призрака, как и все священники Баровии. Эта невыносимая усталость, впалые щёки и глаза, красные от бессонницы, характеризуют вашего брата лучше, чем ряса. Его руки дрожат, сжимая молитвенник. Как всегда, снизу слышны скрежет и мычание. Донович начинает читать молитву вслух, нарочито громко. — Здесь кто-то есть? — разумеется, спрашивает Мила. Радуш жмётся ко мне. — В церкви всегда кто-то есть, дочь моя, — отвечает ей отец Донович, заканчивая с молитвой. — Хорошо, что всё-таки пришли. Я соберу всё необходимое, и мы начнём. — Говори, чем помогать, отец. Когда голова беспокойна, руки требуют дела, — Исмарк сразу впрягается в упряжь. Они начинают собирать свечи, ткани, ищут молитвенник, обсуждают место. Я стою словно чужая. Радуш всё так же стоит рядом со мной, спрятав лицо в мою юбку. Мила посматривает то на нас, то на пол. Прости, но не я буду той, кто скажет об этом. — Мне страшно, — тихо-тихо признаётся мне Радуш. — Значит, ты живой, — отвечаю я ему, поглаживая по спине, как той ночью меня гладила Лаэр. Вспомнишь лучик, вот и солнышко. Лаэр и Сорен появляются так же внезапно, как исчезли. У неё странный взгляд куда-то перед собой; я раньше не видела у неё такого. Он идёт рядом и продолжает ей что-то говорить о том, что всё сложно, что они слишком мало знают. Он держит её за руку. Да. Про Мэри разное говорят. Кто-то — что она безумна, кто-то — что сама виновата в том, что дочь пропала. Я смотрю на Лаэр. Конечно, она считает, что Мэри не безумна. Она хмурит переносицу и качает головой. Вырывает свою руку из руки Сорена и подходит ко мне. Встаёт рядом и просто смотрит в пол. Сорен провожает её глазами и осматривает помещение. Громко здоровается, получая взгляды, полные непонимания, от всех присутствующих. Затем уходит куда-то, словно растворяясь в пространстве. До чего странный парень. — Я рад, что вы вернулись, — Радуш говорит это тихо, так, что слышим только мы с Лаэр. Она наконец отрывает глаза от пола, вздыхает и лучезарно улыбается своей этой улыбкой. Треплет мальчика по голове. Я слышу, как Донович говорит Исмарку, что меня нужно увести как можно дальше от Равенлофта. Слишком хорошая в церкви акустика для приватных разговоров. Кроме того, они то и дело косятся на меня. Это не поможет, братец. Мне уже ничего не поможет. Я, считай, что мертва. Я опускаю голову. Чувствую, как Радуш обнимает меня за юбку платья, и руку Лаэр на плече. Ну и как прикажете грустить в такой обстановке? Возвращается Сорен. — Так. Кажется, мы всё нашли и, если вы… — Оте-е-е-ец. Донович замолкает. Тишина держится пару секунд, и старик снова начинает громко читать молитву. Сорен смотрит на меня, скрестив руки на груди. Затем так же смотрит на Исмарка. — Прекрасно. Значит, вы двое в курсе, — он не обращает внимания на молитву, говорит в полный голос. — Исмарк, ты так ратовал за честность. Может, расскажешь нам всем, что там внизу поселилось? — Ничего внизу не поселилось. Там… там мой сын, вот и всё. — Ах, твой сын? Кем же была его м… — Сорен! — Мила снова бросает этот свой взгляд: заткнись, или я тебя заткну. Донович трясётся. Исмарк берёт его за предплечье, потому что он и правда как будто готов уже рухнуть от изнеможения. — Сорен, думай, прежде чем рот открывать. Там Дору. Дору, сын Доновича. — Да мне плевать, как его зовут и чей он сын. Я спрашиваю, что он такое. — Он. Мой. Сын, — Донович поднимает на него красные глаза. Но Сорен выдерживает его взгляд. — Я подошёл к нему и знаешь что услышал? Ты, конечно, знаешь. Он просил есть. Жаловался на тебя. Говорил: родной отец запер, не кормит. А когда я поинтересовался, что ему дать, он сказал, что хочет мяса… с кровью. Сказал, даже крыса сойдёт. Я спросил, как долго он там. Он сказал, что уже и не помнит сколько. — Он нежить? — Мила спрашивает, но звучит это почти как утверждение. — Он отродье. Его… исказили. Он, как и многие другие, пошёл за магом, что поднял бунт против графа. И вернулся таким. На слове “граф” Лаэр поднимает голову. Не перебивает, только смотрит на меня уже иначе: так, будто в её голове две разные страшные истории вдруг легли одна на другую. — Надеюсь, ты удовлетворил своё любопытство сполна. Теперь посмотри, что оно делает с сердцами живых людей, — я указываю Сорену на разбитого Доновича. — Да вижу. Только дело не в моём любопытстве. Дело в том, что он отродье. Донович слаб. Не серчай, старик, я не желаю тебя обидеть, но это так. Не сегодня так завтра тварь вырвется из подцерковника и полезет на людей, ведомая жаждой крови. Если ты и правда желаешь сыну добра, дашь нам его успокоить. — Нет! Это не вам решать! Я вас сюда не звал. Вы здесь гости, и судьбу Дору решать не вам. Вы ведь не понимаете и не сможете понять. Он мой сын. Там внутри ещё есть мой мальчик. Он иногда плачет, вспоминает и просит… — О чём просит, когда вспоминает? Да именно, старик. Он просит, чтобы это закончилось. — Я сказал нет. Если вы не можете устоять перед этим, покиньте мою обитель. Но убить моего сына я не позволю. Если он вырвется, ответственность нести буду я. Он смотрит на Исмарка, как бы говоря, что понимает груз. Исмарк кивает ему. — Сорен, не всё можно решить так, как ты хочешь, просто потому что ты решил, что решение должно найтись. Здесь его нет. Сколько ни руби мертвецов, каждую ночь будет приходить ещё полчище, потому что мёртвых больше, чем живых. Сколько ни плачь над почившими героями, они всё равно каждую ночь будут восставать в ту же битву. И здесь. Нет выхода. — Врёшь. Он есть. Ты просто глаза закрыл и видеть отказываешься. — Выход есть. То, что ты перечислил, — борьба не с причиной этих ужасов. Да, пока жив приказ, даже если отрезать мертвецу руку, она всё равно будет ползти за тобой по земле. Значит, нужно резать приказ, а не руку. Наш враг не мертвецы и не бедняга Дору. Граф. — Лаэр! Молчи! — я почти физически чувствую: он слышит. Он смотрит. — Нет. Молчать будете вы. Вы привыкли молчать, я привыкла говорить. И не просите меня делать вашу работу. У меня другая. Послушайте. Она подходит к Доновичу и аккуратно касается его плеча. — Я знаю, что вы никогда не посмотрите на мир моими глазами, но я должна сказать. Только прежде ответьте мне честно: есть ли способ вернуть вашего сына? Снять проклятье? — Я… я не знаю такого способа. — Тогда я буду искать его. Для вас и для него. Но если он не найдётся, вам придётся его отпустить. Как любой родитель должен уметь отпускать своё дитя в жизнь, так и любой живой человек должен уметь отпускать то, что… мертво. — Если в этом мире нет того, что может его спасти, то мы должны хотя бы дать ему покой. Если вы не способны, я могу сделать это. — Нет покоя, Сорен, я же сказала тебе. Здесь нет покоя даже в смерти. — Донович прав. Мы гости. Не нам решать его судьбу. Оставьте это. Здесь мы не можем помочь. — Да как не можем-то, если… — Сорен… Лаэр оборачивается на него и смотрит. Он замолкает. — Спасибо вам. Спасибо, что в этом тёмном месте продолжаете нести свет. Мне жаль, что вам пришлось пережить такое горе. Подумайте: может быть, если его состояние всё равно… необратимо, милосерднее кормить его, чтобы он не мучился. Хотя вам виднее. Если это прибавит ему сил, всё сложнее. Поймите нас правильно. Мы не желаем смерти вашему сыну. Мы… хотим, чтобы за ним осталась та малая свобода, что есть у любого человека: жить и умирать так, как решишь сам. Я… я надеюсь, что ваша скорбь не держит его в этом мире против его собственной воли. — Я не могу, дитя. Я слышу, что ты говоришь. Но я не могу. Я могу только молиться и каждый день нескончаемо молить Владыку Зари, чтобы он даровал моему сыну освобождение. — Я постараюсь узнать об этом недуге всё, что смогу. И если выживу, вернусь к вам. Он сжимает её руку на своём плече и пристально смотрит в глаза. Такое ощущение, что, несмотря на тяжесть этого разговора, он словно бы слегка вернул его к жизни. Никто не говорил с ним об этом. Даже я и Исмарк. Мы просто молчаливо были на его стороне. А ему, кажется, было важно услышать всё это. Даже Сорена.

***

Гроб ставят перед алтарём. Донович начинает молитву, но голос предательски срывается. Он зажимает рот кулаком. Лаэр подходит к нему. — Прошу, продолжайте. Он слышит вас. Мы слышим. Снизу доносятся плач и крик Дору, который просит отца накормить его. Я поправляю ткань на гробу, оставляя руку лежать на ней. Донович собирается с духом и снова начинает читать молитву. Я вижу только лицо брата. Его глаза неподвижны, но я вижу в них застывшие слёзы, которым он не позволяет пролиться. Ты всегда хотел казаться сильным. Но тебе не нужно казаться. Ты и так сильный. Отец гордился тобой.

— Утренний Владыка, первый свет над тьмою, свидетель первого дыхания, взгляни на слугу твоего Коляна, сына этой земли.

Он держал дом, пока дом мог держаться. Он держал дверь, пока рука его не ослабла. Он держал своих детей, пока сердце его не умолкло.

Не взыщи с него за страх. Не взыщи за гнев. Не взыщи за то, что смертный не вынес ночи, которую не всякий святой вынес бы без дрожи.

Прими его не как побеждённого, но как уставшего. Не как оставившего стражу, но как того, кому наконец позволено сложить оружие.

…

Кажется, я слышу, как пальцы Лаэр отстукивают ритм этой молитвы. Когда Донович заканчивает, Мила сразу оказывается рядом и даже раньше Исмарка без слов поднимает гроб на своё плечо. Я вижу, как Исмарк смотрит на неё с уважением. Он, как и раньше, берёт гроб сзади. И, несмотря на перебранку, Сорен, не глядя на отца Доновича, встаёт сбоку. Тоже безмолвно. Я тоже встаю у гроба отца, принимая его вес на себя. Мы выносим его на кладбище. Я не могу в это поверить. Тот, кто встречал со мной каждый день, был со мной дольше, чем, кажется, я сама, теперь… теперь будет с землёй. О Владыка, молю тебя, даруй ему покой. Мы опускаем гроб в могилу.

— Колян Индирович,

сын Баровии, отец Ирины и Исмарка,

бургомистр этой деревни,

мы отдаём твоё тело земле,

твоё имя — памяти,

твою боль — милости Утреннего Владыки.

Отец Донович бросает первую горсть земли. Лаэр подходит следующей. — Я не знала вас. Но по вашим детям вижу широту вашего сердца и красоту души. Va fail, vane fea. — Я не знал тебя, бургомистр. Но по твоим делам вижу: ты был сильным и мудрым человеком. Отдыхай спокойно. — Я не знала вас. Мы приглядим за вашими близкими. Спасибо, что приглядывали за этой деревней. — Спасибо, дядь. — Отец… Я… Пусть Владыка примет твою душу. Я надеюсь ещё встретить тебя. Прощай. — Отец. Я люблю тебя. Спасибо тебе за всё. Пусть твой сон будет тише нашей ночи. Я бросаю последнюю горсть земли. Исмарк подходит ко мне. Я обнимаю его. Он тихо плачет на моём плече. А я… я просто стою. В моём сердце теперь дыра. Я смотрю, как Мила и Исмарк закапывают гроб с телом моего отца. Всё ещё не могу этого понять. Как будто сейчас вернусь домой, а он будет там. Я расскажу ему о том, откуда пришла, а он посмеётся и поцелует меня в лоб. Нет. Теперь никогда. Теперь точно никогда. Я отворачиваюсь, не в силах больше смотреть на это, и замечаю на одной могильной плите свёрнутый лист тёмной бумаги. Трясущимися руками беру его и легко разворачиваю. “Примите мои глубочайшие соболезнов…” Я теряю сознание.