Акт I. Глава 2. Не доверяй незнакомцам.

Голова болит. Ещё б вина. Я не пойду домой. Надо допить. Ай, что так холодно-то стало? Новые голоса. Женские. Кто-то вошёл, принеся с собой мокрый ветер с улицы. А мне даже голову тяжело поднять. И ладно. И ладно. Голова — дело лишнее. Поднимешь — придётся видеть. Он там на столе лежит. А я тут на столе лежу. Охеренно. Щас-щас станет получше. Что они? Ночлег спрашивают, кажется. Ясно. Удачи. Арик-то, конечно, проникнется вашим горем. Арик у нас вообще самый раздушевный парень с сердцем как пустая бочка. В плане пустоты, а не глубины. — Комнат нет, — говорит Арик. Ну я ж говорю. Целая бочка сострадания. Зачем им ночлег? В «Крови Вина» только вино дают, это все знают. И то тут, последнее время, и с вином проблемы. Мне нужно к ней. Куда? Где я?

***

Волчья пасть! Кто так громко ржёт?! Как веслом по голове. Не надо было брать третью бутылку. Или то четвёртая была? Чёрт, сколько времени? Ещё пять минут полежу. М-м. Я лежу в чём-то мокром. Надеюсь, это вино, а не блевота. Молодец, ничего не скажешь. Новая опора дома, лежит не в силах даже себя удержать. Решил пожалеть себя, и куда это меня привело? В чёртову таверну. Дьявол, будь он неладен. Я должен был куда-то идти. Куда? Что-то сказать. Что-то сделать. Как же болит голова. Да права была сестра — я не умею пить. Сестра… Опять они орут. — Я же сказала! Мы закрываемся. Сорвия, ну правда, зачем так громко-то? — Хозяюшка, ну не гони ты людей добрых на улицу в дождь. Мы быстро: еды возьмём и сразу уйдём. Да и потом, тебе что, деньги лишние не нужны? Ещё один хрен откуда-то взялся. Молодой мужской наглый голос, а самое мерзкое — шумный. Дать бы ему по башке как следует. — Ахаха, хорошая попытка, Сорен. Только даму твоё очарование пока не очень впечатляет. Наверное, без ребёнка на руках у тебя вышло бы лучше. Простите, милые леди, этот ловелас с нами. Мы пришли издалека и очень проголодались. Как и сказал мой друг, мы не отнимем много времени. А это тот ржущий голос. Заткните свои глотки вином и дайте поспать спокойно. — Я вам не леди. — Принесите нам еды и воды, и мы сразу уйдём. Чем быстрее дадите нам это, тем быстрее от нас избавитесь. Эта говорит приятно тихо. Спасибо тебе, добрая женщина. — Сорен, я тебя на пять минут оставила, а ты уже ребёнком обзавёлся? Что? Ребёнок? Какой ребёнок? — А ты как думала? Такие завидные мужчины долго на улице не валяются. — Ахахаахаха! Опять. Как она задолбала ржать, честное слово. Не женщина, а лошадь. — Хорош… ладно, всё. Рассказывай, а то я умру от любопытства. Что за хорошая сказочка у тебя там приключилась? — Да ничего особенного. Обычный вечер пятницы. — Харе скрытничать. — Да не ори ты. Весь город зычным голосом на уши поставишь. — Ясно. Я всё поняла. Совет вам да любовь с твоей новой пассией. — Ахахахах. Лаэр, угомонись во имя всех богов. Ну не мой это ребёнок. — Лаэр? Ты… с колокольчиками, — детский слабый голос. — Да, я с колокольчиками, — отвечает ржущая. Теперь уже мягче. Почти ласково. — Ладно, Сорен, если не твой, значит, чужой. Выходит, ребёнок краденый, так что ли? Ну ты даёшь. У тебя вечер пятницы как у… Краденый ребёнок. Слово падает в голову тяжело и не тонет. Краденый. Ребёнок. Здесь. В моей деревне. Я открываю глаза. Оказывается, они были почти закрыты всё это время. Резко поднимаю голову. Слишком поспешно. Не надо было так быстро. Комната сразу едет вбок. Стол не едет. Пол едет. Или я. Всё равно. Тело всё ещё живёт хмелем, но голова от таких слов трезвеет мгновенно. — Как у кого? — спрашивает мужской голос. Тот самый, Сорен. — Ну давай, удиви меня, поэтесса, красным словом. — Как у настоящего вестани. — Повтори. Я медленно встаю, держась за голову и край стола. В глазах слегка плывёт. Перед стойкой стоят трое чужих. Ребёнок тоже там: жмётся к тёмному парню, видимо Сорену, и смотрит на девушку с колокольчиками в волосах. Её назвали Лаэр. Острые уши, эльфийка. Странно. Инструмент за плечом. Лицо живое до неприличия. Это у нас-то, в Баровии. Сорен стоит с таким видом, будто его всё это забавляет. Чёрные волосы, слегка тёмная кожа, оружие на нём сидит привычно, не для красоты. Жесты быстрые. Слишком быстрые для моей пьяной головы. Рядом с ними другая. Стоит ровно и тяжело, в кольчуге, с большим мечом за спиной. Глаза спокойные, уставшие и злые не на кого-то, а вообще на беспорядок. Такая, если скажет «тихо», станет тише даже огонь. Хорошая женщина. Плохая новость для всякого, кто решил сегодня устроить драку. Она уже выставила одну руку в сторону Алёнки, которая угрожающе смотрит на Лаэр. — Ты оглохла? Я сказала: повтори. Алёнка бьёт по столу рукой. Боль снова пронзает мою голову — удар необычно громкий. — Ах, горе было бы мне, если бы оглохла. Что за проклятье для музыканта — глухота. — А ты вовремя о проклятьях заговорила. — Какой ещё краденый ребёнок? — голос у меня хриплый. Я же вслух это сказал? Кажется, да: на меня смотрят. — Хватит. Это просто неудачная шутка, — серьёзная добрая женщина смотрит то на меня, то на Алёнку. Она хочет сказать, что ребёнок за Сореном тоже шутка? — Ай, ну раз шутка, пусть повторит. Все вместе посмеёмся, — совсем без улыбки говорит Сорвия, подходя к Алёнке. — Про что повторить: про Сорена или про вестани? И то и другое я готова повторить по вашей просьбе, прелестные дамы. Вы только посмотрите на него, он же вылитый вестани. Эта сумасшедшая берёт Сорена за щёки, как мальчишку, и слегка трясёт его лицо. Она что, не понимает, что говорить такие вещи при вестани опасно? Они ведь и правда проклясть могут так, что жизнь не мила станет. — Опусти меня, шлая плутофка, — улыбаясь, говорит Сорен со сжатыми щеками. — Да прекратите вы оба, — эта серьёзная женщина нравится мне всё больше. — Не утруждайтесь, добрые хозяйки, я сама побью их как следует. И она правда легонько бьёт их по плечам. Они оба почти синхронно ойкают и айкают, преувеличенно театрально. — Хватит тут концерты устраивать. Боги, за что мне это наказание. Лаэр, извинись! — Ну Мила-а-а… Что я такого сказала-то? — Лаэр! — Извините. Ей не стыдно. Вот ни капли. У неё на лице лыба довольной лисы. И у этого Сорена почти гордость на лице. — Я спросил вас, быть может, вы не расслышали. Чей это ребёнок? Вы его действительно украли? У меня всё меньше терпения слушать ваши ответы. Алкоголь придаёт мне уверенности. Я не уверен, что справился бы в таком состоянии с одним Сореном. Уж тем более не уверен, что справлюсь и с ним, и с крепкой женщиной по имени Мила. Милое имя. В себя приди, дурень. Лицо серьёзнее и опаснее сделай. — Нет, ребёнок не краденый, — говорит Мила. — Я бы не была так уверена. Ещё раз посмотри просто на него. Сорен начинает ржать. Мила замахивается для второго удара по Лаэр. Девушка прячется за Сореном. Сорен хватает Милу за руку. — Мила, всё, она сейчас перестанет. Она просто очень рада меня видеть. — Да, я рада, мы же так давно не виделись. — Лаэр. Я последний раз тебе говорю: это не смешно, ты понимаешь? Люди не знают вас. Они думают, что это всё правда. Так что прекрати. Она грозит ей пальцем. Лаэр продолжает улыбаться, выглядывая из-за спины Сорена. Она оказывается рядом с ребёнком, который словно заражается её весельем и тоже начинает задорно улыбаться. — Рассказывай, защитник шаловливых фей. Как всё было? — И что мне за это будет? — Отсутствие подзатыльника, — говорит Мила исподлобья. — Отсутствие тумаков, — почти одновременно с ней говорю я. Мы быстро переглядываемся. — Я Исмарк. Зачем я это сказал? Что я, блин, несу? Я должен их задержать. Они явно украли этого ребёнка и угрожают общественному порядку своим балаганом. Лаэр кладет Сорену руку на плечо и что-то шепчет ему на ухо. Он что-то ей отвечает также на ухо.Мила не реагирует на моё представление и закатывает глаза — то ли на сказанное мною невпопад, то ли на их перешёптывания. — Так, мне было сделано не вполне пристойное предложение по оплате этой истори… Ай-ай. Лаэр! Не щекочи меня. — Ты что, решил позорить мою честь? — Лаэр! Я тебя сейчас просто привяжу к стулу, ты поняла?! — Нет, не привяжешь! Ты меня не догонишь! Она берёт мальчика за руку и убегает с ним к камину. Мальчишка бежит рядом, смеясь, полный восторга. Что это вообще происходит? Я НАСТОЛЬКО пьян? — Излагай, — Мила складывает руки на груди и встаёт в слегка угрожающую позу. Сорен всё ещё улыбается, следит глазами за убегающими Лаэр и мальчиком. Затем мгновенно сбрасывает улыбку, осматривает меня с головы до ног и, кажется, хмыкает. — А что говорить? Я спас этого мальчишку. Мне надо памятник ставить, не меньше. Как я и сказал, обычный вечер пятницы. — Сорен, по сути говори, да? — Да что “по сути”-то? Я по сути тебе и говорю. Нет у него никого. Стоял на улице перепуганный. Я взял его на руки и пошёл, как договорились, с ним к таверне. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. Ты только нашей бардессе не говори. Я для неё менее скучную и менее правдоподобную придумаю, — он подмигивает Миле. — Как его зовут? — спрашиваю я, ни секунды не веря в его рассказ. Такие парни, как он, не спасают ревущих посреди улицы детей. Такие парни, как он, крадут детей с улиц, чтобы потом требовать с родителей выкуп. Да только у наших людей нечего требовать. Я где-то видел этого мальчишку. Только не помню, чей он. — Кого? Он идиотом решил прикидываться? Или время тянет? — Дядю твоего. Ты дурака из меня не делай. Мальчишку как зовут? — Радуш. Ну. Он так сказал. — Радуш, сын Толика, — вспоминаю наконец я. — Он не ничейный. — Он ничейный. Нет у него ни отца, ни матери. — Да нет. Врёшь ты всё. И мать у него есть, Улей кличут. Я говорю это и закатываю рукава на рубахе. Сорен в ответ цокает языком и поводит плечом. — Не потянешь, парень. Я замечаю, как на казалось бы худых руках перекатываются мышцы. Мила, всё это время молчаливо наблюдавшая за разговором, резко вытягивает обе руки и хватает нас обоих за уши. Сорен тут же начинает причитать. Я тихо шиплю. — Вы оба сейчас получите по шее. Сорен, я что тебе сказала? Рассказывай как есть. А ты, И-с-м-а-р-к. Если будешь угрожать моим друзьям, долго не проживёшь. Это я тебе сейчас спокойно говорю, да? Она отпускает нас обоих. — Дай нам минутку. Я сейчас выясню, почему этот клоун паясничает, и всё тебе объясню человеческим языком. Это она говорит мне уже действительно спокойно и отводит Сорена в сторону. Он успевает только в очередной раз цокнуть на её слова о клоуне. Я в это время смотрю на Радуша. Он заворожённо наблюдает за тем, как Лаэр складывает руки — как-то магически, просто по-другому не скажешь, — и на стене напротив огня появляются тени животных. Двигаются. Мальчик перечисляет, кого хочет увидеть следующим. Ему явно не страшно и не плохо. Может, Сорен и не крал его. Последний раз, когда я видел Толика, он был в стельку пьян. Не как я сейчас, а вот прям до горячки. И Уля его тоже. Правда может быть в том, что Сорен нашёл мальчишку посреди дороги. Мила возвращается ко мне, а Сорен, улыбаясь, подходит сзади к Лаэр и снова что-то шепчет. Та смеётся и смотрит на меня. Вот козлина. Явно гадость какую-то сказал. — Можешь поверить тому, что я скажу. Или просто взгляни на ребёнка. Он не краденый. Сорен забрал его у родителей, потому что те решили избавиться от него, — Мила говорит это, смотря на меня очень прямо. — Ты веришь ему, но не значит, что должен я. Толик… не простой человек. Но он бы не стал, как ты говоришь, избавляться от своего сына. — Именно потому, что ты не можешь верить ему, это говорю я. Когда я что-то утверждаю, это значит как минимум, что я отвечаю за эти слова и проверила их правдивость. Понимаешь? Чёрт. Я хочу ей верить. — Это… плохо выглядит. — Я знаю. — Вы чужие. — Так и есть. — Ладно. — Хорошо. Она кивает. Ей достаточно этого “хорошо”. Она понимает: я решил поверить. — Он дал мне… более подробное объяснение, но сказал, что не верит тебе. Ты, опять же, постарайся правильно понять. Сорен не плохой парень. Он беспокоится, что ты намеренно или нет можешь навредить ребёнку, поэтому взял с меня слово, что я не скажу тебе всего. Ты сам-то местный, выходит? — Да, местный. Я Исмарк Колянович, сын бургомистра… Колянович, да. Я Исмарк Младший, тень, лишённая тела. Мысли о его теле на столе столовой снова захватывают ещё не вполне трезвое сознание. Кажется, она замечает перемену. — Что у тебя стряслось? — спрашивает она необычно участливо. Мой пьяный мозг не слишком пытается сдерживаться. — Мой отец… Его… Чёрт. Его убили три ночи назад. Вот так. А я сижу здесь. Как трус. Не знаю, что говорить своей сестре и вообще… как дальше жить. Из другого конца зала слышится громкий голос Мирабель: — Господа, таверна давно должна была закрыться! Я прошу всех покинуть наше заведение! — И оплатите свою еду и напитки, — добавляет стоящая за Мирабель Сорвия, делая едкое лицо. — Ах, как жаль. Я думал, мы сможем пообщаться подольше, — Сорен прикусывает губу, глядя на Сорвию. Та вылупляет на него глаза. Лаэр за его спиной сжимает рот рукой и посматривает на Милу, явно борясь с приступом смеха. — Хочешь побольше со мной поболтать? — Жажду. — Тогда, может, оставишь свою подружку с ребёнком и уделишь время своей жажде? Она по-вестански слегка вскидывает голову и поводит плечами. — Ой, а нас тут и нет. Лаэр подхватывает сопротивляющегося Радуша и прибегает с ним в охапку к нам с Милой. — А вы тут закончили, голубки? Нам ведь ещё ночлег искать. — Уже нашли, — зачем-то говорю я, опять не подумав. Вино — враг мой. — Вы не найдёте тут ночлега лучше, чем наш с сестрой дом. Я приглашаю вас к нам в гости, если вы хотите, конечно. И если согласитесь, я заплачу за вашу еду. — Ах, это так чудесно! Лаэр вскидывает руки, отпуская Радушка, и тот почти падает, словно котёнок, ей под ноги. — Радушек очень устал, и мы, признаться, тоже. Ну, идём? Что стоите? Мила смотрит на меня, приподняв одну бровь, слегка подозрительно. — Хм. Это точно удобно? — уточняет Мила. — Мне — да. Сестра, думаю, тоже согласится. Она очень добрая, поймёт. Да и, как я сказал, лучше ночлега вы не найдёте, потому что больше, пожалуй, и нет. Вряд ли кто-то из местных согласится приютить чужаков, а постоялого двора у нас в деревне нет. — Угу. Да. Понятно. Ну так мы идём? — Лаэр явно спешит. И спрашивает она Милу. Мила продолжает внимательно меня изучать. Мне слегка неловко под таким взглядом. Потом она кивает. — Отлично. СОРЕН, МЫ УХОДИМ! Сорен в другой части зала стоит со смеющейся Сорвией и улыбающейся ему Мирабель. Целует руки обеим и затем бежит к нам. Я решаю воспользоваться последними секундами без общества этого человека и спрашиваю: — Радуш, скажи, что там стряслось с твоими родителями? Почему ты решил с ребятами идти? В этот момент Лаэр наступает мне на ногу прямо каблуком своего сапога. Я смотрю на неё, округлив глаза от неожиданности. Она одними губами спрашивает: дурак? Радушек тут же втягивает голову в плечи и, хватаясь за юбку Лаэр, сбивчиво говорит: — Ничего не случилось. Отстань, дядька. Я оставляю деньги за вино и еду новых знакомых, и мы выходим, когда Сорен наконец изволит к нам подойти. На пороге я останавливаюсь на пару секунд. Ночь. Не сумерки. Ночь. Она уже наступила. — Сорен, я должна тебя предупредить. Как знаток легенд и мифов. Говорят, если загулять с вестанкой и не жениться, тебя проклянёт весь табор… — Лаэр. Зачем так витиевато? Могла бы просто сказать, что ревнуешь. — Ах, прости. Зачем я, глупая, пыталась вразумить твою горячую голову? Позор мне. От твоего внимательного взора, конечно, не скроется ни одна тайна моего сердца… — Сорен… Лаэр… — Радуш тянет ребят на себя. Они оборачиваются. — Мы должны спешить. Слышите? Оставьте шутки. На улицах ночью очень опасно, и я должен был быть дома ещё час назад, ясно? Радуш, не бойся, ты не один. Быстро дойдём, всё ладно будет. — Слышу тебя, Исмарк. Сорен — вперёд. Лаэр, возьми Радуша, чтоб быстрее идти. Исмарк, прикрывай их сзади и быстро объясняй, чего конкретно бояться, — произносит Мила, так же прямо глядя мне в глаза. — Всего… — Мой любимый вид опасности, — говорит Сорен и перетягивает рапиру на ремне ближе к руке. Он двигается вперёд с кошачьей грацией. Лаэр, не говоря ни слова, берёт Радуша на руки. Мальчик что-то продолжает ей лепетать, она ласково отвечает ему на ухо. Они говорят о какой-то куколке и башне, но я не вслушиваюсь. Мы двигаемся в порядке, который задала Мила. Сама она решила идти прямо перед Лаэр. Сорен исчез где-то в черноте впереди. Почти сразу вокруг нас появляются шарики света, излучающие странное серебристое сияние. Явно магия кого-то из девушек. Скорее всего, Лаэр. От их света у меня снова болит голова. Кажется, я мычу, потому что Лаэр оборачивается ко мне. — Погасить? — спрашивает она тихо. Радуш у неё на руках сразу цепляется за край её плаща. — Нет, — говорю я. — Нет, я просто… короче, нет, не надо. Мне стыдно. Я не пьяница. Просто столько всего свалилось. Надо быть сильнее. Как отец. Правильно, что стыдно. Поделом. Мы идём, кажется, бесконечно долго. Вокруг тёмный туман, почти ничего не видно. Если бы я не провёл на этих улицах всю жизнь, уже давно потерялся бы или запаниковал. Но впереди я вижу Лаэр, которая спокойно что-то рассказывает Радушу, словно они по лугу гуляют. Ещё дальше идёт Мила — собранная и уверенная. Нет, даже если сзади волк выпрыгнет, я убью его, не дрогнув. Мне в голову приходит мысль: откуда Сорен вообще знает дорогу? То есть это же странно, что он идёт в темноте к МОЕМУ дому. И что самое странное — идёт правильно. А ещё странно, как они понимают друг друга вот так, без слов. Куда встать, что сделать. Я решаю приберечь свои вопросы. Через некоторое время свет выхватывает из темноты фигуру Сорена. Он стоит. Просто стоит. Одна его рука поднята вверх. Он делает знак: остановитесь. Мы все стоим молча, вслушиваясь. Сорен показывает: впереди. Потом уже все слышат. Скрежет. Ногти по дереву. Наш дом. Я знаю этот звук. Опять началось? Светлые шары ползут дальше, пока мы стоим на месте. Уж лучше бы это был пёс или крыса. Что-то сидит на коленях перед дверью. Сначала кажется — человек. Пьяный. Или больной. Или молится. Голова упирается в нижнюю доску, плечи дёргаются. То, что стояло у двери, поворачивает голову на свет. Нет нижней губы. Поэтому зубы видны все разом: тёмные у корней, длинные от голой десны. Один глаз висит ниже другого. На шее — клочья старого воротника. Когда-то это была форма. Может, замковая. Может, воинская. Может, просто хороший кафтан, который смерть носит уже слишком долго. Радуш вскрикивает. Лаэр зажимает ему рот, прижимает его лицо к своему плечу и распущенным длинным волосам. — Не смотри. Хорошо сказано, хотя слишком поздно. Ему это ещё долго будет сниться. — Что это такое? — Мила спрашивает меня, не оборачиваясь, и выхватывает из ножен меч. — Мертвец. — Сейчас сдохнет второй раз, — Сорен, явно выйдя из оцепенения, делает лёгкий шаг вперёд. — Стой! Не руби! — кричу ему вслед, но поздно. Проворный Сорен, опережая мои пьяные мысли, режет тело мертвеца быстрым росчерком невероятно острого кинжала. Рука неприятно повисает на плече, держась на остатках плоти, но всё равно продолжает двигаться. Сорен замечает это и отскакивает назад, чертыхаясь. — Сорен! Назад! Я сказала не нарушать построение! Мила очень злится. Сорен быстро отступает. Мертвец успевает схватить его рукой за плечо, но парень проворно выворачивается, и рука отрывается от тела, падая в грязь. Меч трясётся у меня в руках. Я даже не заметил, как его обнажил. Мне не страшно. Я видел это слишком много раз. Но руки трясутся и не слушаются. Лаэр оборачивается, оглядывает меня. Я, кажется, краснею. Чёрт, да я кромсал тела этих тварей, пока они не станут бесполезны, уже, кажется, десятки раз. Просто сейчас весь этот день… Она подходит ко мне, забирает из рук двуручный меч, передаёт Радуша и отдаёт мне свой кинжал. Мой клинок убирает мне обратно без слов. Потом подходит ближе к остальным. Тварь двигается к нам. Радуш начинает плакать. Я не знаю, как его успокоить, и опять чувствую себя слабаком. Надеюсь, хоть Мила не смотрит. Да какая мне разница, что она смотрит? — Мила, режь ему ноги. Сорен, достань у меня из рюкзака масло. Мила — режешь и отходишь. Сорен — льёшь и отходишь. Поняли? — Ты генийка, ты знаешь об этом? — Сорен, все заигрывания потом. Сосредоточься. Лаэр… жаба облезлая… там ещё лезут. — Мила, ну ты сказанула. Я-то думала, мы подруги. — Лаэр! Шуточки! Работаем. Мила в одно движение оказывается перед ползущим вперёд телом и вторым срубает ему ноги. Он падает прямо перед ней, пытаясь зубами вонзиться в её ногу. Но Сорен из-за её спины успевает откинуть тело назад, пиная его ногой и разбрызгивая на него масло из стеклянной бутылки. В это время ко мне сбоку выходит куда более целый мертвец. Он что-то мычит и тянет руки вперёд, пытаясь схватить. Я пячусь назад, но там тоже мертвец. Ближайшему я режу кисть, и, конечно, она не отделяется от тела целиком. Радуш орёт мне в ухо. Второго я бью с размаху тыльной стороной кинжала, и он отшатывается назад, освобождая место для отхода. Я, пытаясь избежать их рук, делаю шаг назад. Меня хватает Лаэр и оттягивает ещё дальше. Вставая передо мной, она вскидывает руки, и оба тела со странно мелодичным звуком отбрасывает куда-то в темноту. Затем она оборачивается к ребятам и бежит к ним. В этот момент её хватает отрезанная рука первого нашего знакомца, и она от неожиданности падает лицом в землю. — Не время отдыхать на земле. Поднялась! — Мила бывает сурова, однако. — Мммм. Больно. — Вставай, сказала. Она подбегает ближе и резким движением вытягивает её вверх, ставя на ноги. Сорен поднимает руку и кидает её к телу и ногам. Щелчком пальцев зажигает в руке маленькое пламечко и бросает огненный сгусток в груду конечностей с телом, не глядя. — Позер, — говорит Лаэр, щуря на него глаза. — Да ладно тебе. Буду считать это комплиментом от мастера. — Собрались, — Мила возвращает их на землю. Она смотрит на меня и орущего у меня на руках Радуша. Я бегу с ним ближе к остальным. Мила двигается к мертвецам за моей спиной. Они снова появляются рядом, всё так же пусто и противно мыча что-то нечленораздельное. Она так же отрезает обоим ноги. Сорен обливает маслом одного, но для второго уже ничего не остаётся. Лаэр снова вскидывает руки. Её глаза вспыхивают пламенем, и из ладоней появляется не пламечко, а широкий конус огня, сжигая промасленное тело сразу и медленно поджигая второе. Повезло, что сейчас нет дождя. — Хватит. Идёмте в дом. С ними бесполезно сражаться. Убьёшь одного — вылезет двое. — Я решаю прервать эту битву, пока нас еще не отрезали от дома — Да я слышу ещё двоих слева, — Сорен говорит это с ухмылкой. Он больной или что? Ему это нравится? — Их как минимум трое, позер, — Лаэр ехидно смотрит на него, всё так же щуря глаза. — Прости. Ты решила отдохнуть на земле, и поэтому я… — Ребята, у меня осталось слишком мало терпения, чтобы это слушать. Вы понимаете? — Мила вкладывает меч в ножны. — Лучше тратьте свои слова на Радуша. Эй, малыш. Всё. Кончилось. Не реви. Что с тобой сделается, м? Я тебя от всех защищу. Она подходит и механически, мерно гладит его по голове у меня на руках. Но он и правда успокаивается. — Извините. От меня сейчас не слишком много толку… — я не хочу этого говорить, но чувствую, что должен. Я отпускаю Радуша с рук. Ему явно не слишком нравится моя компания. Он тут же бежит к Лаэр и Сорену. — Брось, — Мила говорит как режет. Лаэр кивает её словам, соглашаясь. Сорен издевательски смотрит на меня. Я подхожу к дому. Стучу в дверь. — Рина! Это я. Открой. Дверь сначала не открывается. Затем со скрипом отворяется. Из-за неё показывается бледное лицо моей сестры. Жива. Мне сразу становится легче. Я собираюсь сказать “извини”, но не успеваю. Кулак сестры безжалостно, в полную девичью силу, врезается мне в плечо так, что я, всё ещё не отошедший от выпитого вина, едва удерживаюсь на ногах. — Чёрт, Ирина! — Кого ты привёл к нам? — Они свои. Прости. И пусти нас, пожалуйста. Ирина смотрит на меня затравленно. Я ненавижу себя сейчас. Я знаю, родная. Знаю, как было страшно. — Как же так, Исмарк? Она смотрит на меня ещё несколько секунд, затем открывает дверь шире и отходит с порога чуть в сторону. — Извините. Вы, должно быть, новые друзья моего братишки. Проходите скорее.