Холм|13

Она сидела так несколько минут - может, десять, может, полчаса. Время потеряло смысл. Слёзы высохли так же внезапно, как и начались, оставив после себя только пустоту и тяжесть в груди. Катя смотрела в одну точку на стене, на серые обои в, и не видела ничего. Перед глазами стояло его лицо перед уходом - усталое, с каким-то обречённым спокойствием. Будто он знал, что так и будет. Будто привык, что его выгоняют. Из школы. Из дома. Из жизни. Она вздохнула, вытерла щёки тыльной стороной ладони, провела пальцами по пластырю на щеке. Она почти забыла о нём за последние дни. Почти. Катя взяла телефон. Экран загорелся, и она увидела сообщение - от Ленки, полное сплетен и намёков. Она удалила его, не дочитывая. Следом пришло ещё одно - с неизвестного номера. «Ты как?» Антон. Катя узнала бы этот стиль - коротко, без лишних слов, без смайликов и запятых. Она долго смотрела на экран, потом набрала: «Нормально. Домашку делаю.» Ответ пришёл через минуту. «Врёшь.» Она не нашлась, что ответить. Просто положила телефон экраном вниз и уставилась в окно. За стеклом уже стемнело. Осеннее небо темнело быстро, словно кто-то выключал свет. Где-то вдалеке зажглись первые фонари, и их жёлтые пятна дрожали в лужах на асфальте. Вошла мать. Без стука - она уже не стучала. Катя подняла голову. Лилия Павловна стояла в дверях, сложив руки на груди. Лицо у неё было спокойное - слишком спокойное, будто она приняла какое-то решение. Но Катя видела - внутри мать всё ещё кипит. Глаза выдают. В них тлеет что-то, что вот-вот может вспыхнуть снова. — Ужин на столе,  - сказала она.  — Поешь и ложись спать. — Я не голодна, - ответила Катя, хотя в животе урчало. Есть хотелось, но кусок не лез в горло. — Не важно. Выйди к отцу. Он пришёл. Катя не стала спорить. Встала, прошла на кухню. Отец сидел за столом, чистил картошку -  медленно, сосредоточенно, будто это занятие требовало всей его концентрации. Увидел её, поднял голову. Взгляд был тяжёлым - не злым, но каким-то уставшим, разочарованным. Катя почувствовала, как внутри снова заныло. — Привет, доченька , - сказал он.  — Садись. Она села напротив. На столе стояла тарелка с супом - дымящимся, наваристым, с зеленью. Рядом - хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Обычный ужин. Обычная семья. Которая только что поймала её с парнем в шкафу. — Я поговорил с матерью, - сказал отец, не глядя на неё.  — Она всё рассказала. Катя опустила глаза. Ложка в тарелке застыла. — И ты теперь тоже будешь меня воспитывать?  - спросила она тихо. Отец отложил нож, повернулся к ней. В его глазах не было злости - только какая-то усталая, тяжёлая грусть. — Я буду с тобой разговаривать, - сказал  он. — Как взрослый со взрослой. Ты же у нас уже большая, раз такие решения принимаешь. Катя молчала. Она смотрела на свои руки, сцепленные на коленях, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Стыд. Да, она чувствовала стыд. Не за то, что было - а за то, что её поймали. За то, что не уследила. За то, что теперь мать смотрит на неё как на предательницу. — Я не знаю, что ты к нему чувствуешь, - продолжил отец.  — И не хочу знать. Но я скажу тебе одну вещь, которую твоя мать, может, и не скажет. Ты имеешь право на свои ошибки. Но ты не имеешь права врать нам. И себе - тоже. Он помолчал. Взял картошку, снова принялся чистить. — Если он тебе нужен - скажи. Мы не звери. Но пусть приходит при нас. Как нормальный человек. А не прячется по шкафам, как вор. Поняла? Катя кивнула. Слова застряли в горле. Она хотела сказать «поняла», но получился только какой-то сдавленный звук. — Доедай, - отец кивнул на тарелку.  — И спать. Завтра отсыпайся. — Завтра суббота? - переспросила Катя. — А ты не знала? - отец поднял бровь.  — Выходной. Слава богу, хоть один день без этой школы. Катя выдохнула. Выходной. Целый день. Не надо идти на уроки, не надо сидеть в классе, где он будет смотреть на неё своими серыми глазами, не надо делать вид, что ничего не случилось. Она доела суп. Механически, без вкуса, просто чтобы отец отстал. Потом помыла за собой посуду, вытерла руки и пошла в свою комнату. За столом на кухне остались родители. Катя слышала их приглушённые голоса - мать что-то говорила быстро, возбуждённо, отец отвечал коротко и ровно. Она не вслушивалась в слова. Не хотела. В комнате она села на кровать, обхватила подушку руками, уткнулась в неё лицом. Ткань пахла стиральным порошком и чем-то ещё еле уловимым, чужим. Его запахом. Катя зажмурилась и представила, что он рядом. Что она слышит его дыхание. Что его рука лежит на её талии, тяжёлая и тёплая. Телефон завибрировал снова. Катя взяла его, посмотрела на экран это опять был он. «У нас завтра выходной?»  «Да.»  «Встретимся?» Катя долго смотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. В голове - голос матери: «Чтобы я тебя больше в нашем доме не видела». И голос отца: «Пусть приходит при нас».  « Не знаю. Мама сказала, что не пустит тебя.»   « Я и не просил пускать. Выйдешь сама.» Катя: «Куда?» Антон: «Холм, где  стояли качели. Завтра в два.» Катя смотрела на экран. Сердце билось часто-часто, в груди становилось тесно. Она вспомнила тишину на холме. Ветер. Скрип старых качелей. Как он смотрел на неё - не как на врага, не как на жертву. Как на человека. «Хорошо.» Она положила телефон на тумбочку, выключила свет и легла. В темноте потолок казался бесконечным - белым, ровным, .  Катя смотрела на него и думала о завтрашнем дне. Она закрыла глаза и провалилась в сон  - чуткий, тревожный, полный ожидания. Снилось что-то обрывочное, неясное: качели, скрипящие на ветру, чьи-то руки, тянущиеся к ней, но исчезающие, когда она пыталась схватить. Потом - темнота. Потом - ничего. Проснулась Катя от того, что за окном уже было светло. Серый, размытый свет пробивался сквозь шторы, падал на пол бледными полосами. Она лежала, глядя в потолок, и несколько минут просто собирала мысли в кучу. Смирнова села на кровать, потянулась, скинула одеяло. В комнате было прохладно - батареи ещё не топили, осень вступала в свои права медленно, но уверенно. Она накинула халат, вышла в ванную. Умылась холодной водой - морозно, до мурашек по коже. Посмотрела на себя в зеркало: помятое лицо, следы от подушки на щеке, пластырь на месте. Волосы спутались, глаза опухли вчерашние слёзы дали о себе знать. Она долго стояла под душем. Горячая вода стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки вчерашнего вечера - его запах, который всё ещё чувствовался на подушке, но который уже не вернуть. Катя закрыла глаза и представила, как он стоит на холме, ждёт её. В старой куртке, с руками в карманах, с этим своим вечно серьёзным лицом, которое иногда, очень редко, смягчалось в улыбку. Она выключила воду, вытерлась, завернулась в полотенце и вернулась в комнату. Одевалась Катя долго. Перемерила три свитера, двое джинсов, даже юбку - но в конце концов выбрала то, в чём было удобно и тепло: серый свитер с высоким воротником, чёрные джинсы, кроссовки. Волосы расчесала, как всегда заплела в косу . ветер на холме всегда сильный, она помнила. Косметику решила не наносить, только гигиеническую помаду -  губы обветрились после вчерашних прогулок. Катя стояла перед зеркалом, поправляла воротник, и в этот момент в дверь постучали. Не дождавшись ответа, мать вошла сама. Лилия Павловна была в домашнем халате, волосы небрежно заколоты на затылке, лицо - ни сна, ни отдыха. Она окинула дочь быстрым взглядом - оценивающим, цепким. — Куда собираешься?  - спросила она. Голос ровный, но Катя чувствовала - внутри мать напряжена. — Гулять, - ответила Катя коротко. Она села на корточки, начала зашнуровывать кроссовки. — С кем? - мать скрестила руки на груди. Катя не ответила. Продолжила завязывать шнурки - медленно, сосредоточенно, будто от этого зависело что-то важное. — С Петровым? - спросила мать тихо. В её голосе уже не было злости - только усталость. И разочарование. Катя подняла голову. Посмотрела на мать. Секунду они смотрели друг на друга. — Да, - сказала Катя. Повисла тишина. Мать закрыла глаза, медленно выдохнула. Катя видела, как дёрнулся её кадык, как она сжала челюсть. Где-то на кухне засвистел чайник - напоминая о себе, о быте, о нормальной жизни, которая продолжалась, несмотря на всё. Лилия Павловна развернулась и вышла в коридор, не сказав больше ни слова. Дверь на кухню хлопнула - демонстративно, громко, так, что звякнули стёкла в серванте. Катя осталась сидеть на корточках, держа в руке недошнурованный кроссовок. Сердце колотилось где-то в горле. Она закончила со шнурками, встала, надела куртку, проверила карманы - телефон, ключи, деньги - все на месте, Она вышла в коридор. Мимо кухни, где мать что-то гремела посудой. Мимо прихожей, где на вешалке висела куртка отца. К двери. — Катя, - окликнула её мать из кухни. Она остановилась. — Во сколько вернёшься? Катя не обернулась. — Не знаю. К вечеру. — Чтобы к шести была дома. Слышишь? — Слышу. Она открыла дверь и вышла. Лестница, подъезд, улица. Холодный воздух ударил в лицо, отозвался в лёгких свежестью. Катя глубоко вдохнула и пошла быстрым шагом - мимо своего подъезда, мимо соседних домов, мимо лавочки, где по утрам сидели бабки и судачили. Сегодня их не было - холод, наверное. Или воскресенье? Суббота. Неважно. Она шла и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает плечи. Как мир вокруг становится шире, воздух чище. Как мысли перестают путаться и выстраиваются в одну линию: два часа, холм, качели, Антон. Она вышла за город, свернула на тропинку, знакомую ещё со вчерашнего дня. Поле, редкие деревья, ветер, который усиливался с каждым шагом. Небо было низким, серым, но дождя не обещало - просто холодно и ветрено. Катя поднялась на холм. Качели стояли на месте - старые, деревянные, с облупившейся зелёной краской. Они скрипели на ветру, раскачиваясь сами по себе, как живые. Сиденье было пустым. Антона не было. Катя подошла к качелям, села. Обхватила холодные тросы руками. Ветер трепал волосы, они сами по себе выбивались из косы, ветер бросал их в лицо, и она убирала их, заправляла за уши, но через секунду они снова выбивались. Она смотрела на тропинку, по которой пришла - и по которой должен был прийти он. Ждала. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Сердце сжималось от каждой тени, каждого шороха. Казалось, что вот-сейчас -  и он появится. Из-за поворота, из-за деревьев, из ниоткуда.  В два пятнадцать она услышала шаги. Катя подняла голову. Он шёл по тропинке - быстрым шагом, чуть запыхавшись, будто бежал всю дорогу. Куртка расстёгнута, капюшон откинут, волосы растрёпаны ветром. В одной руке пакет, в другой телефон, который он тут же сунул в карман. — Опоздал, -  сказала Катя, когда он подошёл. — Прости. Мать задержала. Антон остановился перед качелями, перевёл дыхание. Посмотрел на неё - и Катя увидела, как его лицо смягчилось. Чуть-чуть. Напряжение, с которым он поднимался на холм, исчезло, сменившись чем-то другим. Тем, что Катя видела только иногда - когда они оставались вдвоём и никто не мешал. — Что в пакете? - спросила она. Антон протянул пакет. Катя заглянула внутрь - две бутылки воды, упаковка печенья, яблоко. И маленькая плитка шоколада, в красной обёртке. — Это тебе, -сказал он. — Зачем? — Не знаю. Подумал, что ты, наверное, не завтракала. Выглядишь как... ну, в общем, ешь. Катя не стала спорить. Достала печенье, откусила кусочек - хрустящее, сладкое, почти забытое на вкус. Она не заметила, как проголодалась. — А сам? - спросила она с набитым ртом. — Я уже поел, - Антон сел рядом, на землю, облокотившись спиной на опору качелей.  — Рассказывай. — О чём? — О чём хочешь. Как день прошёл. Что мать сказала. Что отец. Катя прожевала, запила водой. — Мать злится, - сказала она.  — Отец... отец сказал, что ты можешь приходить. При них. Антон усмехнулся. — Ага, - сказал он.  —  Щас. Я к вашим зайду - твоя мать меня шваброй отпиздит. — ну не шваброй, - ответила Катя.  — Но чем-то тяжёлым - точно. Он не ответил. Просто сидел, смотрел вдаль, на серое небо, на лес на горизонте. Катя положила пакет рядом, взялась за тросы, начала раскачиваться - медленно, невысоко. Качели скрипели, ветер шумел, и в этом шуме было что-то успокаивающее. — А ты хотел бы? - спросила она. — Что? — Прийти. К нам. По-нормальному. Антон долго молчал. — Не знаю, - сказал он наконец.  — Твоя мать меня ненавидит. И правильно делает. Я бы себя тоже ненавидел, если бы был на её месте. — А ты ненавидишь? — Себя? -  он усмехнулся  горько, безрадостно.  — Я себя ненавижу столько, сколько себя помню. Ты здесь ни при чём. Катя остановила качели. Повернулась к нему. — Не надо себя ненавидеть, - сказала она.  — Ты не заслужил. Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Потом протянул руку и коснулся её щеки - здоровой, не тронутой пластырем. Провёл большим пальцем по скуле, чуть сдвинулся к губам. — Ты ничего обо мне не знаешь, - сказал он. — Знаю достаточно. — Недостаточно. — Тогда расскажи. Он убрал руку, отвернулся. Катя видела, как напряглись его плечи, как он сжал челюсть. — Не сейчас, - сказал он.  — Может, потом. Они сидели на холме, пили воду, ели печенье, смотрели на небо. Говорили о чём-то неважном - о школе, о погоде, о том, что скоро выпадет снег. О том, что не болит. О том, что не пугает. А когда начало темнеть, Антон встал, отряхнул штаны. — Пошли, - сказал он.  — Провожу тебя до дома. — Успеем, -  ответила Катя. Она встала с качелей, взяла пакет с остатками печенья, подошла к нему. Они стояли близко - так близко, что она слышала его дыхание. — Спасибо, — сказала Катя. — За что? — За то, что пришёл. За то, что не забыл. За то, что... Она не договорила. Он наклонился и поцеловал её - легко, почти невесомо, как ветер. Катя ответила - так же легко. — Пойдём, -сказал он. Они пошли вниз, к городу, к домам, к нормальной жизни, которая ждала их там. Катя шла рядом и думала о том, что впервые за долгое время ей не страшно. Не страшно идти рядом с ним. Не страшно смотреть вперёд. Не страшно вернуться домой, где ждёт мать злая, уставшая, но всё равно любящая. Завтра будет воскресенье. Ещё один выходной. А потом - понедельник. Школа. Уроки. Ленка с её сплетнями. Учителя. Всё сначала. Но сейчас - просто дорога, ветер, и он рядом, а это самое главное.