Запреты|12

Она потянула его к кровати. Он не сопротивлялся. Шаг, второй, третий - и край кровати упёрся в колени. Катя села, потянула его за собой. Антон опустился рядом, их лица снова оказались на одном уровне. Он смотрел на неё так, будто видел впервые - или боялся, что увидит в последний раз. — Ты не передумала? - спросил он хрипло. — Нет, - ответила Катя. Голос не дрожал.  — А ты? — Я уже давно не в своём уме, -  он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.  Он медленно провёл пальцами по её щеке. Опустился к подбородку, приподнял её лицо. Поцеловал снова - глубже, настойчивее. Катя ответила, запустив пальцы в его волосы. Они лежали на кровати - она на спине, он на боку, опираясь на локоть. Антон стянул с неё водолазку -медленно, задевая ткань за подбородок, за уши. Катя помогла ему, выпростав руки. Осталась в лифчике - простом, хлопковом, бежевом. Антон провёл пальцем по краю чашки, задержался на секунду, спросил взглядом. Она кивнула. Он расстегнул застёжку - одну, вторую. Лямки сползли с плеч. Катя приподнялась, чтобы снять его совсем, и осталась обнажённой до пояса. Антон смотрел на неё - на грудь, на соски, которые уже затвердели от воздуха и его близости. Он опустил голову и коснулся губами сначала одного, потом другого. Катя выдохнула резко, со стоном, которого сама от себя не ожидала. Он обводил языком вокруг сосков, покусывал - слабо, почти невесомо, от чего по её телу шла горячая волна. Катя запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, заставляя не останавливаться. Он слушал её дыхание - оно сбивалось, учащалось, превращалось в короткие, сдавленные всхлипы. — Ты уверена? - спросил он снова, в третий раз. Голос сел почти до шёпота. — Да, - ответила Катя и сама потянула его за пояс джинсов. Антон отстранился, сел на край кровати, быстро расстегнул ширинку, стянул джинсы вместе с боксерами. Катя видела его впервые полностью. Она не отвела взгляд. Ей было не страшно. Странно, но не страшно. Он снял с неё джинсы. Пуговица поддалась легко, молния -  с тихим треском. Катя приподняла бёдра, помогая стянуть ткань. Осталась в одних трусах - таких же простых, хлопковых, с маленьким бантиком спереди. Антон провёл пальцами по влажному пятну, которое уже проступило на ткани. Катя закусила губу. — Ты уже мокрая, -  сказал он тихо. Не вопрос. Констатация. Она не ответила. Он потянул трусы вниз - медленно, открывая её сначала по животу, потом ниже, до самого низа. Он взял её руку, поцеловал пальцы, переплёл их со своими. Тихо, почти не слышно, произнёс: — Никому не рассказывай. Это только наше. Она не ответила. Только притянула его ближе за шею, вжимаясь в поцелуй. Антон опустился на неё, раздвинул коленом её бёдра. Катя подчинилась - развела ноги шире, согнула в коленях. Он провёл рукой по внутренней стороне её бедра, от колена к паху. Кожа там была нежной, горячей, чувствительной к каждому прикосновению. Катя вздрагивала, когда его пальцы скользили ближе к цели. Он коснулся её двумя пальцами - сначала просто провёл. Катя выгнулась. Его палец скользнул внутрь - медленно, осторожно, всего на фалангу. Она втянула воздух сквозь зубы. Тесно. Непривычно. Но не больно. — Всё хорошо? - спросил он, замирая. — Да, -  выдохнула она.  — Не останавливайся. Он добавил второй палец. Катя застонала - глухо, низко, чувствуя, как внутри всё растягивается. Он двигал пальцами медленно - входил, выходил, круговыми движениями массировал стенки. Её тело отвечало: сжималось, пульсировало, становилось всё влажнее. Катя вцепилась в простыни, зажмурилась. Внизу живота нарастало что-то тёплое, тягучее, почти болезненное в своей приятности. — Смотри на меня, - попросил он. Она открыла глаза. Его лицо было близко - влажное, раскрасневшееся, с расширенными зрачками. Он убрал пальцы.   Петров  приподнялся на руках, навис над ней. Катя чувствовала, как его головка упирается в её вход - горячая, возбужденная . Он замер. Ждал. — Пожалуйста, -  прошептала Катя. Он вошёл. Медленно.  она ахнула . Потом он вошел глубже ещё. И ещё. До конца. Катя вскрикнула - не от боли, от ощущения чувств которые она до этого не испытывала. Внутри всё горело, пульсировало, сжималось вокруг него. Он замер на несколько секунд, давая ей привыкнуть. — не останавливайся… двигайся… пожалуйста- прошептала она, обхватывая его ногами. Антон начал двигаться. Медленно, глубоко - длинные толчки, от которых скрипела кроват. И половица под ней. Катя стонала, громко, она могла себе это позволить, потому что дома нет никого, кроме её самой и Антона, она кусала край наволочки, кричала, стонала, ей было очень хорошо, для Петрова её стоны были мёдом.  Он ускорился. Жёстче. Резче. Была слишком хорошо чтобы что-то сказать, с каждым минутой он старался проникнуть все глубже глубже, было все приятнее и приятнее, они не могли себя контролировать.. Он опустился на локти, их лица снова оказались рядом. Он дышал горячо, рвано.  Её ногти впились в его спину, оставляя красные полосы. Оргазм накрыл её внезапно. Всё тело свело судорогой - от пальцев ног до макушки. Внутри всё сжалось вокруг него несколько раз подряд, пульсируя, выжимая из неё протяжный стон. Периодически она кричала что-то по типу:  "люблю ", "ты самый лучший ", "мой хороший ", "как же хорошо !" И его имя , она кричала это громче, чем она хотела.  Петров делал последние толчки глубокие резкие , ещё буквально минута и он кончил , конечно же не в нее, он подумал что детей им пока рано. Он вышел и кончил ей на живот . Его тело напряглось, по спине прошла крупная дрожь Он упал рядом, Смирнова сразу опомнилась , взяла влажные салфетки с тумбочки и вытерла остатки секса с себя тяжело дыша. Антон обнимал ен, гладила,  девушка чувствовала, как бьётся его сердце - успокаивающе. — Ты как? - спросил он сразу.  — Не знаю, - честно ответила Катя. Она смотрела в стену, на серые обои в мелкий цветочек.  — Нормально. Наверное. — Наверное? — Я не жалею. И не рада. Я просто... -она замолчала, подбирая слова.  — Я просто чувствую, что это было правильно. Или не неправильно. Я не знаю. Антон приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. — Ты плакала? — Нет, - она моргнула.  — Правда, нет. — Если я сделал тебе больно... — Ты сделал мне больно раньше. Не сейчас. Он опустился обратно, уткнулся носом ей в плечо. Катя чувствовала его дыхание на своей коже - тёплое, прерывистое, успокаивающее. В комнате было тихо, только часы на стене отмеряли секунды, да где-то за окном шуршали шинами редкие машины. Она почти закрыла глаза, проваливаясь в какое-то странное, тягучее состояние между сном и явью - не хотелось ни о чём думать, ни о чём жалеть, ни о чём беспокоиться. И вдруг -  из коридора раздался голос. Злой. Пронзительный. Не терпящий возражений. — Смирнова! Катя замерла. Сердце, которое только начинало успокаиваться, пропустило удар, потом другой, потом заколотилось где-то в горле. Она резко села на кровати, одновременно пытаясь натянуть одеяло и сообразить, что делать. — Блядь, - тихо выдохнул Антон. Он тоже сел. Его глаза -  только что сонные, расслабленные - моментально стали острыми, как лезвие. Они посмотрели друг на друга. Секунда - длиной в целую вечность. — Быстро в шкаф, - прошипела Катя, кидая ему его трусы, которые валялись на полу. Антон не стал спорить. Он натянул их за одно движение, схватил футболку и джинсы, залез в шкаф, не успел одеться - дверца закрылась за ним с тихим, но каким-то неестественно громким щелчком. Катя метнулась по комнате, собирая разбросанную одежду -свитер, носки, его   носок, который почему-то оказался под подушкой. Всё это она запихнула под кровать, натянула трусы, сверху - майку, которую успела схватить со спинки стула. Волосы - растрёпанные, всклокоченные - она пригладила ладонями, но было поздно. Комната пахла. Чем-то чужим, тяжёлым, чем пахнет, когда двое слишком долго находятся слишком близко. Она не успела надеть штаны. Дверь открылась. Лилия Павловна стояла на пороге - руки в боки, глаза мечут молнии, губы сжаты в тонкую нитку. На ней был строгий пиджак и прямые штаны, она имела привычку переодеваться как только зашла дом, но сейчас на этоне было времени, волосы собраны в пучок. Она выглядела так, будто пришла не к дочери, а на допрос. Катя вжала голову в плечи, натянула край майки на живот, прикрываясь как могла. На лице матери промелькнуло что-то - не удивление, нет. Она уже знала. Или догадывалась. — Так, - сказала Лилия Павловна, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной, отрезая путь к отступлению.  — Я не поняла: почему в школу прогуливаем? — Было плохо, - ответила Катя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова болела. — А вот мне соседка рассказала, - мать сделала ударение на слове «соседка»,  — как ты с Петровым тут разгуливаешь. По дворам, по полям. Люди смотрят, неудобно потом перед ними!  Катя молчала. Внутри всё похолодело. Соседка. Какая соседка? Та, что из тридцать седьмой? Или тётя Зина с первого этажа, которая вечно торчит у окна? — Может, ты вообще мне врёшь? -  продолжала мать, повышая голос.  — Может, никакой головы не было? Может, ты с самого начала с ним заодно? Я не думаю, что ты за один день так сблизилась с человеком, который, по твоим словам, чуть тебя не убил. — Мама, ты не так всё понимаешь...  - начала Катя. — Что я не так понимаю? - мать шагнула вперёд. Глаза её горели.  — Что я не так понимаю, дочь? Может быть, я ещё не понимаю, что у нас в прихожей весит мужская куртка? И мужские кеды? На два размера больше твоих? Может, я не понимаю, почему ты сидишь в майке и трусах, когда на улице плюс десять?  Катя опустила глаза. Слова застряли в горле. Она не могла сказать правду. Не могла соврать. Язык будто примёрз к нёбу. — Антон где? - спросила мать. — Мам, да это... - Катя посмотрела на шкаф. Невольно. Предательским взглядом, который выдал всё. Лилия Павловна проследила за её глазами. Подошла к шкафу быстрым, решительным шагом. Катя хотела крикнуть «нет!», но звук не вышел. Мать взялась за ручку, дёрнула. Дверца открылась. Внутри, среди платьев и курток, сжавшись в комок, стоял Антон. В одних трусах, с джинсами и футболкой в руках. Волосы растрёпаны, лицо бледное, но глаза смотрят прямо - не испуганно, скорее устало-обречённо. Он даже не пытался ничего сказать. Просто смотрел на мать Кати в упор. — Ну здравствуйте, -  сказала Лилия Павловна ледяным голосом.  — Быстро оделся и вышел отсюда. — Здрасте... - ответил Антон. Он шагнул из шкафа, начал натягивать футболку, но мать не отвернулась. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него как на таракана, которого нужно раздавить. — И чтобы я тебя больше в своём доме не видела!, - добавила она.  — Слышишь? Никогда. Если ещё раз увижу - напишу заявление в полицию. Об изнасиловании. Понял меня, Петров? Катя подскочила с кровати. Лицо горело, внутри всё кипело - от стыда, от злости, от какой-то беспомощной ярости. — Мама! - закричала она.  — Что ты такое говоришь?! — А ты вообще молчи! -  мать развернулась к ней .  — Молчи, поняла? Позор семьи. Мало того, что с этим... с этим ходят слухи разные . Мало того, что он тебя чуть не убил - или ты мне соврала и про Судную ночь, теперь я вообще ничего не знаю. Так ты ещё и в постель к нему прыгаешь?! Катя стояла посреди комнаты в одной майке и трусах, растрёпанная, красная, с глазами на мокром месте. Она хотела что-то сказать- оправдаться, объяснить, закричать в ответ. Но слова не шли. Только слёзы подступили к горлу, и она сжала челюсть, чтобы не разреветься при матери. При Антоне. Антон тем временем натянул джинсы, застегнул их дрожащими пальцами. Застежка не поддавалась со второго раза, он выругался тихо, сквозь зубы, и на третьем застегнул. Куртку он взял в коридоре - даже не надел, просто сжал в руке. — Лилия Павловна, -сказал он, уже стоя в дверях. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение.  — Никакого изнасилования не было. Это по обоюдному... — Вон, - перебила его мать.  — Вон из моего дома. Сейчас же. Пока я полицию не вызвала. Антон посмотрел на Катю. Долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было обиды -  только какая-то глухая, безысходная тоска. — Пока, Кать, -  сказал он тихо и вышел. Дверь в прихожую хлопнула -  не сильно, но отчётливо. Потом входная дверь. Потом тишина. Катя стояла, глядя на закрытую дверь своей комнаты. Мать подошла к ней, взяла за подбородок, заставила смотреть в глаза. — Я не знаю, что ты задумала, - сказала Лилия Павловна.  — Но это прекращается. Сейчас же. Ты больше не видишься с ним. Ни в школе, ни после школы. Нигде. Я переведу тебя в другую школу, если понадобится. Я не позволю моей дочери связываться с психом, который угрожал ей смертью. —  я в 11-м классе! Через пару месяцев я школу окончу, какой перевод в другую?  —я все сказала! Увижу ещё раз рядом, переведу.  —ну маам.. — Никаких «мама»!  - мать отпустила её развернулась и вышла из комнаты.  Дверь закрылась. Катя осталась одна. Она медленно опустилась на кровать, сжалась в комок, обхватила колени руками. Слёзы наконец полились - тихо, беззвучно, неконтролируемо. Она плакала не от обиды на мать. Не от страха перед будущим. Она плакала от того, что всё, что только начало складываться - непонятное, страшное, неправильное, но такое настоящее - всё это разбилось о мамину злость и соседские сплетни. В комнате пахло им - табаком, потом, чем-то ещё, от чего хотелось закрыть глаза и никуда не идти.