Часть 1

      Могучие ветры веяли над далекой деревней, затерянной средь северных лесов королевства Дал Риада. Таких деревенек на севере было несколько, но огромные массивы лесов, предательски быстрые горные реки, крутые склоны гор разделяли их, не оставляя надежды на сообщение. Нельзя сказать, что жители сами так уж были заинтересованы в контакте друг с другом, и никогда не случалось, чтобы житель одной деревни проходил столь длинный путь, чтобы побеседовать с соседом. Поселенцы равнин, что лежали у границы северных лесов, проявляли еще меньше интереса, поскольку редко когда путь их лежал в этом направлении. Действительно, для чего ж им было забредать так далеко, туда, где добыча встречалась нечасто, грибы, ягоды и коренья имелись, но только глупец стал бы рисковать своей шеей ради такой мелочи. Во дворах, сидя на лавках, бабки шептались о проклятии, что тяготеет над теми лесами. У самой лесной границы видали существ, что на людей не очень были похожи, ходили слухи о мертвецах, что восстают из могил, сами по себе или по чьему-то злому умыслу.       К той далекой деревеньке, надежно спрятанной среди крутых скал, не вело мощеной дороги. Если б местный житель поднял голову и посмотрел ввысь, в далекое синее небо, в уголке его глаза всегда оставались бы унылые скалы. Как если бы он смотрел со дна глубокого колодца. Единственная тропинка, соединявшая деревню с внешним миром, была тонка и опасна, и пробегала она змеей сквозь горный массив.       По этой же тропинке брела Девочка, прижимая хворост к своей тщедушной грудке. Ноги ее тонули в сугробах — никто в жизни бы не удосужился прибрать снег на единственной дороге, ведущей во внешний мир. Девочка почти не отличалась от других жителей: тонкая и костлявая, лицо худое, обветренное, губы обкусаны и сухи, волосы неряшливо подвязаны тряпкой, давно потерявшей свой изначальный цвет. Соседи ни разу не поприветствовали ее, пока брела она к своему домишку, и никто не приветствовал друг друга в этом гиблом месте, позабытом двумя богами. Когда требовалось что-то, люди приходили и просили или же попросту отнимали, если преимущество (чаще всего физическое) было на их стороне. Тяжело в жизни, тяжело в душе.       Девочка действительно не отличалась от других, но, если б кто присмотрелся как следует, то увидел бы одно важное отличие, что довлело в ее темных карих глазах. То была одна из первородных эмоций, присущих любому живому существу. И имя ей — ненависть. Жгучая, пылающая. До дрожи в пальцах ненавидела она эти покосившиеся лачуги, сугробы, покрывающие тропу, огрубевшие лица селян, не способные на доброе или сочувствующее выражение. Ненавидела равнодушных отца и мать, не сказавших ей с рождения ни одного ласкового слова. Ненавидела брата за постоянные побои и насмешки. Ненавидела еще не свершившуюся судьбу подстилки, половой тряпки будущего супруга, судьбу прачки, кухарки, роженицы, которая вряд ли переживет рождение своего первенца. Ненависть выжигала огнем все ее естество, все ее жалкое существование. Что может сделать тот, кто ненавидит все, на что падает его взор? Бежать?       Девочка пробовала бежать, улизнув ночью из надымленной, но пропитанной теплом от печи лачуги. Страшная пурга настигла ее в лесу, ветер подымался такой силы, что отрывал порывом ветви вековых дубов. Продрогшая до костей, без припасов, со снегом вместо воды, с трудом отыскала она путь домой той же ночью. Дремучие северные леса простирались на мили вокруг, и, идя лишь вперед, много дней можно было пройти, не встретив ни души, не заметив вдали огонька. Жизнь быстро показала ей свою суровость, а смерть дотронулась тогда до нее и напугала. Больше Девочка не сбегала.       Покончить со всем, уйдя из жизни, было другим, отнюдь не глупым решением. И пенька для плетения петли имелась. Но вот в чем напасть — жить Девочка хотела, и даже очень. Ей казалось, что стоит накинуть петлю — и никогда уж не увидеть ей того, что грезилось порою во снах. Бескрайние зеленые луга, ручьи, сбегающие с далеких гор до самого поселения, благородный олень, потерявший свой путь и вышедший к людям. В селении домики опрятны, крыльца чисты и ухожены, а в воздухе веют разнообразные запахи. Она не знала ни запахов меда, ни свежескошенной травы, и тем не менее грезились ей они. Потеря самой надежды заглянуть в это маленькое окошко счастливой жизни страшила ее так же, как и смерть. Эти сладкие грезы помогали ей день за днем влачить жалкое свое существование. Но чем старше становилась она, тем сильнее ненависть застилала мечты. Росло желание Дела. Сделать хоть что-то, сделать, не ждать. Но что же могла сделать одна Девочка в деревне, полной равнодушных и мрачных людей, чьи сердца от многовековой жизни в снегах очерствели?       Подойдя к деревянной лачуге с покосившейся крышей и чем-то отдаленно напоминающим голову волка на дверях, намалеванную братом, она прислушалась. Тихо. Хорошо. — Принесла? Клади к печи.       Девочка знала, что ответа матери не требуется: все видно и так. Она прокралась к печи, чтобы не спугнуть послеобеденный сон отца. Отец, едва проснувшись, бывал страшен: мог надеть казан на голову одному из детей и стучать поварешкой изо всей силы. В голове звенело бы до следующего дня. В худшие дни, и менее трезвый, мог бы высечь. Хворост был отправлен к другим связкам у печки. Девочка остановилась посередь комнаты, молчаливо ожидая других указаний. — Помоги брату нанести краску. Подготовь его одежды и жди. На площадь с нами пойдешь.       Мать давала указания, не глядя на дочь, как бывало часто. Не так уж и стара она, но лицо обвисло, руки огрубели от постоянной стирки и отмывания прикипевшего жира. Молодая старуха. На Девочку широко раскрытыми глазами глядело ее собственное будущее, не вызывающее ничего, кроме отвращения.       Девочка кивнула и на цыпочках пробралась в следующую комнату, где спали обычно отец и брат. Последний обстругивал древко для стрелы, на полу вокруг него валялись деревянные стружки. Миска с краской покоилась на столешнице и представляла собой разведенную смесь из толченых клюквы и брусники. Увидев сестру, брат поднял глаза от своего дела и произнес: — Когда я стану Охотником, любая из этих стрел пронзит вепря насквозь. Или хоть дюжину людей, стоящих в линию.       Девочка не ответила, а чего ради? Достав из обитого железом сундука его одежды, сшитые ими с матерью специально для ритуала, она подняла миску. — Нет. — Он ударил рукой, миска вылетела и с силой ударилась о дощатый пол, расколовшись на кусочки. Кровавое содержимое расплескалось, проскальзывая сквозь узкие щели в погреб. — Давай своей.       Хорошо было бы жить в таком мире, где она не поняла бы брата с полуслова. Но, к сожалению, мир был именно таков.       Дрожащими пальцами достала она из коробка железный наконечник и засучила рукав. Острие пронзило кожу и отозвалось тупой, но такой привычной уже болью. Предплечье окрасилось густой алой кровью, наконечник выскользнул из пальцев. — Быстрее, пока вся не вытекла, — спокойно велел брат. Ему доставляла странное, почти садистское удовольствие власть над существами слабее его. Обмакнув пальцы в горячую жидкость, Девочка приступила к рисованию. Дуги под глазами, загибающиеся ко лбу линии на носу и щеках, отчасти походящие на кровавые слезы. Три отметины между носом и губами. Рана на руке отдавалась все той же тупой болью, кровь мерно стекала по локтю. — Другие и не додумаются использовать кровь. Увидишь, Он выберет меня.       Говорил он и ухмылялся, глядя на бледнеющую от кровопотери сестру. Бившая ее мелкая дрожь вызывала улыбку на его губах, ему нравилась мысль, что она боится его и трясется от страха. Но трясло ее отнюдь не от страха, а от жгучей ненависти, от снедающего всю ее отвращения, до рвоты, до помутнения в глазах. В нем, не в отце, более всех воплощалась ненависть, ставшая кредо ее жизни. В этих мерзких полных губах, усмехающихся темных глазах и сильных руках, знавших только грубую работу и битье. Расставляя точки между подсыхающими красными линиями, Девочка думала о вечере. О Деле.       Когда сумерки сгустились над деревней, люди начали высыпать на улицу из своих натопленных жилищ. Среди них была и семья Девочки: сначала вышли отец с братом в ритуальных одеждах, затем мать и после них всех – Девочка. Все как один стекались к центру – небольшой площади без статуи основателя или деревянной платформы для глашатая, просто заснеженный пустырь. Однако этим вечером в самом центре пустыря снег был расчищен, виднелся бурый слой промерзшей земли.       Деревня только с виду казалась самой обычной — тридцать одинаковых домишек, сушильни, отстойники, подобие деревенской площади, если бы не одна деталь. Каждые двадцать пять лет на площади проводился ритуал, запрещенный во всех королевствах на материке, бесчеловечный и по сути своей бессмысленный и даже вредящий. Тивил Гваэд. Глава деревни выбирал мальчиков, их количество зависело, по его словам, «от помета». Мальчиков помещали в круг, и в ночи, под танец огней и монотонные песнопения, совершался призыв. Демоны всегда тяготели к другому миру, но после падения Первородного демона их мир оказался изолирован, и единственной ниточкой в мир живых остались подобные ритуалы.       Для ритуала по древней традиции закалывали одну из местных лаек и, выжав ее досуха, рисовали на земле круг призыва. Монотонные гипнотические песнопения должны были служить двум целям: взыванию и удержанию. Согласно верованиям, демоны слышали песни в своем мире и откликались на такой зов. В реальности же песнопения таких существ заботили мало. Эмоции, сильные, полыхающие, как пожар в пересохшем лесу, снедающие своего носителя изнутри... приковывали их потусторонний взгляд.       В этот раз троих мальчиков, в числе которых был и брат Девочки, вызвал из собравшихся Глава деревни. Встав перед ним в ряд, они получили благословение, и взмахом руки Глава направил их к ритуальному кругу. Всем было известно, что выживет только один — демоны не любили полумер и, даже избрав одного носителя, уничтожали других ради забавы. Остальные жители обступили круг, и вперед выступили те из них, кто исполнял роль жрецов. Одетые в те же ритуальные одежды, с горящими факелами в руках, они возвели руки к темному беззвездному небу и запели. Древние слова давно мертвого языка, значения которых не знала ни одна живая душа, полились из их уст. Гипнотические песнопения, убаюкивающие и в то же время будоражащие душу скрытыми смыслами. Еле видимый барьер показался из-под земли и медленно, в такт пению, пополз к небесам. В воздухе запахло магией, как и у воздуха сразу после грозы с дождем или у парного молока, у нее был свой особенный запах. Когда барьер достиг высоты пояса Главы, от толпы отделилась маленькая фигурка. Ошеломленные, жители молча смотрели, как фигурка перемахнула через барьер и понеслась к ритуальному кругу.       Когда удалось наконец всем прийти в себя, со всех сторон раздались крики. — Остановите ритуал! Со стороны ритуального круга мальчики испуганно кричали: — Уходи, уходи! Ты что творишь?!       Мать, осознав, что это ее дочь несется к кругу на всех порах, завизжала: — Вернись, чертовка, ты все испортишь! Вернись!       Жрецы неуверенно прекратили пение и принялись оглядываться на Главу. Такого на памяти их малочисленного народа еще не случалось: как им нужно было поступать — прекращать ли ритуал и опускать барьер или продолжать ритуал, как если бы ничего не произошло? Рявканье Главы перекрывалось с криками жителей и недоуменными возгласами жрецов. А барьер медленно продолжал расти, не нуждаясь более в песнопениях.       Девочка добежала до круга, и ее стопа заступила за нарисованную кровью черту. В ее мозгу билась лишь одна мысль, лишь одна эмоция пульсировала черным комком – Уничтожить, разрушить все до основания и не оставить ничего!       И тут повсюду настала мертвая тишина. Все будто застыло, жители, Глава, жрецы замерли, их глаза остекленели, рты будто зашила невидимая рука. Глаза мальчиков в круге расширились от ужаса, когда ушей их достиг голос, раздававшийся не снаружи, а откуда-то изнутри, его сила била по вискам, от одного лишь звука на душе становилось гадко, а телу так холодно... — Я слышал похожий зов однажды. Давным-давно... ты подойдешь Мне.       Эхом под куполом барьера отдались эти слова: «Ты подойдешь мне», хотя ни одно слово не было произнесено внутри. Ужасный холод окутал тело брата Девочки, голос раздавался изнутри, и какие-то странные шепотки летели со всех сторон. Решившись поднять глаза, он узнал в нарушителе свою сестру. И не поверил, когда услышал слова, что слетели с ее уст. — Нет... ты подойдешь Мне. — Интересно. Хорошо, — прошелестел Голос в головах участников ритуала. — Но других не хочу. Не люблю, когда мешают.       У одного за другим у мальчиков из глаз полились черные слезы, как один они закричали, завизжали потусторонними голосами от страха, ужаса или боли, как если бы что-то разрывало их сознание на части. — Один из них — твой брат. Будешь смотреть? — Голос почти нежно сообщил лишь ей одной. Ему хорошо известно было, что он услышит, но желание этих слов подстегивало его. — Буду смотреть.       С выражением статуи Девочка глядела, как нечто, отозвавшееся из мрака, уничтожало ее старшего брата. Как любой человек перед лицом смерти, он плакал, кричал от боли, умолял, пока демон высасывал его естество, стирая все, чем он был и будет. Сестра стояла молча, как глухая, и ничто не дрогнуло на ее лице. Зрачки брата расширились в последний раз и помутнели, застыв на ее безучастных глазах. Не издав ни единого звука, он и двое других мальчишек рухнули на измазанную кровью промерзшую землю.       Когда других более не осталось, Девочка и существо, демон из иного мира, оказались вдвоем. Девочка с тем же неподвижным взглядом, застывшим на ее лице, как маска, произнесла: — Я впускаю тебя. — Я принимаю это предложение, — нежно проворковал Голос из самого ее нутра. — Ты не представляешь, что делаешь, не знаешь, что тебя ждет, но хочешь впустить. Мне это нравится.       Девочка подняла взгляд на беззвездное небо, и на секунду почудилось ей, будто черная, пропитанная мглой стрела несется прямо на нее. Стоило ей достичь бледного, обветренного лица, и мгла растеклась, подобно черной крови, заползая в глаза, в рот, в ушные раковины. И в этот раз Голос услышала она не изнутри, а прямо в голове, как если бы это ее собственный внутренний голос вдруг отозвался. — Что будешь делать?       На долю секунды ей захотелось дать волю слезам. Захотелось закричать, разрыдаться, рассыпаться в оправданиях, найти жалость в чьем-нибудь сердце. Но все это повредило бы, не дало бы перейти к Делу. Железной волей она сокрушила эти сомнения, передав внутрь себя свое давнее и единственное сокровенное желание. — Сожги. Сожги их всех. Испепели. Всех, всех. — Моя сила не дается просто так. Назови свою плату, — отозвался Голос рядом с ее собственным, как если бы они стояли вдвоем в ритуальном кругу. — Забери все. Все, что помню. Оставь лишь этот день. — Мало. Но на этот раз я соглашусь.       Голос притих, а затем будто и вовсе испарился. Но нет, Девочка чувствовала, что он рядом, он внутри и готовится. Разом упал магический барьер, отделявший ее от селян, взгляды наполнились жизнью, конечности задвигались, послышались невольные голоса. Все взгляды незримой цепью приковала фигурка в центре, которая малыми неровными шагами направлялась к толпе. Голова ее была опущена, кончики пальцев тянулись к земле, спина сгорбилась. — Это бред! — закричал вдруг кто-то из толпы. — Девчонка не может быть Охотником!       Толпа роптала, все соглашались с кричавшим, но картина была ясна — три трупа на ритуальном кругу были весьма красноречивы. Роптать, метаться в сомнениях — что им еще оставалось? А тем временем Девочка приблизилась настолько, что люди уже могли разглядеть детали лица и одежды. Она подняла голову — в глазах ее полыхало пламя, всепожирающее пламя ненависти, настоящее. Вихрем взлетела она над толпой, длинные черные пальцы, сотканные из тени, подняли ее надо всеми, почти заботливо. Взглянула она на отца и на мать и протянула руку.       Пламя разрослось из ее пальцев, как всепоглощающее чудовище, неизбежная, неотвратимая сила бросилась на пир. Охваченные огнем селяне визжали, катались в снегу, чтоб потушить пожар, но в ту же секунду пламя набрасывалось на них с новой силой. Матери отбрасывали от себя младенцев в снег, и те загорались и сгорали в ту же секунду, оставляя в почерневших тряпках обугленное тельце. От взмаха руки пролетела огромная огненная дуга и врезалась в деревянные дома, огонь расползался по селению, не оставляя ни один дом в стороне. Ужасные крики заглушал треск горящего дерева, падение несущих балок. Мохнатый скот завыл в стойлах, животные ринулись прочь, спасаясь от огня. Но и они занялись всепожирающим пламенем, издавая протяжный вой. Мрачное беззвездное небо просветлело пожарным маревом, словно поощряя огненный ад, что разразился в деревне. Когда крики затихли, когда черные обугленные тела иссохли до уголька, рассыпались в снегу и ветер принялся гонять по пустырю угольки, Девочка вновь распахнула глаза, но пламень в них не угас. Темные руки обвились вокруг нее и бережно понесли вперед, над единственной узкой тропой средь заснеженного горного массива. Под ее ногами вековые камни зашумели, задвигались, и одним резким движением проход в деревню потонул под грудой камней.              Поутру дозорные на самой северной башне королевства Дал Риада отправили письмо королю Синаэду о пяти странных далеких струйках дыма, поднявшихся на заре того дня.