1. Ужин с хищником

      Особняк моего отца пах смертью. Не той смертью, что приходит с тлением и пылью — с этим запахом я сталкивалась в подвалах благотворительного фонда, когда мы разбирали старые архивы. Нет, особняк в Чамлыдже пах смертью иначе: дорогим табаком, выдержанным виски и старыми деньгами, которые пережили слишком многое, чтобы пахнуть чем-то ещё. Запах власти, которая держится на костях.       Я стояла на верхней площадке лестницы и смотрела вниз, в холл, где мраморный пол блестел, как замёрзшее озеро. Где-то там, в гостиной с камином, уже собрались они — Фуртуны. Волки, пришедшие на чужую территорию с видом хозяев.       Мой отец, Омер Кочари, лично встречал их у входа, и я слышала его смех — густой, наигранно-радушный, тот самый смех, который он включал на деловых переговорах, прежде чем выкрутить оппоненту руки. Я не спускалась уже десять минут. — Фадиме. Голос Ильве, моей старшей сестры, прозвучал за спиной как выстрел. Я обернулась. Она стояла в дверях своей спальни, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем выражением, которое я ненавидела больше всего: смесь жалости и превосходства. — Ты опоздаешь на собственный приговор, — сказала она. — Иди. Они ждут. — Я не собака, чтобы идти по команде. — Нет. Ты — внучка Хайдара Кочари. А это хуже.       Она закрыла дверь, оставив меня одну. Я сжала перила так, что побелели костяшки. Чёрное платье, которое я выбрала специально — траур по собственной свободе, — обтягивало плечи и бёдра слишком откровенно. Волосы, моё идиотское каре, были уложены идеально, волосок к волоску. Я хотела выглядеть как оружие. Холодное, острое, неприступное. Сделала глубокий вдох и начала спускаться. Каблуки застучали по мрамору: цок-цок-цок. Ритм моего сердца был быстрее, но этого никто не слышал. Я вошла в гостиную, и разговоры стихли.       Их было трое. Мехмет Фуртуна, патриарх, сидел в кресле у камина, хотя огонь не горел — июньская жара не располагала. Он выглядел хуже, чем на фотографиях из деловой прессы: кожа да кости, глаза запали, но взгляд оставался острым, как у ястреба, который слишком стар, чтобы летать, но ещё способен разорвать добычу когтями. Рядом стояла его жена, Зарифе, — женщина с фарфоровым лицом и улыбкой, которую она, кажется, приклеила к лицу суперклеем много лет назад, да так и не смогла снять.       И третий. Он стоял у окна, спиной ко мне. Высокий, широкие плечи, дорогой костюм сидит как вторая кожа. Светлые волосы — слишком светлые для турка, — коротко подстрижены, открывают шею. Когда я вошла, он не обернулся. Он смотрел в окно, на сад, будто происходящее в гостиной его не касалось вовсе. Ярость вспыхнула во мне быстрее, чем я успела её подавить. Он даже не соизволил повернуться. — А вот и она, — пропел мой отец, поднимаясь с дивана. В его голосе звучала гордость собственника. — Фадиме, дочь моя. Познакомься с нашими гостями.       Я натянула улыбку. Ту самую, которую репетировала перед зеркалом последние три дня. Вежливую, холодную, ничего не выражающую. — Добрый вечер, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно. — Рада приветствовать вас в нашем доме.       Мехмет Фуртуна посмотрел на меня, и я физически ощутила, как его взгляд сканирует меня: лицо, фигуру, осанку. Оценивает, как оценивают породистую лошадь на аукционе. — Фадиме, — произнёс он медленно, смакуя каждый слог. — Ты похожа на свою бабушку. Такая же красавица. Такая же... гордая. Последнее слово он сказал с лёгкой усмешкой, и я поняла: гордость в женщине для него — не достоинство, а дефект. Что-то, что нужно сломать. — Благодарю, — ответила я. — Хотя сравнение с мертвецами — не лучший комплимент для девушки.       Тишина в комнате стала звенящей. Зарифе Фуртуна перестала улыбаться. Мой отец бросил на меня предупреждающий взгляд. Но Мехмет внезапно рассмеялся — сухим, лающим смехом. — Дерзкая, — сказал он. — Исмаил, ты слышал? У твоей невесты острый язык. Это хорошо. Тупые женщины наскучивают быстрее, чем дешёвое вино.       Исмаил.       Он наконец повернулся. Я готовилась ко многому. К надменному взгляду, к оценивающему прищуру, к холодному безразличию. Но я не была готова к этому. Голубые глаза. Не просто голубые — цвета зимнего неба над Босфором, когда вода кажется сталью, а воздух режет горло. Они смотрели на меня без всякого интереса, без любопытства, без той искры, которую я привыкла видеть в мужских взглядах. Он смотрел на меня так, как смотрят на неудобный элемент интерьера, который мешает пройти. И в этот момент я поняла: он — опаснее всех, кого я когда-либо встречала. Опаснее дяди Адиля, который решал «проблемы» клана с помощью пистолета. Опаснее отца, который мог уничтожить человека парой телефонных звонков. Опаснее всей семейки Кочари вместе взятой, потому что в его глазах не было ничего. Ни злости, ни жадности, ни похоти. Только пустота, прикрытая вежливой маской. — Фадиме, — произнёс он, и мой желудок сжался. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и он произнёс моё имя так, будто пробовал его на вкус. — Наконец-то мы встретились. — Наконец-то? — я вскинула бровь. — Вы ждали этой встречи? — Ждал — неподходящее слово. Скорее, откладывал неизбежное.       Он улыбнулся. Вежливо, идеально, без единой трещинки в маске. И в этот момент я поклялась себе: я заставлю его маску треснуть. Я увижу, что скрывается за этими голубыми глазами, даже если для этого придётся разбить их вдребезги.       Ужин был пыткой. Нас усадили друг напротив друга за длинным столом красного дерева. По бокам расселись родители, как генералы на мирных переговорах. Подали мезе, свежую рыбу с Босфора, ракы для мужчин и белое вино для дам. Я не притронулась к алкоголю — мне нужна была трезвая голова.       Исмаил пил воду. Я заметила это сразу. Мехмет пил ракы, мой отец пил ракы, даже Зарифе Фуртуна пригубила вина. А Исмаил — вода со льдом, которую он поворачивал в пальцах, не делая глотков. Жест контроля. Он не позволял себе расслабиться ни на секунду. — Итак, Фадиме, — Мехмет обратился ко мне через стол, — расскажи нам о своём фонде. Я слышал, ты занимаешься благотворительностью? Образование для девочек? — Да, — ответила я. — Фонд «Наследие» финансирует школы в восточных провинциях. Мы также предоставляем стипендии для поступления в университеты. — Похвально, — кивнул Мехмет. — Женщина должна быть образованной. Чтобы дети выросли достойными людьми. Я сжала вилку. Чтобы дети выросли. Он уже распланировал мою матку. — А вы, Исмаил? — повернулась я к нему. — Чем вы занимаетесь, кроме того, что пьёте воду?       Снова тишина. Зарифе поперхнулась вином. Мой отец закашлялся. Но Исмаил только чуть прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на... интерес? Или мне показалось? — Я управляю компанией, — ответил он. — Строительство, логистика, медиа. Вам перечислить все активы или достаточно общего описания? — Достаточно общего. Мне не нужен список вашего имущества. Я не собираюсь вас грабить. — А жаль. Грабеж был бы интереснее, чем этот ужин.       Мои губы дрогнули. Я подавила улыбку. Чёрт. Он умеет парировать. После ужина нас «случайно» оставили наедине. — Почему бы вам не показать Исмаилу сад? — предложила Зарифе сладким голосом. — Там так чудесно цветут розы в это время года.       Я знала этот трюк. Романтическая прогулка при луне, запах цветов, уединение — и вот уже жертва готова к обработке. Только я не была жертвой.       Я вывела его в сад через террасу. Июньская ночь была душной, небо затянуто облаками, ни звёзд, ни луны. Розы действительно цвели — белые, кремовые, алые, — но в темноте они выглядели скорее зловеще, чем романтично. Мы шли по гравийной дорожке в молчании. Его шаги были тихими, размеренными, мои — нервными и сбивчивыми. Я ждала, пока отойдём подальше от дома, и как только особняк скрылся за кронами старых кипарисов, я остановилась. — Хватит, — сказала я. Он остановился тоже. Повернулся ко мне. В темноте его глаза казались почти чёрными. — Хватит чего? — Хватит притворяться. Там, — я кивнула в сторону дома, — мы должны играть роли. Здесь — нет. Поэтому я скажу прямо: я не знаю, кто вы такой, Исмаил Фуртуна, но я не собираюсь становиться вашей женой. Ни через месяц, ни через год, ни через вечность. Мне плевать на договоры наших дедов, на кровные клятвы и на то, что будет с нашими семьями. Я — не разменная монета. И если вы думаете, что я смирюсь и покорно пойду под венец, то вы ошибаетесь адресом.       Я замолчала. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, но я стояла прямо и смотрела ему в глаза. Я ждала. Ждала гнева, угроз, снисходительной усмешки. Он молчал несколько секунд, изучая моё лицо. Затем произнёс: — Закончили? — Что? — Ваш монолог. Я спрашиваю: вы закончили? Я опешила. — ...Да. — Хорошо. Теперь моя очередь.       Он подошёл ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы я почувствовала запах его парфюма — что-то древесное, с нотками бергамота и сандала. Достаточно, чтобы я увидела тонкую сеточку морщинок вокруг его глаз, которых не было видно при свете люстр. Ему было тридцать, но сейчас он выглядел старше. — Во-первых, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я тоже не в восторге от этого цирка. Я не просил деда заключать идиотские договоры и уж тем более не просил отца напоминать о них на смертном одре. Во-вторых, у меня были свои планы, и вы, Фадиме Кочари, в них не входили. Я собирался жениться на дочери мэра, и это был бы идеальный деловой союз без всякой драмы. В-третьих...       Он замолчал. Отвёл взгляд, посмотрел куда-то в темноту сада, и впервые за весь вечер я увидела трещину в его броне. Микроскопическую, на долю секунды, но увидела. — В-третьих, я не могу отказаться, — закончил он. — Мой отец умирает. Буквально. Врачи дают ему полгода, возможно, меньше. Если я откажусь от этого брака, Кочари объявят кровную месть. Вы знаете, что это значит? Это не метафора. Это война. Мои грузы перестанут пересекать границу, мои склады начнут гореть, мои люди начнут исчезать. У меня нет ресурсов для войны с вашим кланом. Мой отец строил легальный бизнес, а ваш — нет. Я не могу рисковать компанией, в которой работают три тысячи человек, ради собственной свободы.       Он снова посмотрел на меня, и на этот раз в его глазах было что-то новое. Не интерес, не злость, не высокомерие. Усталость. — Я тоже пленник, Фадиме. Как и вы. На несколько секунд повисла тишина. Где-то вдалеке залаяла собака. Шелестели листья кипарисов. — Значит, мы оба в ловушке, — сказала я. — И что вы предлагаете? Смириться? Пожениться, нарожать детей и притворяться счастливой семьёй, пока кто-нибудь из нас не сопьётся или не заведёт любовника? — Я предлагаю перемирие. — Перемирие? — Фиктивная помолвка, — сказал он. — Мы объявим о ней, сыграем спектакль для семей, появимся вместе на нескольких мероприятиях. Это даст нам обоим время. Три месяца. Может, четыре. За это время я найду способ разорвать договор без войны. У меня есть юристы, связи, рычаги влияния. А у вас, насколько я понимаю, есть доступ к архивам вашего деда. Возможно, в них найдётся что-то, что аннулирует клятву.       Я смотрела на него и не могла поверить своим ушам. Он предлагал то, о чём я сама думала последние три дня. То, что я планировала предложить ему, но боялась, что он откажется. — Почему я должна вам доверять? — спросила я. — Вы не должны. Но у вас нет выбора. Как и у меня. Он протянул руку. Не для поцелуя, не для галантного жеста — для рукопожатия. Как равный равному. Я смотрела на его ладонь: длинные пальцы, ровные ногти, ни следа мозолей. Рука человека, который никогда не работал физически. Рука человека, который всю жизнь отдавал приказы.              Мне следовало подумать. Взвесить риски. Посоветоваться с сестрой, с лучшей подругой, с кем угодно. Но я никогда не была терпеливой и расчётливой. Я была дерзкой, импульсивной и до ужаса уставшей от всего этого.       Я пожала его руку. Его ладонь оказалась тёплой и сухой. Пожатие — крепким, но не сокрушительным. Он не пытался доминировать, не пытался сломать мне пальцы. Просто зафиксировал сделку. — Договорились, — сказал он. — Три месяца. Мы играем счастливую пару на публике. В частной жизни — каждый сам по себе. Никаких прикосновений, никаких претензий, никаких чувств. Только деловое партнёрство. — Согласна. — Тогда завтра я пришлю вам контракт. — Контракт? — я усмехнулась. — Вы собираетесь оформлять фиктивную помолвку юридически? — А вы думали, мы ограничимся устным договором? — в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на веселье. — Я бизнесмен, Фадиме. Я всё оформляю письменно. Включу пункты о конфиденциальности, о неразглашении, о границах допустимого поведения... — О границах допустимого поведения? — я скрестила руки. — Это вы о чём? — О том, что вы не будете врываться в мою квартиру без предупреждения. О том, что я не буду звонить вам позже полуночи. О том, что любые... физические контакты на публике должны быть согласованы заранее.       Он произнёс «физические контакты» так, будто это был пункт в налоговой декларации. — Не волнуйтесь, — ответила я. — Я не прикоснусь к вам, даже если вы будете последним мужчиной на земле. Можете включить этот пункт в свой драгоценный контракт. — Непременно.       Мы стояли в темноте сада, всё ещё держась за руки — я вдруг осознала это с запозданием и отдёрнула пальцы. Он не удержал, не попытался продлить контакт. Просто опустил руку в карман брюк. — Что ж, — сказал он, — думаю, нам пора вернуться. Иначе они решат, что мы либо убили друг друга, либо успели зачать наследника в розовых кустах. Я фыркнула. — Вы всегда так остроумны? — Нет. Обычно я намного скучнее. Это вы на меня так влияете.       Он повернулся и пошёл по дорожке к особняку. Я смотрела ему в спину — на широкие плечи, на идеальную осанку, на светлые волосы, которые даже в темноте казались почти белыми.       Исмаил Фуртуна.       Мой фиктивный жених.       Мой враг.       Мой единственный шанс на свободу.       Я пошла за ним. Особняк встретил нас приторными улыбками и многозначительными взглядами. Мехмет смотрел на меня, как на удачное вложение капитала. Зарифе щебетала о том, какие красивые у нас будут дети. Мой отец сиял, как начищенный медный таз — ещё бы, его дочь станет женой наследника империи Фуртуна, и старый договор будет исполнен. — Мы объявляем о помолвке через две недели, — провозгласил Мехмет. — Устроим приём в «Чираган-Паласе». Пусть весь Стамбул видит, что наши семьи едины.       Я улыбнулась. Исмаил улыбнулся. Мы стояли рядом, плечом к плечу, идеальная пара со страниц глянцевого журнала. Никто из присутствующих не знал, что за этими улыбками скрывается пакт о взаимном уничтожении. Когда гости ушли, и я наконец поднялась в свою спальню, Ильве ждала меня в коридоре. — Ну? — спросила она. — Что «ну»? — Он хотя бы симпатичный? Я вспомнила голубые глаза. Стальной взгляд. Тепло его ладони. И этот голос, низкий, с хрипотцой, которым он сказал: «Я тоже пленник, Фадиме». — Симпатичный, — сказала я. — Как айсберг, в который врезался «Титаник». Ильве рассмеялась, прикрывая рот ладонью. — Бедная моя сестра. Ты уже начала тонуть? — Я не тону, — ответила я, закрывая дверь перед её носом. — Я просто выигрываю время.       Но когда я осталась одна, когда стянула чёрное платье и встала перед зеркалом, я увидела в своих глазах то, чего не хотела видеть. То, что появилось там после рукопожатия в тёмном саду. Страх. Не перед ним. Не перед кровной местью. Не перед фиктивной помолвкой. Перед самой собой. Потому что когда Исмаил Фуртуна сказал: «Никаких чувств», — я почувствовала укол. Крошечный, почти незаметный. Как заноза под кожей.       Укол разочарования. И это пугало меня больше всего.