2. Холодный расчет

      Я не спал всю ночь. Это не было чем-то необычным — бессонница стала моей постоянной спутницей лет с двадцати, когда отец впервые передал мне управление логистическим подразделением, и я понял, что любая ошибка может стоить людям работы, а мне — репутации. С тех пор я привык просыпаться в три часа ночи и проверять почту, просматривать отчёты, пить воду со льдом и смотреть на Босфор из окна своего пентхауса в Истинье.       Но этой ночью я не проверял почту. Я сидел в кожаном кресле у панорамного окна, всё ещё в рубашке, в которой был на ужине, только галстук снял и расстегнул верхнюю пуговицу. Босфор мерцал внизу чёрным зеркалом, усеянным огнями танкеров и прогулочных катеров. Стамбул никогда не спит, и я тоже. В руке я вертел бокал с водой. Лёд уже растаял.        Фадиме Кочари. Я произнёс её имя вслух, просто чтобы попробовать его на вкус в пустой комнате. Фа-ди-ме. Три слога. Мягкое «ф», твёрдое «д», долгое «е» в конце. Имя, которое звучало как название экзотического цветка, но принадлежало женщине, больше похожей на нож.       Она спустилась по лестнице, и я увидел её в отражении оконного стекла ещё до того, как обернулся. Чёрное платье, обтягивающее бёдра. Тёмные волосы — короткое каре, которое открывало шею и делало её похожей на французскую актрису из фильмов шестидесятых. Карие глаза, которые горели даже в полумраке. И этот взгляд. Не испуганный, не заискивающий, не кокетливый. Она смотрела на меня так, как смотрят на противника перед боем: оценивая дистанцию, выискивая слабые места.       Я не показал ей, что заметил. Я вообще редко показываю что-либо. Эмоции — это валюта, которую я не трачу на незнакомцев. Но она не была незнакомкой. Она была моей невестой. Фиктивной, временной — но невестой. Я отпил воды. Без льда она была отвратительной. Зачем я предложил ей перемирие? Это был не план. План заключался в другом: приехать, оценить ситуацию, вежливо улыбаться за ужином, а потом найти способ разорвать договор без её участия. У меня были юристы, которые специализировались на таких делах. У меня были связи в министерстве юстиции. У меня были деньги, в конце концов, а деньги решают почти всё.       Но когда она вывела меня в сад и выпалила свой монолог — про разменную монету, про то, что она не смирится, — я понял две вещи. Первая: она не сломается. Её не запугать, не подкупить, не уболтать. Любая попытка манипуляции разобьётся о неё, как волна о скалу. Она дочь и внучка Кочари — клана, который веками выживал за счёт силы воли и презрения к смерти. Вторая: она была права. Мы оба в ловушке. И единственный способ выбраться — действовать вместе, по крайней мере временно.       Я предложил ей сделку, и она согласилась. Пожала мою руку. Её пальцы были холодными, несмотря на духоту июньской ночи. Я запомнил это. Теперь я сидел в своём пентхаусе, смотрел на Босфор и пытался понять, почему меня это беспокоит. Не сама сделка. Сделка была логичной. Меня беспокоило другое. Когда она отдёрнула руку — слишком резко, слишком поспешно, словно обожглась, — я почувствовал странный импульс. Желание удержать её пальцы ещё на секунду. Я подавил его сразу же. Я привык подавлять импульсы. Но сам факт его появления был... тревожным.       Телефон завибрировал на подлокотнике. Я взглянул на экран: Эмре, мой начальник службы безопасности и единственный человек, которому я доверял настолько, насколько вообще способен доверять. — Слушаю. — Я достал досье, — сказал Эмре без приветствия. Он никогда не тратил время на любезности, за это я его и ценил. — Фадиме Кочари, двадцать шесть лет. Родилась в Стамбуле, младшая дочь Омера Кочари. Окончила Босфорский университет, факультет международных отношений. Степень магистра, диплом с отличием. Говорит на турецком, английском, французском и арабском. — Дальше. — Управляет семейным благотворительным фондом «Наследие». Официально — помощь для девочек из восточных провинций. Неофициально — через фонд проходят платежи, которые сложно отследить. Ничего незаконного, по крайней мере на первый взгляд, но схемы интересные. — Интересные в каком смысле? — В том смысле, что она умнее своего отца. И своего покойного деда. Фонд чист, как слеза младенца, но деньги оттуда уходят на проекты, которые не афишируются. Якобы стипендии для студенток — но некоторые из этих «студенток» внезапно оказываются жёнами и дочерьми людей, лояльных клану Кочари. Она строит сеть влияния, Исо. Тихо, незаметно, через образование и благотворительность. Через десять лет половина восточной элиты будет обязана ей.       Я задумался. Это объясняло многое. Её уверенность. Её отказ быть пешкой. Она сама была игроком, просто на другой доске. — Ещё что-то? — Личное. Не замужем, детей нет. Были отношения — два года назад, парень по имени Джан, архитектор. Расстались по её инициативе. С тех пор ничего серьёзного. Живёт одна, квартира в Ускюдаре, не в родовом особняке. Близкие отношения с сестрой Ильве — та замужем за каким-то политиком средней руки. Мать умерла восемь лет назад, рак. Отец... — Эмре сделал паузу, — с отцом отношения натянутые. Она не одобряет его методы ведения бизнеса. — Какая ирония. Она управляет фондом, построенным на грязных деньгах, и при этом не одобряет грязные методы. — Лицемерие — фамильная черта Кочари. Я хмыкнул. Эмре был циником, но в данном случае, возможно, правым. — Что насчёт компромата? Есть что-то, что можно использовать? — На неё — ничего. Она чиста. Никаких скелетов в шкафу. Единственное, что можно считать слабостью — её сестра. Фадиме очень привязана к Ильве. Если что-то случится с сестрой, она будет уязвима. — Я не собираюсь причинять вред её сестре, — резко сказал я. — Мне нужен рычаг влияния, а не повод для кровной мести. — Тогда у тебя проблема. Потому что рычагов влияния на Фадиме Кочари, судя по всему, не существует.       Я отключился и отложил телефон.Рычагов не существует. Замечательно. Я только что заключил сделку с женщиной, которую невозможно контролировать. За окном начинался рассвет. Босфор из чёрного становился серым, потом серебряным, потом золотым. Я смотрел, как солнце поднимается над азиатским берегом, и думал о том, что сказала Фадиме в саду. «Я не прикоснусь к вам, даже если вы будете последним мужчиной на земле».       Я вспомнил, как горели её глаза, когда она это говорила. В них был вызов. Не ненависть — вызов. Ей было плевать, кто я такой. Ей было плевать на мои деньги, на мою компанию, на мою репутацию. Она видела во мне врага и не пыталась этого скрыть. И почему-то именно это заводило меня больше, чем все попытки соблазнения, которые я получал от женщин за последние десять лет.       Я встал с кресла. Пора было собираться в офис — рабочий день начинался через два часа, а мне ещё нужно было просмотреть контракт, который я пообещал ей прислать. Контракт. Я усмехнулся, представив её реакцию. Она наверняка подумала, что я шучу. Но я не шучу. Я действительно собирался составить документ, в котором будут прописаны все условия нашего временного союза. График совместных появлений. Границы допустимых прикосновений. Штрафные санкции за нарушение конфиденциальности. Я бизнесмен. Я не умею иначе.       Но когда я сел за стол и открыл ноутбук, я поймал себя на том, что думаю не о пунктах контракта. Я думал о том, как она выглядела, когда спускалась по лестнице. О том, как сверкнули её глаза, когда она сказала: «Я не разменная монета». О том, как дрогнули её пальцы, когда она отдёрнула руку. Чёрт.       Я закрыл ноутбук и пошёл в душ. Ледяная вода помогла. Всегда помогала. Холод возвращал меня в реальность, отключал ненужные мысли, возвращал контроль.       Когда я вышел из душа, на телефоне было сообщение. От матери. «Твой отец хочет видеть тебя сегодня. В 11:00. Клиника „Анадолу Медикал Центр“. Не опаздывай». Я посмотрел на часы. 06:47. До одиннадцати было время, но я знал, что поездка в клинику — это не то, что можно вписать между совещаниями.             Каждый визит к отцу требовал подготовки. Не физической — моральной. Мехмет Фуртуна умирал. Рак поджелудочной железы, четвёртая стадия. Он держался дольше, чем предсказывали врачи, но с каждым днём становился слабее. Его кожа приобрела желтоватый оттенок, руки дрожали, голос стал тихим и надтреснутым. Но глаза оставались прежними — холодными, проницательными, требующими отчёта.       Я оделся — тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук, — и вызвал машину. В клинике пахло антисептиком и цветами. Ненавижу этот запах. Цветы в больнице — это всегда плохой знак. Их приносят либо роженицам, либо умирающим. Отец лежал в отдельной палате на верхнем этаже, с окнами, выходящими на парк. В палате было стерильно чисто, аппараты тихо пищали, на тумбочке стояла ваза с белыми лилиями — их принесла мать, она всегда приносила лилии.       Мехмет Фуртуна сидел в кровати, обложенный подушками. Он выглядел хуже, чем вчера вечером — видимо, поездка в особняк Кочари далась ему тяжело. Но он всё равно настоял на том, чтобы присутствовать лично. — Садись, — сказал он, указав на стул рядом с кроватью. Я сел. — Она красивая, — сказал отец без предисловий. — Дерзкая, но красивая. И умная. Я видел, как она смотрела на тебя. — Она смотрела на меня как на врага. — Это одно и то же. — Отец слабо усмехнулся. — Твоя мать тоже смотрела на меня как на врага, когда мы только познакомились. Это был договорной брак, ты знаешь. Её семья была против. Но через год она уже не хотела уходить.       Я слышал эту историю много раз, но никогда не верил в её романтическую версию. Мать не ушла, потому что у неё не было выбора. Потому что развод в те времена означал позор. Потому что контракт, подписанный её отцом, был крепче цепей. Но я не стал спорить. — Ты должен жениться на ней, Исмаил, — продолжил отец. — Дело не только в договоре. Кочари контролируют восточные маршруты. Если мы объединимся, у нас будет монополия. От границы с Ираном до портов Стамбула. Три тысячи километров логистических цепочек, которые никто не сможет перерезать. Ты понимаешь, что это значит? Я понимал. Власть. Деньги. Будущее. — Я понимаю. — Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я прошу тебя о самоубийстве? Потому что это и было самоубийство. Медленное, растянутое на годы. Самоубийство моей свободы, моих планов, моей грёбаной личной жизни. Но я не сказал этого вслух. — Я просто устал, отец. — Усталость — это роскошь. Ты отдохнёшь, когда я умру. — Не говори так. — А что, мне нужно притворяться, что я бессмертен? — он снова усмехнулся, но на этот раз в его глазах мелькнула боль. — Я знаю, что ты не хочешь этого брака. Я знаю, что у тебя были планы на дочь мэра. Но политики приходят и уходят, а семья остаётся. Кочари — это семья, с которой нужно считаться. Лучше иметь их в союзниках, чем во врагах. Я молча кивнул. Отец закрыл глаза. Разговор утомил его. Я посидел ещё несколько минут, глядя на его исхудавшее лицо, на трубки капельниц, на белые лилии, которые уже начали увядать по краям лепестков. Потом встал и вышел.       В коридоре меня ждал врач — молодой онколог с усталыми глазами, который лечил отца последние полгода. — Как долго? — спросил я. — Месяц. Может, два. Мы делаем всё возможное, но... — Делайте больше, чем возможное. Он кивнул и быстро ушёл. Я знал, что это бессмысленно. Медицина не творит чудес, а мой отец не был святым, чтобы рассчитывать на божественное вмешательство.       Я спустился в холл, и тут телефон снова завибрировал. Неизвестный номер. — Да? — Это Фадиме. Я остановился посреди холла. Её голос звучал по-другому, чем вчера — менее агрессивно, более... деловито. — Доброе утро, — сказал я. — Решили позвонить, чтобы отказаться от сделки? — Нет. Решила позвонить, чтобы спросить: вы серьёзно насчёт контракта? — Абсолютно серьёзно. Пауза. Я почти слышал, как она скрипит зубами. — Ладно, — сказала она наконец. — Присылайте ваш контракт. Но у меня будут правки. — Не сомневаюсь. — И ещё кое-что. — Слушаю. — Вчера вы сказали, что мы должны появиться вместе на нескольких мероприятиях. Первое — через две недели, приём в «Чирагане». Но я подумала: если мы хотим, чтобы это выглядело убедительно, нам нужно встретиться раньше. Без семей. Без зрителей. Просто чтобы... синхронизировать версии.       Я прислонился к колонне в холле. Синхронизировать версии. Она говорила о нашей лжи как о рабочем проекте, и это почему-то вызвало у меня улыбку. — Вы предлагаете свидание? — Я предлагаю рабочую встречу. Не обольщайтесь. — Когда? — Завтра. 19:00. Ресторан «Микла» в Бешикташе. Слышали о таком?       Я слышал. «Микла» был одним из лучших ресторанов Стамбула, на крыше отеля «Мармара Пера», с панорамным видом на город. Дорого, пафосно, идеально для светских ужинов. — Хорошо, — сказал я. — Завтра в семь. — И, Исмаил...       Впервые она назвала меня по имени. Не «господин Фуртуна», не «вы» — просто Исмаил. И мой позвоночник прострелило чем-то, что я не мог идентифицировать. — Да? — Если вы опоздаете, я закажу самое дорогое шампанское и уйду, оставив счёт вам.       Она отключилась прежде, чем я успел ответить. Я стоял в холле больницы, глядя на погасший экран телефона, и улыбался. Я не улыбался так уже много лет — не вежливо, не для публики, а по-настоящему. Фадиме Кочари. Эта женщина была ходячей катастрофой. Она была неуправляемой, дерзкой и, кажется, искренне ненавидела меня. Она могла разрушить всё, что я построил.       Но впервые за долгое время я чувствовал что-то кроме усталости. Я убрал телефон в карман и пошёл к выходу. Завтра в семь. «Микла». Нужно было подготовиться — продумать стратегию, проработать легенду, составить список тем для разговора. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое я всегда игнорировал, я знал: никакая стратегия не поможет. Эта женщина снесёт все мои планы, как ураган, и я не смогу её остановить.       И — вот что пугало меня больше всего — я не был уверен, что хочу останавливать.