6. Сделка с дьяволом

      Я проснулся в 05:47. Это было необычно. Не потому, что я спал — после смерти отца я думал, что бессонница вернётся и будет держать меня в своих когтях ещё неделю как минимум. Не потому, что за окном ещё только занимался рассвет, окрашивая Босфор в серо-розовые тона. А потому, что я проснулся не один.       Фадиме лежала рядом, свернувшись калачиком на моей половине кровати, хотя до того, как мы уснули, она занимала свою. Её тёмные волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и глубоким, а рука — та самая, со шрамом от велосипеда — лежала на моей груди, прямо над сердцем. Я замер, боясь пошевелиться и разбудить её. За окном кричали чайки. Где-то внизу, на набережной Истинье, уже гудели первые машины. Город просыпался, а я лежал в кровати с женщиной, которая две недели назад была моим врагом, и пытался осознать, как моя жизнь сделала такой крутой поворот. Она пошевелилась. Её ресницы дрогнули, и карие глаза — цвета осенних каштанов, тёплые даже спросонья — встретились с моими. — Доброе утро, — прошептала она, и её голос был хриплым, низким, совершенно не таким, каким она говорила на деловых встречах. — Доброе утро. — Ты давно проснулся? — Несколько минут. — И ты лежал и смотрел на меня, как маньяк? — Как джентльмен. Маньяк бы смотрел иначе.       Она улыбнулась и потянулась, как кошка, выгибая спину. Простыня соскользнула с её плеча, и я увидел, ключицы, ту самую родинку на левом плече, которую заметил прошлой ночью. Моё тело отреагировало мгновенно, но я сдержался. — Кофе? — спросил я. — Сначала душ. Я чувствую себя... — она замялась. — Как? — Счастливой. — Она произнесла это слово с осторожностью, будто оно было иностранным и она не была уверена в произношении. — Это странно. Я не чувствовала себя счастливой с тех пор, как умерла мама.       Я наклонился и поцеловал её в лоб. Простой жест, но он стоил мне усилий — не потому, что я не хотел, а потому что я всё ещё учился. Прикосновения. Нежность. Слова, которые не были заточены как оружие. — Ты иди в душ, — сказал я. — Я сварю кофе.       Она ушла в ванную, а я накинул халат и отправился на кухню. Вода в турке закипала, когда зазвонил телефон. Эмре. — Слушаю. — Доброе утро, Исо. У меня новости, и они так себе. — Говори. — Не по телефону. Я буду у тебя через двадцать минут. — Я не один. Пауза. — Кочари у тебя? — Да. — Отлично. Она должна это слышать тоже.       Эмре появился ровно через двадцать минут. Фадиме к тому времени вышла из душа и сидела на барном стуле в моей рубашке — той самой, вчерашней, которую я бросил на стул в спальне. Она выглядела в ней лучше, чем я когда-либо выглядел сам. Мокрая чёлка прилипла ко лбу, и она не потрудилась её уложить. Домашняя. Настоящая.       Эмре вошёл, кивнул ей с профессиональной вежливостью и положил на стол папку. — Я поднял архивы, — сказал он. — Те самые, которые касаются договора между Мехметом Фуртуной и Хайдаром Кочари. Двадцать пять лет назад. Я открыл папку. Внутри были ксерокопии пожелтевших документов, написанных от руки, на османском — старом языке, который я понимал с трудом. Отец учил меня, но я никогда не использовал эти знания. — Здесь нужен переводчик. — Не нужен. Я уже перевёл. — Эмре вытащил из папки лист с машинописным текстом. — Суть договора проста: младший сын Фуртуны женится на старшей внучке Кочари. Взамен семьи объединяют активы и прекращают войну за восточные маршруты. Но есть нюанс. — Какой? — спросила Фадиме. Она спустилась с барного стула и подошла ближе, заглядывая в документы через моё плечо. — Договор был не просто о браке, — сказал Эмре. — Это была сделка о молчании. Я поднял глаза. — Что это значит? — Двадцать пять лет назад на восточной границе произошёл инцидент. Груз Кочари — крупная партия оружия — был перехвачен. Не полицией. Людьми Фуртуны. Мехмет мог сдать Кочари властям и уничтожить клан. Вместо этого он предложил сделку: Кочари отдают часть маршрутов, а Фуртуны молчат о грузе. Брак был скреплением этой сделки, гарантией, что никто не нарушит слово. Фадиме побледнела. — Мой дед был контрабандистом оружия? — Не только оружия. — Эмре достал ещё один лист. — Наркотики, артефакты, даже люди. Кочари контролировали трафик от иранской границы до Стамбула. То, что ваш отец Омер сейчас ведёт «легальный бизнес» — это результат той сделки. Мехмет Фуртуна дал им возможность отмыться.       Я смотрел на документы, и в моей голове щёлкали детали, которые не складывались в картину раньше. — Почему отец никогда не рассказывал мне этого? — Потому что если бы это всплыло сейчас, — Эмре понизил голос, — оба клана были бы уничтожены. Срок давности по контрабанде оружия не истекает. Омер Кочари может сесть. Твоя мать, как соучастница, тоже. А активы Фуртуны арестуют.        отошла к окну и обхватила себя руками. Я видел, как напряглись её плечи. — Мой отец знает? — спросила она. — Думаю, да. Но он не знает, что я это раскопал. — Тогда почему... — она повернулась, и её глаза горели, — почему мой отец был так спокоен? Он должен понимать, что если договор нарушится, ему конец. — Потому что он считает, что вы не посмеете, — ответил Эмре. — Что Исмаил слишком дорожит репутацией семьи, а вы — благотворительным фондом. Никто не хочет скандала.       В комнате повисла тишина. Я закрыл папку. — Это меняет всё. — Что именно? — спросила Фадиме. — Если договор — это прикрытие для уголовного преступления, мы не можем просто разорвать его. Если мы откажемся от брака, твой отец может решить, что терять ему нечего. Он может нанести удар первым. Слить компромат на мою семью, чтобы отвлечь внимание от себя. — Мой отец не станет... — Твой отец, — перебил я мягко, — это человек, который спокойно смотрел, как его восьмилетняя дочь истекает кровью, потому что она «опозорила семью» слезами. Ты сама мне это рассказала.       Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется преданность семье и правда, которую она всегда знала, но не хотела признавать. — Что ты предлагаешь? — спросила она наконец. — Мы не разрываем помолвку. — Но мы и не женимся. — Нет, — сказал я. — Мы женимся. Эмре поперхнулся. Фадиме уставилась на меня так, будто я предложил взорвать Босфорский мост. — Ты спятил? — Выслушайте меня. — Я встал и начал ходить по кухне — привычка, которая помогала мне думать. — Если мы поженимся, условия договора будут выполнены. Твой отец успокоится. Мой отец мёртв, он больше никому ничего не скажет. Мы получим контроль над объединёнными активами. А потом, — я остановился, — мы тихо уничтожим компромат. — Уничтожим? — переспросил Эмре. — Найдём оригиналы документов и сожжём их. Без доказательств нет преступления. После этого мы сможем развестись, если захотим. Фадиме смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. — Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж, чтобы спасти наши семьи от тюрьмы? — Я предлагаю тебе выйти за меня замуж, чтобы освободиться от наших семей. Навсегда. — Это безумие. — Да. Но у нас нет других вариантов. Эмре кашлянул. — Вообще-то, есть ещё кое-что. Мы оба повернулись к нему. — Оригиналы документов, — сказал он. — Я знаю, где они. И это... проблема. — Где? — В сейфе Омера Кочари. В его кабинете. В особняке в Чамлыдже. Фадиме закрыла глаза. — Кодовый замок, — прошептала она. — Я знаю его. Отец не менял код с моего детства. 1987 — год, когда он женился на маме. Он думает, что никто не догадается. — Ты можешь достать документы? — спросил я. — Теоретически. Но если отец узнает... — она посмотрела на меня. — Он не просто разозлится. Он опасен. — Мы сделаем это вместе, — сказал я. — Когда? — Через три дня. Приём в «Чирагане» — объявление о нашей помолвке. Все будут в ресторане. Особняк будет пуст. Эмре покачал головой. — Вы двое — самые сумасшедшие люди, на которых я когда-либо работал. — Ты ещё не уволился, — заметил я. — Потому что сумасшедшие платят лучше.       Три дня пролетели как одно мгновение. Днём мы готовились к приёму. Фадиме примеряла платье — тёмно-синее, в цвет моих глаз, как она сказала с усмешкой. Я подписывал бумаги, вступая в права наследования. Вечерами мы сидели в моём пентхаусе, пили кофе и обсуждали план. — Когда мы войдём в особняк, — говорил я, разложив на столе схему дома, которую нарисовал Эмре, — ты идёшь в кабинет. Я остаюсь в холле и слежу за обстановкой. Если кто-то появится, я даю сигнал — звонок на твой телефон. Ты уходишь через чёрный ход. — А если сигнал не сработает? — Тогда я задержу их. — Исо... — Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.       Она смотрела на меня долгим взглядом, и я знал, о чём она думает. О том, что две недели назад я был её врагом. О том, что мы планировали разорвать помолвку и забыть друг о друге. О том, что теперь я был готов рисковать собой ради неё. — Ты изменился, — сказала она тихо. — Нет. Просто ты увидела то, что я прятал.       Ночью, накануне приёма, мы лежали в постели, и она спросила: — Что, если мы не найдём документы? — Тогда мы поженимся и будем искать дальше. — А если найдём? — Тогда у нас будет выбор. Остаться вместе или разойтись. Она приподнялась на локте. — А ты чего хочешь? Я посмотрел на неё — на тёмные волосы, на карие глаза, на губы, которые я теперь знал на вкус. — Я хочу, чтобы ты осталась. Не из-за договора. Не из-за страха. Просто потому, что ты этого хочешь. Она наклонилась и поцеловала меня — долго, глубоко, с той самой интенсивностью, которая сшибала меня с ног с первой встречи. — Я хочу, — прошептала она мне в губы. — Я, кажется, влюбилась в тебя, Исмаил Фуртуна. — Кажется? — Точно. Я точно влюбилась. Я обнял её и прижал к себе. В моей груди что-то расширялось — чувство, которое я не мог назвать, потому что никогда не испытывал его раньше. — Я тоже, — сказал я. — Кажется. Она стукнула меня по плечу. — Скажи нормально! — Я влюбился в тебя, Фадиме Кочари. Точно. Она рассмеялась, и её смех был лучшим звуком, который я слышал в своей жизни. А потом мы перестали смеяться.       Приём в «Чираган-Паласе» был именно таким, каким его описывал мой отец: помпезным, роскошным, полным людей, которые улыбались нам в лицо и сплетничали за спинами. Хрустальные люстры, белые скатерти, шампанское рекой. Зал вмещал триста гостей, и все триста были здесь. Фадиме сияла. В тёмно-синем платье, с идеальным каре и рубиновым колье на шее — подарок моей матери, — она выглядела так, будто родилась для этого мира. Но я знал, что её улыбка — маска. Я знал, что под столом её пальцы нервно сжимают салфетку. Омер Кочари произносил тост — длинный, пафосный, полный фальшивых слов о «великой дружбе двух семей». Я смотрел на него и видел человека, который продал бы свою дочь за контроль над восточными маршрутами. Который, возможно, уже продал. — Пора, — шепнул я Фадиме. Она кивнула и встала. — Я сейчас вернусь, — сказала она громко, обращаясь к отцу. — Дамская комната. Омер кивнул, не прерывая разговора с каким-то министром. Мы вышли из зала по отдельности — она через боковую дверь, я через главный вход. Встретились у служебного лифта. — Готова? — Нет. Но поехали.       Машина Эмре ждала нас у чёрного входа. Через сорок минут мы были в Чамлыдже. Особняк Кочари в темноте выглядел зловеще — громада из серого камня, окружённая кипарисами. Охранник у ворот, подкупленный Эмре, пропустил нас без вопросов. Мы вошли через кухонную дверь — Фадиме знала, где лежат запасные ключи, потому что сама их прятала в детстве. Внутри пахло старым деревом и лилиями — теми самыми, что стояли в вазах по всему дому. Я шёл за Фадиме, стараясь не шуметь, хотя дом был пуст. Кабинет Омера Кочари находился на втором этаже, в конце коридора. — Здесь, — прошептала она, останавливаясь перед массивной дубовой дверью. — Я жду внизу. У тебя пятнадцать минут. — Двенадцать. Если через двенадцать минут меня не будет, уходи без меня. — Фадиме... — Это не обсуждается. Если отец узнает, что мы здесь, это конец. Она вошла в кабинет, а я спустился в холл. Тишина. Только часы на стене отсчитывали секунды: тик-так, тик-так. Десять минут. Одиннадцать. Двенадцать. Я уже собирался подниматься, когда на лестнице появилась она. В руках — жёлтая папка, перевязанная старой резинкой. — Нашла? — Да. И не только это. — Её лицо было бледным. — Исо, здесь не только договор. Здесь ещё кое-что. — Что? — Списки. Имена людей, которые работали на Кочари. Которые до сих пор работают. Если это выйдет наружу, половина правительства окажется под следствием. Я взял папку. Она была тяжёлой. — Мы должны сжечь это. — Да. Но сначала... Договорить она не успела. Звук открывающейся входной двери разрезал тишину. Мы замерли. — Фадиме? — голос Омера Кочари эхом разнёсся по холлу. — Я знаю, что ты здесь. Охранник сказал мне. Я посмотрел на Фадиме. Она смотрела на меня. — Беги, — прошептал я. — Нет. Мы вместе. — Фадиме, беги!       Но было поздно. Омер Кочари вошёл в холл — высокий, в дорогом костюме, с лицом, искажённым яростью. За его спиной стояли двое охранников. — Какая трогательная сцена, — произнёс он ледяным голосом. — Моя дочь и жених решили ограбить меня в ночь своей помолвки. Что ж. Я ожидал этого. Но не так скоро. Он перевёл взгляд на папку в моих руках. — Отдай мне документы, Исмаил. — Нет. — Тогда ты покинешь этот дом в наручниках. Или в мешке для трупов. Выбирай. Фадиме шагнула вперёд, заслоняя меня собой. — Отец, остановись. Ты не понимаешь... — Я понимаю всё. — Он не сводил с меня глаз. — Твой жених решил, что может шантажировать меня. Но он забыл, с кем имеет дело. — Я не шантажирую вас, — сказал я. — Я хочу уничтожить эти документы. Навсегда. Без условий. — Зачем? — Потому что я люблю вашу дочь. И не хочу, чтобы она жила под грузом ваших преступлений. Омер рассмеялся — сухим, лающим смехом. — Любовь. Как трогательно. Ты думаешь, что любовь победит всё? Что она защитит тебя от реальности? — Он сделал шаг вперёд. — Ты — наследник Фуртуны. Твой отец был таким же наивным дураком. Он тоже думал, что можно построить империю на честности. — Мой отец был в десять раз лучше вас. — Твой отец был слаб. Как и ты. Он кивнул охранникам, но в этот момент Фадиме выхватила из папки один лист и подняла его над головой. — Стойте! — крикнула она. — Это список. Все имена, все сделки. Если вы сделаете шаг, я звоню журналистам. Прямо сейчас. И тогда ты сядешь, отец. Вместе со всеми своими друзьями. Омер замер. Его глаза сузились. — Ты не посмеешь. — Посмею. Ты меня совсем не знаешь.       Они смотрели друг на друга — отец и дочь, — и в воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом. Я видел, как дрожит рука Фадиме, держащая лист. Видел, как желваки играют на скулах Селима. — Чего ты хочешь? — спросил он наконец. — Мы уйдём отсюда. Вместе. С папкой. А ты дашь слово, что не тронешь нас. — А если я не дам слова? — Тогда завтра утром каждый журналист Стамбула получит копию этого списка. Долгая пауза. Потом Омер медленно, неохотно кивнул. — Убирайтесь.       Мы не заставили его повторять дважды. Через минуту мы уже были в машине, и Эмре жал на газ, увозя нас прочь от особняка. Фадиме дрожала. Я обнял её и прижал к себе. — Всё кончено, — сказал я. — Всё кончено. — Нет, — прошептала она. — Это только начало. Она была права.