5. Точка невозврата

      Наши встречи превратились в ритуал. Мы стали уже друзьями. Мы могли уверенно говорить «ты». Я его понимала, а он понимал меня.        Каждое утро, ровно в десять, я поднималась в его пентхаус. Он варил кофе — каждый раз свежий, с пенкой, с кардамоном, без сахара, потому что я сказала, что не люблю сладкое. Я приносила что-то из пекарни: пахлаву, симит, булочки с кунжутом. Мы садились за барную стойку, пили кофе и разговаривали.       Прошла неделя. Семь дней. Семь утр. Я узнала, что у него аллергия на клубнику. Что в детстве он мечтал стать пилотом. Что он терпеть не может холодную погоду, хотя его голубые глаза и светлые волосы кричали о скандинавских корнях. Что он плакал только дважды в жизни: когда умер его дед и когда отец впервые назвал его «достойным наследником». Что он боится высоты — он, человек, живущий в пентхаусе на тридцатом этаже, боится смотреть вниз с балкона. — Это иррационально, — сказал он, когда я заметила, что он никогда не подходит к перилам террасы ближе чем на метр. — Я знаю, что не упаду. Но тело думает иначе. — Тело часто думает иначе, — ответила я, вспомнив, как моё собственное тело реагировало на его присутствие: ускоренный пульс, влажные ладони, электрические разряды вдоль позвоночника каждый раз, когда наши пальцы случайно соприкасались.       Он тоже узнавал меня. Что я не ем по утрам ничего, кроме кофе и фруктов. Что я терпеть не могу джаз, но готова слушать, как он играет на рояле. Что я курю — редко, тайком, на балконе своей квартиры, и он единственный, кто об этом знает. Что у меня есть шрам на левом запястье — не от попытки самоубийства, как он сначала подумал, а от падения с велосипеда в детстве. — Расскажи, — попросил он, когда заметил шрам. И я рассказала. Про велосипед, который украл мой дядя Гезеп для своих детей, но те отказались на нём кататься, потому что он был «девчачьим» — розовым, с блёстками. Про то, как я поехала на нём с холма, не справилась с управлением и влетела в стеклянную дверь. Про то, как отец кричал не из-за моей разбитой руки, а из-за того, что я «опозорила семью», устроив истерику при гостях. — Мне было восемь, — сказала я. — И я поняла в тот день, что моя боль для него не имеет значения. Имеет значение только то, как это выглядит со стороны.       Исмаил ничего не ответил. Он просто взял мою руку и провёл пальцем по шраму — старому, белому, почти незаметному. Его прикосновение было мягче, чем я ожидала. Нежнее, чем я была готова принять. — Моя очередь, — сказала я, отдёргивая руку. Слишком резко. Слишком испуганно. — Твоя очередь. — Почему ты не пьёшь алкоголь? Он отвёл взгляд. Я думала, он соврёт или уйдёт от ответа, как делал всегда, когда вопросы касались слишком личного. Но он заговорил. — Когда мне было шестнадцать, отец устроил приём для партнёров. Я стащил бутылку виски и напился до беспамятства. Меня нашли в саду, я лежал в собственной рвоте и нёс какую-то чушь. Отец ничего не сказал — просто на следующий день показал мне видео, которое снял кто-то из гостей. Я выглядел как животное. С тех пор я не пью. Я не могу терять контроль. Никогда. — Совсем никогда? — Совсем.       Я посмотрела на него — на его идеальную осанку, на собранные плечи, на челюсть, которая всегда была сжата, даже когда он улыбался. Контроль. Всё его существование было построено на контроле. — Это, должно быть, утомительно, — сказала я. — Что? — Всё время держать себя в узде. Никогда не расслабляться. Никогда не позволять себе просто... быть. Он долго смотрел на меня. В его глазах цвета зимнего Босфора что-то дрогнуло. — Ты даже не представляешь, насколько, — ответил он.       На восьмой день всё изменилось. Я пришла как обычно, с пакетом свежих бубликов и настроением, которое было лучше, чем все предыдущие дни. Солнце светило ярко, Стамбул купался в золотом июньском свете, и я поймала себя на том, что напеваю песню по дороге. Песню, которую ненавидел Исмаил — турецкий рок, Duman, «Senden Daha Güzel». Ирония была в том, что песня называлась «Красивее тебя», а я думала о нём. Дверь открылась, и я сразу поняла: что-то не так.       Он стоял в гостиной, спиной ко мне, и смотрел на Босфор. Но сегодня он подошёл к окну вплотную — впервые за всё время. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. На журнальном столике лежал раскрытый ноутбук, рядом — стопка бумаг. — Исмаил? Он не обернулся. — Мой отец умер. Слова упали в тишину комнаты, как камни в воду. Я замерла на полпути, всё ещё держа в руках дурацкий пакет с бубликами. — Когда? — Сегодня ночью. В 03:47. Мне позвонили из клиники. Я положила пакет на стойку и медленно подошла к нему. Он стоял у окна — слишком близко к стеклу, слишком далеко от меня. — Исмаил, мне так жаль. — Не надо. — Его голос был ровным. Слишком ровным. — Он был болен. Мы знали, что это случится. — Это не делает потерю легче. Он повернулся. Его лицо было спокойным — маска, отшлифованная годами практики. Но глаза... глаза были красными. Он не плакал, но, кажется, был близок к этому. — Я не знаю, что чувствовать, — сказал он. — Я должен чувствовать горе. Печаль. Боль. Но я не чувствую ничего. Только пустоту. — Он прижал ладонь к груди, туда, где сердце. — Здесь пусто. И я не знаю, нормально ли это.       Я подошла ближе. Ещё ближе. Между нами оставалось полметра — расстояние, которое мы оба старательно соблюдали все эти дни. — Ты в шоке, — сказала я. — Чувства придут позже. — А если нет? Что, если я действительно не способен на это? Что, если мой отец был прав, и я — бездушная машина для зарабатывания денег?       Он впервые говорил о себе с такой горечью. Обычно его самоирония была холодной, отстранённой, как будто он комментировал не свою жизнь, а скучный фильм. Сейчас это было по-другому. Сейчас ему было больно. Я сделала шаг. Последний шаг, который сократил расстояние до нуля. Я обняла его. Он замер. Каждая мышца его тела напряглась, как будто он ожидал удара. Мои руки обвились вокруг его плеч, моя голова легла ему на грудь, и я услышала его сердце — быстрое, гулкое, совершенно не спокойное. — Фадиме, — выдохнул он. — Мы договаривались... — К чёрту договорённости. Твой отец умер. Ты имеешь право на человеческое прикосновение.       Он стоял неподвижно ещё несколько секунд. А потом его руки медленно, неуверенно легли мне на спину. Он обнял меня в ответ — сначала робко, потом крепче, пока не прижал к себе так, что я почувствовала каждую пуговицу его рубашки. — Я не знаю, как это делается, — прошептал он в мои волосы. — Что именно? — Всё это. Горе. Близость. Чувства. Меня никто не учил. — Никто не учит этому, Исо. Мы просто... делаем.       Он вздрогнул, услышав сокращённое имя. Никто не называл его так, кроме матери. Я узнала это несколько дней назад и теперь использовала как тайное оружие. — Побудь со мной, — попросил он. — Просто... побудь здесь. Я не хочу быть один. — Я никуда не уйду.       Мы стояли у окна долго — может быть, пять минут, может быть, полчаса. Его дыхание постепенно выравнивалось. Мои пальцы гладили его спину сквозь ткань рубашки — лёгкие, успокаивающие движения. Я чувствовала, как напряжение уходит из его мышц, как он позволяет себе расслабиться впервые за, возможно, всю свою взрослую жизнь. А потом он отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его руки всё ещё лежали на моей талии. Мои — на его плечах. — Почему ты здесь? — спросил он. — Потому что ты попросил. — Нет. Почему ты вообще здесь? Почему ты приходишь каждое утро? Почему ты не сбежала в первый же день? Я открыла рот, чтобы ответить что-то колкое, что-то про сделку и про договор и про три месяца. Но то, что вырвалось, было совсем другим. — Потому что ты единственный человек, который смотрит на меня и видит меня. Не наследницу. Не актив. Не пешку в игре. Меня. Его зрачки расширились. Я видела, как в его голубых глазах что-то ломается — стена, которую он строил годами, дамба, которая сдерживала всё, что он запрещал себе чувствовать. — Фадиме... — Молчи. Просто молчи.       Я притянула его к себе и поцеловала. Это не было нежным первым поцелуем из романтических фильмов. Не было медленным, осторожным, интригующим. Это было столкновение. Удар. Взрыв. Его губы были тёплыми и твёрдыми, и он ответил мгновенно, без колебаний, как будто ждал этого с первой нашей встречи в саду. Его руки сжали мою талию крепче, притягивая ближе, стирая последние миллиметры расстояния. Мои пальцы зарылись в его светлые волосы — они оказались мягче, чем я представляла. Он застонал мне в губы — низкий, горловой звук, который вибрацией прошёл сквозь всё моё тело. Мы целовались у окна с видом на Босфор, и солнце заливало комнату золотым светом, и где-то далеко кричали чайки, а я не слышала ничего, кроме стука его сердца и собственного дыхания.       Когда мы наконец оторвались друг от друга, мы оба тяжело дышали. Его лоб прижался к моему. Его глаза, всё ещё красные, смотрели в мои. — Это нарушает пункт третий, — прошептал он, и уголок его губ дрогнул в улыбке. — Поцелуи без предварительного согласования. — Плевать. — И пункт пятый. Мы договорились не вмешиваться в личную жизнь друг друга. — Твоя личная жизнь теперь — это я. Смирись. Он усмехнулся — тихо, хрипло, почти с облегчением. — Ты невыносима. — Ты повторяешься.       Он поцеловал меня снова. На этот раз медленнее. Глубже. Его ладонь скользнула по моей спине вверх, к затылку, пальцы запутались в волосах, и он целовал меня так, будто я была водой, а он умирал от жажды много лет. Я не знала, сколько времени прошло, прежде чем мы остановились. Мы переместились на диван. Я сидела, прижавшись к нему, его рука лежала на моих плечах, моя голова — на его груди. Мы молчали. Не то неловкое молчание, которым обычно заканчиваются неожиданные поцелуи, а другое — спокойное, уютное, как будто мы сидели так сотни раз. — Мне нужно на похороны, — сказал он наконец. — Сегодня. В четыре. — Я пойду с тобой. — Это не обязательно. — Я пойду с тобой, — повторила я. — Ты не должен проходить через это один. Он помолчал. Потом поцеловал меня в макушку. — Спасибо.       Похороны Мехмета Фуртуны были именно такими, какими должны были быть похороны человека его масштаба: помпезными, многолюдными, полными фальшивых слёз и искреннего любопытства. Кладбище в Зинджирликую было забито чёрными костюмами и дизайнерскими платками. Я стояла рядом с Исмаилом, чуть позади, держа его за руку. Он был в чёрном костюме, с идеально завязанным галстуком и лицом, которое не выражало ничего. Маска снова была на месте. Его мать, Зарифе, рыдала в платок, прижимаясь к тете Исмаила — та прилетела из Лондона утренним рейсом. Я видела, как Исмаил смотрит на них, и знала, что он думает: «Почему я не могу так? Почему я не могу просто заплакать?» Я сжала его руку крепче. Он сжал мою в ответ. Журналисты щёлкали камерами. Я знала, что завтра наши лица будут на первых полосах: «Наследник империи Фуртуна на похоронах отца с Фадиме Кочари — дочерью клана, с которым Фуртуна заключили союз четверть века назад».       После церемонии, когда толпа начала расходиться, к нам подошёл Эмре. Я видела его раньше — начальник службы безопасности, верный пёс Исмаила, человек с усталым лицом и цепким взглядом. — Мои соболезнования, — сказал он Исмаилу. Потом посмотрел на меня. — Госпожа Кочари. Вижу, вы всё ещё здесь. — Вас это удивляет? — Честно? Да. Я был уверен, что вы сбежите через неделю. — Я не сбегаю. — Вижу. — Он перевёл взгляд на наши сцепленные руки, но ничего не сказал. — Исо, нам нужно обсудить кое-что. Когда будешь готов. — Завтра, — ответил Исмаил. — Сегодня я не в состоянии. Эмре кивнул и растворился в толпе.       Мы вернулись в пентхаус, когда солнце уже садилось. Исмаил снял пиджак и галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки и сел на диван, глядя в пространство. Я села рядом. — Ты держался, — сказала я. — Я всегда держусь. Это единственное, что я умею. — Это неправда. — Правда. — Он повернулся ко мне. — Я не умею горевать. Не умею плакать. Не умею любить. Мой отец учил меня только одному: как быть сильным. А сила — это отсутствие слабости. — Любовь — это не слабость. — Я не знаю, что такое любовь. Я никогда... — Он замолчал, подбирая слова. — У меня были женщины. Но я никогда не чувствовал того, что чувствую сейчас. Это пугает меня до чёртиков. — Что ты чувствуешь сейчас?       Он посмотрел на меня. Солнце садилось за Босфором, и комната была залита оранжевым светом, и его глаза в этом свете казались почти прозрачными. — Как будто я стою на краю и смотрю вниз, — сказал он тихо. — Как на балконе. Только хуже. Потому что я хочу прыгнуть. Я потянулась к нему. Мои пальцы коснулись его щеки, провели по скуле, по линии подбородка. — Ты не разобьёшься, — сказала я. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя поймаю. Он закрыл глаза и прижался щекой к моей ладони. Я чувствовала его дыхание — тёплое, неровное. Чувствовала, как дрожат его ресницы. — Останься, — прошептал он. — Сегодня. Пожалуйста. Я не хочу быть один.       Я ответила не словами. Я наклонилась и поцеловала его — медленно, мягко, без утренней отчаянной страсти, но с чем-то большим. С обещанием. Его руки обняли меня, притянули ближе, и на этот раз мы оба знали, что назад дороги нет. Он целовал мои губы, мои скулы, мою шею, и каждое прикосновение было вопросом. «Можно?» — спрашивали его пальцы, скользя по моим плечам. «Да», — отвечало моё тело, выгибаясь навстречу. Мы переместились в спальню. Я не запомнила, как. Только смутные образы: коридор, приоткрытая дверь, белые простыни, его руки на моей талии. Мы раздевали друг друга медленно, не торопясь, хотя внутри всё дрожало от нетерпения. Он был осторожен, почти благоговен, как будто я была чем-то хрупким, что он боялся сломать. — Ты красивая, — сказал он, когда я осталась перед ним обнажённой. — Я хотел сказать это ещё в первый вечер, но не мог. — Почему? — Потому что это было бы правдой. А я не привык говорить правду женщинам. Я рассмеялась, и он тоже — тихо, хрипло, — и это разрядило напряжение. А потом мы перестали смеяться, потому что он прикоснулся ко мне по-настоящему, и мир за окнами исчез. Он занимался любовью так же, как жил: с полной самоотдачей, с абсолютным контролем, который постепенно растворялся в моих объятиях. Сначала он был сдержан, внимателен к каждому моему вздоху, но когда я прошептала: «Отпусти себя, Исо», — что-то в нём сломалось окончательно. Он перестал контролировать. Он позволил себе чувствовать. И я чувствовала вместе с ним.       После, когда мы лежали в темноте, и его рука покоилась на моём животе, а моя голова — на его плече, он сказал: — Я не знаю, что будет дальше. — Я тоже. — Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Я приподнялась на локте и посмотрела на него. В темноте его глаза были почти чёрными, но я всё равно видела их выражение. Там больше не было льда. — Мы всё ещё фиктивная пара? — спросила я. — По-моему, мы провалили «фиктивную» часть. — Полностью. — И что теперь?       Я задумалась. Где-то вдалеке шумел Босфор. В квартире было тихо, только наше дыхание и стук сердец. — Теперь, — сказала я, — мы попробуем настоящее. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я впервые увидела в ресторане и которую теперь хотела видеть каждый день. — Я не умею. Ты будешь учить меня? — Буду. Если ты будешь учить меня варить кофе. — По рукам.       И мы пожали руки, лёжа в постели, обнажённые и счастливые, и это было самое абсурдное и самое правильное рукопожатие в моей жизни. Позже, когда он уснул — впервые за много дней без снотворного, без бессонницы, просто закрыл глаза и провалился в сон, — я лежала и смотрела на него. На его светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На его лицо, которое во сне стало моложе и беззащитнее. На его руку, которая даже во сне не отпускала мою. Я думала о том, что сказал Эмре. «Я был уверен, что вы сбежите через неделю». Я тоже была уверена. Я планировала сбежать. Я планировала найти способ разорвать договор и исчезнуть из его жизни навсегда.       Но где-то между первой чашкой кофе и последним поцелуем план изменился. Теперь у меня был новый план. Остаться.