Убежденные в величии

Окна кабинета профессора Шеффера выходили на глухую кирпичную стену внутреннего двора, поэтому дневной свет сюда почти не проникал. Лампа под зеленым абажуром освещала лишь край тяжелого дубового стола и лежащую на нем папку из плотного серого картона. На папке не было никаких надписей, только тусклый штамп с пятизначным цифровым кодом корпоративного архива. Шеффер аккуратно перевернул страницу, на которой была вклеена черно-белая фотография молодого человека с растрепанными волосами и блуждающим, лихорадочным взглядом. — Он утверждает, что вывел формулу единого поля еще три года назад, но санитары отобрали чертежи, — негромко произнес Шеффер, не поднимая глаз на своего собеседника. — Диагноз классический. Параноидная шизофрения, бред величия, устойчивая фиксация на личности Эйнштейна. Вторую неделю на аминазине, динамика отрицательная. Сейчас он в третьей палате, под постоянным наблюдением. Сидевший напротив него мужчина в безупречно отутюженном сером костюме слегка шевельнулся, и дорогая ткань едва заметно зашуршала. Директор специальных программ корпорации «Протей» господин Мартенс никогда не носил халатов, когда посещал это закрытое крыло государственной психиатрической лечебницы. Он вынул из кармана серебряный портсигар, щелкнул замком, но курить не стал, просто перебирая пальцами прохладный металл. — Выученная беспомощность, дорогой профессор, — мягко сказал Мартенс, глядя на пляшущие тени в углу кабинета. — Общество веками совершенствовало этот механизм. Стоит человеку споткнуться, как система услужливо объясняет ему, почему он ни на что не способен. Мы внушаем людям их ничтожество с детского сада, и они привыкают быть никем. Но что произойдет, если мы перевернем эту конструкцию? Если мы возьмем того, чья уверенность в собственном гении абсолютна, и вместо того, чтобы ломать её нейролептиками, дадим ей абсолютную опору? Шеффер поднял голову, его очки тускло блеснули в зеленоватом свете лампы. Он слишком долго проработал в ведомственных учреждениях, чтобы задавать лишние вопросы, но логика Мартенса каждый раз заставляла его внутренне содрогаться. — Вы хотите подыграть безумию, — констатировал профессор. — Создать для них иллюзию? И вывезти их из клиники в свои лаборатории? Мартенс коротко улыбнулся, и эта улыбка была лишена какого-либо тепла. Он наклонился вперед, положив ладони на сукно стола, прямо поверх серой папки. — Не иллюзию, Шеффер. Реальность. Завтра утром этого юношу, как и троих предыдущих из вашего спецсписка, официально выпишут под ответственность нашей подставной структуры. Их перевезут в загородный комплекс корпорации в режиме полной конфиденциальности. Там его встретят люди в строгих костюмах. Ему не станут измерять давление и заставлять глотать таблетки. Перед ним откроют двери кабинета с дубовыми панелями, назовут его истинным именем и скажут: «Мы знаем, кто вы на самом деле. Мир обывателей слишком слеп и глух, чтобы принять ваш масштаб, но наша корпорация создана для того, чтобы служить истинному величию. Вот ваш рабочий стол, вот штат ассистентов, а вот стратегическая задача по расчету квантового контура, которую не способно решить ни одно министерство в этой стране». Пронзительный скрип старого паркета заставил обоих мужчин обернуться на дверь, но за ней было тихо — лишь отдаленный, глухой стук раздавался откуда-то из глубины коридора, где находились палаты буйных. Там, за толстыми стенами, будущие сотрудники корпорации все еще носили больничные пижамы. — Вы собираетесь поручить душевнобольному человеку стратегическое планирование корпорации? — голос Шеффера стал тише, он почти перешел на шепот. — Тот пациент, которого вы забрали отсюда в прошлый четверг... Он ведь считал себя Аттилой. Он здесь едва разговаривал, только сыпал угрозами на непонятном наречии и пытался разбить голову о стену. — Именно, — спокойно подтвердил Мартенс, поднимаясь со своего места и застегивая пуговицу пиджака. — На прошлой неделе мы привезли его на объект и сразу ввели в курс дел аналитического отдела логистики. Никаких врачей, только карты и доклады. Его первыми решениями на новом посту были требования сократить снабжение трех филиалов до нуля и сжечь промежуточные склады в приграничной зоне. Наши аналитики три дня искали в этом безумии логику. И знаете, что они обнаружили, когда перепроверили данные через призму теории игр? Экономия составила сорок процентов за счет отсечения нерентабельных путей, которые мы годами боялись закрыть из-за профсоюзов. Великий гунн не знает, что такое профсоюзы, профессор. Он видит карту и видит слабые узлы. Мартенс подошел к окну и прижал ладонь к прохладному стеклу, всматриваясь в темноту двора. — Разумеется, результаты у подопытных бывают разными, — продолжал он, не поворачиваясь. — Наш Наполеон, которого мы перевезли в филиал три месяца назад, вчера весь день требовал расстрелять начальника транспортного цеха за задержку фуража, а проект по реорганизации южного направления, который он набросал на обороте меню, оказался полной бессмыслицей, набором бессвязных лозунгов. Но физик, которого мы забрали из шестой больницы в начале года... Этот безумец вчера выдал три уравнения, которые наш суперкомпьютер обрабатывал двенадцать часов. Инженеры до сих пор ходят сами не свои. Они не понимают математическую базу, которую он использовал, но формулы работают. Безумец, не знающий ограничения человеческого страха перед ошибкой, способен шагнуть туда, где у умного и трезвого исследователя просто откажут тормоза. Поэтому завтра этот мальчик из третьей палаты должен быть готов к транспортировке. Шеффер медленно закрыл серую папку. На обратной стороне картона остался грязный след от пальца — кто-то из санитаров торопился, когда оформлял изъятие истории болезни. Корпоративный проект «Протей» больше не нуждался в медицинских картах; теперь на этих людей заводились личные дела сотрудников с неограниченным кредитом доверия, как только они переступали порог охраняемого загородного комплекса.