Глава 8

— Они, что знают, кто мы? — поразился Саша. — Конечно. А что в этом странного? Узнают по гусарским курточкам. — То есть, ты хочешь сказать, что царские дети гуляют по железнодорожной станции под своими именами и без охраны, с одним Зиновьевым, и покупают квас черт знает у кого? — А что? Отравят? — Да, что угодно! — Александр Павлович любил гулять по дворцовой набережной, и никто ни разу не поднял руку. — Угу! При том, что господа декабристы спали и видели, как бы его прирезать. Безумству храбрых поем мы песню! Папá тоже ходит без охраны? — Конечно. Ну, кроме торжественных случаев. — Надо бы его предупредить… — Саша, охрана не нужна. Посмотри на этих людей! — и он указал рукой на толпу на платформе. — Они все — наша охрана. — Ты идеалист, Никса. — Понимаешь, ну, какой ты государь, если тебе нужна охрана от собственного народа? — Не обязательно тиран, уверяю тебя. Какое бы решение ты не принял, обязательно найдутся люди, которым это не понравится. — Это не значит, что они станут последователями Орсини. — Кто это? — Террорист, который покушался на Наполеона Третьего в начале года. — «Молодая Италия»? — Да. — Кажется, что-то припоминаю. — В нашем народе, Саша, слишком крепка вера, чтобы такие вещи были возможны. Что ты ухмыляешься? — Вспоминаю о будущем. Эпидемии терроризма, повальном атеизме и всех четырех революциях. — Мрачные у тебя пророчества! — Зато верные. — Надеюсь, что у нас это будет не так кроваво, как во Франции? — спросил Никса. — С чего это ты надеешься? Страна огромная, народ нищий, аристократия не любит себя ничем ограничивать. Где будет больше жертв и разрушений: если упадет маленькая Франция или если рухнет такая махина, как Россия? — Насколько? — Самой разрушительной из революций будет третья. И настолько, что весь якобинский террор покажется милым пикничком утонченных интеллигентов. — Два миллиона голов — пикничек? — А десять не хочешь? Это если голод и болезни не считать. И будет это не пару лет, а сорок, а потом — еще тридцать — террор лайт на фоне загибающейся, так называемой "социалистической" экономики. И расстреливать будут не за вину, хотя бы воображаемую, а просто за принадлежность к дворянству, священству или политической оппозиции. — Все-таки ты сумасшедший, — сказал Никса. — Тебя предупредили, да? — Да, — вздохнул он. — Ну, не верь. Будешь крепче спать. — В Вандее, кажется, было что-то в этом роде... — Молодец. Кое-что знаешь. А теперь сравни Вандею и Украину, скажем. Сколько Вандей уместится на территории Украины? — Навскидку не скажу. — А сколько Украин уместится в России? — Я понял. Саша, а царя казнят? — Почему же только царя? Никса хмыкнул. — Со всей семьей, как мечтали господа декабристы? — Ну, почему же только с семьей? Еще слуги есть. И лейб-медик. — Декабристы до такого не додумались. — Ну, так! Они были аристократы. А царскую семью расстреляет полуграмотный мастеровой. — Ты знаешь имя расстрелянного императора? — Николай Второй. Никса помрачнел еще больше. — Это не ты, — сказал Саша. — Если бы это был ты, может быть, ничего бы и не случилось. — Почему? — Потому что ты умнее. Никса усмехнулся. — Ошибок наделает? — Не то слово! И не он первый. — Папá? — Думаю, что и не он первый. Но, наверное, еще можно что-то исправить, если я здесь. — Саша, ты помнишь, что было 10 июля? — Этого года? — Да. — Совсем не помню. — Мы уже вернулись из Финляндии, ты еще неплохо себя чувствовал, и, кажется, не был болен. А 10 июля был спиритический сеанс. — Духов вызывали? — усмехнулся Саша. — Дух дедушки. — Мы присутствовали? — Нет, детей не пустили. Хотя мне было очень любопытно. Но нам рассказывали. Сеанс проводил английский столовращатель Дэниел Юм. В Большом Дворце. Были папá, мамá, бабушка, дядя Константин, поэт Алексей Толстой, дочка поэта Тютчева — мамина фрейлина Анна Федоровна, принц Вюртембергский и еще несколько человек… — Явился Николай Павлович? — Не смейся, явился. Все положили руки на стол, и тогда в разных углах комнаты раздались стуки, а стол поднялся на пол аршина над полом и стал наклоняться из стороны в сторону. На нем стояла масляная лампа, и она не упала, а пламя не потухло. Начались вопросы, и духи стали отвечать стуком, соответствующим буквам алфавита. Бабушка почувствовала, как кто-то коснулся ее платья, потом руки, и снял с нее обручальное кольцо. Потом эта рука взяла колокольчик из папиной руки, перенесла по воздуху и отдала принцу Вюртембергскому. — Знатный фокусник этот ваш Юм. — Думаешь, он мошенник? — С рукой и колокольчиком — точно. Шоу для развлечения публики. Со стуками может быть добросовестное заблуждение. — Почему ты считаешь, что только твои пророчества верны? — Потому что я не беру за это денег. — Он тоже не берет! — Значит, как-то иначе получает награду свою: подарки, связи… — Ну, может быть. — И что напророчествовал? — Молчат все. — Ага! — усмехнулся Саша. — Духи сказали, что слишком много народа. Им трудно так отвечать. Пришлось удались несколько человек. — Угу! Скептиков! — Да-а. Анну Федоровну в том числе. Тютчев занимается спиритизмом, вызывает дух князя Черкасского. Она говорит, что пророчества духа, как две капли воды похожи на мысли ее отца. И даже стиль ответов похож. Саша хмыкнул. — И что предсказал дух? — Что Россия возьмет Констатинополь и станет новой всемирной христианской империей. Саша прыснул со смеху. — Ну, да! У него и стихи есть на эту тему. Извини, Никса, но щита на вратах Цареграда я тебе не обещаю, мытья сапог в Индийском океане — тоже. Рад бы, да врать не буду. — Зиновьев мне сказал, что ты ему за обедом, как бы между прочим, рассказал об освобождении Болгарии. — Это верно. Болгарию освободим. Но не более того. — Он сказал, что ты описал ему болгарскую кухню, болгарские пейзажи и даже запах степей. — Я много видел в своих снах. — Саша, что ты говорил о добросовестном заблуждении? — Знаешь, лучше один раз увидеть. Ты же хотел поприсутствовать на спиритическом сеансе? — Да. — Что, если я для тебя устрою? — Ты? — А что ты удивляешься? Левитации колокольчиков не обещаю, зато блюдце может пойдет, куда надо, я же знаю будущее. — Блюдце? — Сеанс будет по продвинутой технологии двадцатого века. Запоминай, Никса! Нам понадобится: большой лист плотной белой бумаги… ватман уже делают? — Да. — Отлично! Еще циркуль, карандаш, свеча и блюдце из тонкого фарфора, чем легче, тем лучше. Сможешь достать? — Легко! — Только пообещай мне не воспринимать слишком всерьез. Салонное развлечение — оно и есть салонное развлечение. — Обещаю, если ты мне потом объяснишь, в чем заблуждение. — Конечно. Слушай, а они связали свой спиритизм и мою болезнь? — Еще бы! Я просто не успел рассказать. Ты почувствовал себя больным как раз во время сеанса. Но мы были в Фермерском дворце, а родители — в Большом дворце. Когда вернулись, ты уже был без сознания. Тогда мамá поклялась, что больше никогда не будет баловаться подобной чертовщиной. — Хорошо, что ты мне об этом рассказал, — проговорил Саша. — Ты мне, кстати, какую-то неизвестную сказку Пушкина обещал, — напомнил Никса. — Про царя Никиту. — А! Ну, слушай: Царь Никита жил когда-то Праздно, весело, богато, Не творил добра, ни зла, И земля его цвела. Царь трудился понемногу, Кушал, пил, молился богу И от разных матерей Прижил сорок дочерей… Зиновьеву удалось, наконец, отделаться от собеседника, и он решительно направлялся к ним. — Ой! — сказал Саша. — Пока отменяется. А то мы с тобой оба нарвемся на строгий выговор. В случае благоприятного исхода высочайшего суда. — Что настолько? — Ну, Пушкин был известный… вольнодумец. Я ее, кстати, до конца наизусть не помню. Надо список поискать. У Зиновьева наверняка есть. Хранится еще со времен Русско-турецкой войны, когда он молодым гусаром... или, в каких он там войсках служил? — Кавалергардом, полагаю. Но очень может быть, он женат на младшей сестре поэта Батюшкова. — Боже мой! Одни поэты. — Но я не решусь у него спрашивать, — заметил Никса. — В этом ты совершенно прав, лучше сразу у нее. — А у дам такое бывает? — У дам и не такое бывает. Зиновьев неумолимо приближался. — Он, кстати, в каком чине? — успел спросить Саша. — Генерал-адъютант. — Насколько это круто? — Папá был генерал-адьютантом до смерти дедушки. — Понял, — вздохнул Саша. — Николай Александрович, Александр Александрович, думаю, нам пора, — сказал Зиновьев, подойдя к ним. — Николай Васильевич, мы куда-то спешим? — спросил Саша. — В восемь ужин, в девять вас хотел видеть государь. — А сейчас сколько? Никса достал брегет. — Половина шестого. — Николай Васильевич, а можно еще прокатиться по городу? По Петергофу? Мы ведь успеем. — Хорошо. Они отдали кружки торговке квасом, покинули станцию и сели в ландо. Экипаж покатился по мощеной мостовой. До города было совсем близко, только пересечь пути. Дома, больше напоминающие особнячки, магазинчики с полотняными навесами на первых этажах, дорога без всяких признаков асфальта. Ни одного автомобиля, даже старого, ржавого и брошенного где-нибудь в глубине двора. Зато несколько конных повозок и пара телег с сеном под управлением настоящих бородатых мужиков во вполне традиционной одежде: в косоворотках и полотняных штанах. Больше всего Сашу поразила обувь. — Николай Васильевич, можно ехать вровень с телегой? — попросил Саша. Зиновьев поймал его умоляющий взгляд и бросил кучеру: — Ванька, помедленнее! И ландо притормозило. — Никса, на нем действительно лапти или я сплю? — спросил Саша. И указал «брату» глазами на мужика на телеге. — Да, лапти, а что? — удивился Никса. — Ничего. Непривычно. Никса пожал плечами. Он был мрачен, и всю дорогу смотрел в сторону. — Мне не надо было тебе говорить? — спросил Саша. — Надо, — вздохнул он. — Ты все правильно сделал. Одного не пойму, почему я тебе поверил. — Потому что умеешь отличать правду от лжи. Зиновьев смотрел вопросительно. — Саша умеет не только освобождение Болгарии предсказывать, — объяснил Никса. — Что еще за предсказание? — спросил Зиновьев. Саша уж было открыл рот, но Никса положил ему руку на плечо. — Только папá! И в его голосе послышались такие железные нотки, что Саша сразу заткнулся, а Зиновьев не переспрашивал. Проехали одну улицу, свернули на другую. Вдоль улиц стояли фонари, такие же изысканные, как на станции. Но чего-то не хватало. Эту странность Саша заметил еще на вокзале, но не смог понять, что не так. Наконец, понял: не было проводов. — Здесь тоже фонари газовые? — спросил он Зиновьева. — Да, конечно. — А они автоматически включаются или есть фонарщик? — Фонарщик, — улыбнулся Никса. — А можно посмотреть, как он их зажигает? — спросил Саша. — И, как они горят? — Тогда мы точно на ужин опоздаем, — заметил «брат». — Ну, и черт с ним! — бросил Саша. — Не должно так выражаться, Александр Александрович! — сказал Зиновьев. — Извините, — машинально сказал Саша. — Николай Васильевич, я хочу объясниться. Вас ведь предупредили, что я сумасшедший? — Мне сказали, что вы еще больны. — О, как политкорректно! Давайте уж называть вещи своими именами. Балинский это не с потолка взял! У них есть основания. И Саша поймал холодноватый взгляд «брата». — Никса, я государственную тайну выдаю? — спросил он. — Ладно, — сказал «брат». — Не думаю, что от Николая Васильевича это возможно скрыть. — Понимаете, — продолжил Саша. — В моих снах я существовал в другой реальности, там много чего было, но есть то, чего там не было. Например, паровозов, кринолинов, телег с сеном в городе, мужиков в лаптях и газовых фонарей. Я потому и попросился на станцию и в город, чтобы это все увидеть. Это как якорь, чтобы корабль не сорвало и не унесло в открытое море. Я еще не до конца понимаю, где реальность: там или здесь. Мне надо убедиться, что она здесь. Я коллекционирую доказательства. Это не блажь, не каприз, не подростковый бунт. Это такое лекарство. — Подростковый бунт? — переспросил Зиновьев. — Ну, как мне перед вами реабилитироваться? — спросил Саша. — Пуговицу застегните! — Хорошо. Уже холодновато, — кивнул Саша. И застегнул проклятую пуговицу. — Фонари зажигают после девяти вечера, Александр Александрович, — почти ласково сказал Зиновьев. — Вы не только на ужин опоздаете, но и к государю. Или это тоже неважно? — Ну, что вы! — Осенью насмотритесь еще на фонарщиков, — добавил Зиновьев. — Можно хотя бы пешком пройтись? — спросил Саша. Ландо остановилось, они спрыгнули на брусчатку и пошли вдоль улицы мимо хлебных, колбасных и кондитерских лавок. Потянуло запахом трав и эфирных масел. Над очередной дверью висела вполне привычная надпись «Аптека», но без зеленого креста, зато с чашей с змеей после надписи. — Можно зайти? — честно спросил Саша Зиновьева. — За лекарством? — поинтересовался тот. — Да, Николай Васильевич. За тем же самым. Интерьер аптеки был совершенно непривычен. В темных деревянных шкафах со стеклянными дверцами стояли многочисленные пузырьки и бутылочки с латинскими надписями. За таким же деревянным прилавком стоял старичок с лысиной и седыми бакенбардами, в зале перед ним располагалось несколько кресел, а за спиной аптекаря была целая лаборатория с весами, ступками, колбами и ретортами. Саша прилип к одному из шкафов и принялся читать названия на склянках. В них угадывалось что-то растительное, иногда минеральное, но ни одного знакомого бренда. Никса и Зиновьев расположились в креслах, не проявляя к чудесным склянкам ни малейшего интереса. Краем глаза Саша заметил, как аптекарь вышел к ним и подобострастно их приветствовал: «Ваше Императорское Высочество!», «Ваше превосходительство!» Потом переключился на Сашу. — Вас что-то заинтересовало, Ваше Императорское Высочество? — Все! — улыбнулся Саша. — Как вас зовут? — Ильей. — А по батюшке? — Андреевичем… — с некоторым удивлением проговорил аптекарь. — Илья Андреевич, можете мне свою лабораторию показать? — Пойдемте, Ваше Императорское Высочество! Так Саша оказался по другую сторону прилавка. Кроме колб, весов и реторт в лаборатории присутствовал микроскоп и ступки с пестиками. И это было очень кстати. — Илья Андреевич, а насколько сильный у вас микроскоп? Бактерии видны? — Должны, Ваше Императорское Высочество… — А, где можно такой купить? — Я вам напишу. И он взял перо и бумагу и написал адрес. — Напишите еще свой, Илья Андреевич, — попросил Саша. — У меня есть пара идей, может быть, они вас заинтересуют, но я хотел бы на бумаге подробно изложить. Могу я вам писать? — Да! Конечно, Ваше Высочество! Саша сгреб бумагу с адресами и убрал в карман гусарской венгерки. И вовремя. В лабораторию уже входил Зиновьев. — Кем вы стать собираетесь, Александр Александрович? Провизором? — Чем лучше тот, кто отнимает жизни, того, кто помогает их сохранить, Николай Васильевич? — Военный — это защитник, а не палач, — сказал Зиновьев. — Конечно, конечно, — кивнул Саша. — В свое оправдание могу сказать, что Петр Великий интересовался аптеками во время своего голландского путешествия, так что и мне не зазорно. Они вернулись в экипаж и поехали назад к парку Александрия. — Николай Васильевич, у меня к вам просьба, — сказал Саша. — Вы ведь, наверное, свободно говорите по-французски? — Oui, je le parle un peu[1], — сказал Зиновьев. — Супер! Я даже понял, — восхитился Саша. — «Немного» мне пока хватит. Можете говорить со мной только по-французски? — Oui, certes[2]! — «Certes» — это «конечно»? — спросил Саша. Зиновьев улыбнулся и кивнул. — Я буду все время переспрашивать и просить подсказку, — предупредил Саша. — C'est bon[3], — согласился Зиновьев. — Еще мне понадобится несколько листов ватмана, как для рисования, ножницы и хорошо отточенный мягкий карандаш. — Pourquoi[4]? — спросил Николай Васильевич. — Очень просто, — сказал Саша. — Ватман режется на маленькие прямоугольники. На них записываются слова с переводом, потом карточки складывают в коробочку и перебираются за завтраком, обедом и ужином, пока незнакомые слова не кончатся. Можно еще заклеить зеркало по периметру и эту симпатичную ширму, которая стоит у моей кровати. Но тогда мне понадобятся булавки. — Bien[5], — кивнул Зиновьев. — И конечно нужна книга с простыми, желательно стихотворными текстами, и словарь. — Voulez-vous quelque chose de spécifique? — спросил воспитатель. На длинной фразе Саша слегка подвис. — Николай Васильевич спрашивает, хочешь ли ты что-то конкретное, — пришел на помощь Никса. — Да, я понял. Просто торможу. Беранже. Песни. — Béranger a participé à la révolution de 1830[6], — отрезал Зиновьев. — Причем здесь его политические взгляды? — спросил Саша. — Мне нужна его простота и веселость, а не революционная биография. Сложно найти француза, который ни в чем не участвовал. Кого не возьми, отличаться будет только номер революции. Они активные. Это у нас можно отсидеться в своем имении, а потом говорить, что ты бы и вышел на площадь в свой назначенный час, но как-то не сложилось, заяц дорогу перебежал. Зиновьев слегка побледнел. — Вот, Николай Васильевич прекрасно знает эту историю, — заметил Саша. — Voulez-vous trouver autre chose [7], — поморщился Зиновьев. — Ну, что я буду другое искать? — спросил Саша. — Проще только Марсельеза, но по одной песне язык не выучишь. Я бы и рад высокоморального Корнеля почитать, но точно не потяну. Да и Корнель не идеален! Ничего, что его правнучка прирезала Марата? — C'est vrai? Charlotte de Corday était-elle l'arrière-petite-fille de Сorneille[8]? — Правда. Правнучка, я точно помню. — Elle était royaliste[9], — заметил Зиновьев. — Quelle calomnie[10]! — возмутился Саша. — Elle n'était pas royaliste, elle était républicaine[11]. Зиновьев, видимо, хотел возразить, что «роялистка» — это вовсе не клевета, но не успел, потому что Никса расхохотался. — Саш, ну у тебя и прононс! — Поправляй! — сказал Саша. — Не сомневаюсь, что французский у тебя, как у Александра Павловича, который как известно знал его лучше, чем презренный корсиканец Наполеон. — Три, — сказал Никса. — Что «три»? — Ты мне льстишь сегодня в третий раз. — Не знал, что ты считаешь. Ну, надо же мне как-то загладить спич про революции! Они уже подъезжали к Фермерскому дворцу. — Никса, а как я должен обращаться к папá? Ну, государь там? Ваше Величество? — К папá ты должен обращаться «папá», — сказал Никса. — А ты зайдешь со мной? — Даже за руку подержу. Ты отважен только на словах! На ужин была котлетка с картошечкой, что говорило о том, что местный повар не особенно заморачивается, по крайней мере, для детского стола. За царским Саше пока не довелось побывать ни разу. Он опять ел один, точнее в присутствии Кошева. После ужина за Сашей зашел Никса. — Ну, пойдем к папá! — сказал он. [1] Да, немного (фр.) [2] Да, конечно (фр.) [3] Хорошо (фр.) [4] Почему, зачем (фр.) [5] Прекрасно (фр.) [6] Беранже участвовал в революции 1830 года (фр.) [7] Найдите что-нибудь другое (фр.) [8] Это правда? Шарлотта Корде – правнучка Корнеля? (фр.) [9] Она была роялисткой (фр.) [10] Какая клевета (фр.) [11] Она не была роялисткой, она была республиканкой (фр.)