Глава 9

Они спустились на первый этаж по дубовой лестнице, прошли коротким коридором и оказались в зале с тремя огромными окнами под синими ламбрекенами, двумя письменными столами и синими кожаными креслами. За левым западным окном уже разливался бесконечный северный закат, бросая на паркет оранжевые прямоугольники света. Хозяин зала сидел на таком же синем кожаном диване у единственной лишенной окна стены и был весьма похож на свой портрет в учебнике, но, пожалуй, моложе. Усы, бакенбарды, высокий лоб. Волосы зачесаны на правую сторону. Черты лица правильные, но несколько мягкие, светло-голубые глаза. Одет также, как они с Никсой: в гусарскую форму со шнурами. Но более замороченную: с шитыми золотом вставками на рукавах. Саша предположил, что мундир генеральский. Перед Александром Николаевичем на маленьком столике стояла пепельница с недокуренной сигарой, и в воздухе витал запах дорогого табака. Император встал, обнял сначала старшего сына, потом Сашу. Усадил обоих рядом с собой на диван: Никсу по правую сторону, а Сашу — по левую. И продолжал обнимать за плечи. — Саша, как ты себя чувствуешь? — спросил государь. — Хорошо, даже смог сегодня пройтись пешком. И голова ни разу не закружилась. — Больше не считаешь себя другим человеком? — Не знаю. Я понимаю, что реальность здесь. А что было там? — И что там было? — спросил царь. — Будущее… или горячечный бред. Но бред не может быть настолько логичным! — Зиновьев сказал, что ты предсказал освобождение Болгарии. — Да, — кивнул Саша, — но я не говорил ему о цене. А она будет огромна. При этом Болгария не станет протекторатом, даже сателлитом не станет, они быстренько от нас отвернутся. Помнить будут, да, но благодарность — вещь эфемерная. — А ты не знаешь, чем кончится Кавказская война? — За что мы там воюем? — За Чечню и Дагестан. — Победим. Но Чечня так и останется незаживающей раной, так и будет рваться на свободу вплоть до конца двадцатого века. В Дагестане будет спокойнее. — Что станет с имамом Шамилем? — Мы возьмем его в плен, — сказал Саша. — Когда? — спросил Александр Николаевич. — Не знаю. — Мы победим в Средней Азии? — Что мы хотим покорить? — Царства Хивинское и Бухарское. — Бухара будет завоевана, — сказал Саша. — Пока не отложится в конце двадцатого века. — А Хива? — Плохо понимаю, что это. Может быть, есть другое название? — Хорезм. — Будет наш, — кивнул Саша. — Пока не отложится в конце двадцатого века. Царь взял из пепельницы недокуренную сигару и затянулся. — Саша, что там в конце двадцатого века? — спросил он. — Четвертая русская революция, — ответил Саша. — Четвертая… — повторил царь. — Хоть последняя? — Не знаю. Но думаю, что нет. — Империя полностью распадется? — Чечня и Дагестан останутся. На моей памяти. — А Польша? — спросил царь. — Отложится еще после третьей, семьюдесятью годами раньше. Впрочем, не все почитают эту третью революцией. Некоторые называют Октябрьским переворотом. И я, в общем с ними. Самая разрушительная. По крайней мере, по числу жертв. — Эта та, по сравнению с которой весь якобинский террор — милый пикник утонченных интеллигентов? — вмешался Никса. — Да, — сказал Саша. — Никса, это Саша так сказал? Про пикник? Никса кивнул. — Будет больше жертв, чем во Франции? — спросил Александр Николаевич. — Намного, — сказал Саша. — Никса, что он еще наговорил? — спросил император. И в его объятиях стало как-то неуютно. — Что всю семью последнего русского императора расстреляют вместе со слугами и лейб-медиком, — сказал Никса. — Что этого царя будут звать Николай Второй, но что это не я, потому что я не буду править. — Саша, это так? — спросил государь. — Да. Но я не фаталист. Не зря же мне это показали. Возможно, удастся предотвратить. Мне кажется, что история — это такое железнодорожное полотно с развилками. На развилке можно перевести стрелку и пустить поезд в другом направлении. Эти развилки называются «точками бифуркации» — моменты крайней нестабильности. Что бы было, если бы Юлий Цезарь не пошел в тот день в Сенат? — Саша еще предсказал твою смерть, папá, — добавил Никса. — Когда? — спросил император. — Примерно лет через двадцать, если ничего не удастся изменить, — сказал Саша. — Убьют? — спросил Александр Николаевич. — Да, террористы. Бросят бомбу. — Как в Наполеона Третьего? — спросил царь. — Примерно. — Но он спасся. — Это будет не первое покушение, — заметил Саша. — Какое по счету? — поинтересовался император. И снова затянулся. — Не знаю, — сказал Саша. — Вначале будут пытаться застрелить. Но не получится. — Наполеона тоже убьют? — Нет. Он попадет в плен и будет низложен. — Когда? — Не помню. Мне кажется до 1870-го года. Или вскоре после него. — И что будет после Наполеона? — Республика. Впрочем, не уверен. Французы изобретательны. — А после русских революций? — После первой: умеренно конституционная монархия. С парламентом и некоторыми гражданскими свободами. Но элементы самодержавия останутся, так что у меня компетентности не хватает на то, чтобы правильно это назвать. Но царь будет распускать одну Думу за другой, и этого ему не простят. И не только этого. Экономические проблемы не будут решены, и поражение в войне станет детонатором новой революции. В нестабильной ситуации лучше не ввязываться в войны. Первая революция тоже будет после поражения в войне. — С кем? — С Японией. — Мы проиграем войну дикой Японии? — Я бы не стал над ними надмеваться. У них тоже будет революция, но гораздо раньше, чем у нас. Как ни странно, целью и результатом революции будет свержение сёгуната и восстановление власти императора. И это им на пользу пойдет. — Может и в Китае будет революция? — Да. Свергнут цинскую династию. Последний император отречется от престола. Это будет между нашей первой и нашей второй. Ни одна абсолютная монархия не переживет ближайшие 60 лет. По крайней мере, в Европе. Император затянулся еще раз, и огонь сигары опасно близко подобрался к пальцам. — Никса, — сказал он. — Выйди. Подожди в коридоре. И убрал руку с его плеча. Никса покорно встал, но был крайне расстроен. — Папá! — сказал Саша. — Мне кажется, Никса тоже должен знать. — Саша, здесь я решаю, кто, что должен знать, — отрезал император. Никса вышел и закрыл за собой дверь. Небо за левым окном стало совсем багровым. Кабинет окутали сумерки. Царь позвонил в колокольчик, и в комнату вошел лакей. — Свечи зажги, — приказал император. Он молча курил, пока слуга зажигал свечи в подсвечниках на ближайшем письменном столе, по пять на каждом. — В Европе останутся монархии? — спросил царь, когда лакей ушел. — Да, конституционные. Дания, Швеция, Норвегия, Нидерланды, Бельгия, Великобритания. Но у них все супер замечательно. Верхние строчки во всех рейтингах из серии «Лучшие страны мира». Не уверен, что это связано с монархией. Финляндия там же, однако парламентская республика. — Та-ак, — протянул царь. Попытался докурить остаток сигары, но обжег пальцы, поморщился и бросил его в пепельницу. — Сиди, — бросил Саше. Отошел к письменному столу и вернулся с большой золотой шкатулкой божественной красоты: бриллианты по периметру, бриллиантовый вензель в центре и два выпуклых золотых грифона по обе стороны от вензеля. В шкатулке оказались сигары. Взял одну, прикурил от вполне современного вида спички. — Когда Финляндия отложится? — спросил он. — После третьей революции, примерно тогда же, когда и Польша, — сказал Саша. — Ее потом попытаются вернуть, но безуспешно. Финны отобьются. — Что будет после первой революции, я понял. Саша, что будет после второй? — Очень короткий период с временным правительством и выборами в Учредительное собрание. — Что решит Учредительное собрание? — Ничего. Его разгонят сразу после Октябрьского переворота. — Это который третья революция? — Да. — После нее будет республика? — Не совсем, точнее одно название. Будет тоталитарная диктатура с полным запретом частной собственности, предпринимательства и отсутствием каких-либо гражданских свобод. — На чем же она будет держаться? — Сначала на массовом терроре, потом — на массовом воровстве и теневой экономике. Четвертая революция ее свергнет, но приведет к распаду той части страны, которая еще сохранит единство. Отложится вся Прибалтика, Украина, Белоруссия, Грузия, большая часть Кавказа и Средняя Азия. — Почему ты считаешь, что будет пятая революция? — Потому что там снова диктатура и тотальная власть спецслужб. Это, как если бы сейчас Россией управляло Третье Отделение. — В этом что-то есть, — заметил царь. — Ничего хорошего, — поморщился Саша. — К тому же они просто фанатично повторяют все ошибки, которые привели к первым двум русским революциям. — Саша, почему Никса не будет править? — Не знаю. Николай Второй — это не он. Ни время, ни внешность не совпадает. — Не доживет? — Теоретически может, но ему будет за семьдесят. Последнему русскому царю будет около пятидесяти, а наследнику — тринадцать. — Они расстреляют тринадцатилетнего мальчика? — Да. И девочек немногим старше. Император снова затянулся и выдохнул сигарный дым. — У Никсы язвы на шее, — сказал Саша. — Я хочу понять, что это. — Золотуха. — Я хочу понять, что такое золотуха. — От этого не умирают. — Здесь очень низкий уровень медицины, — заметил Саша. — Даже я, дилетант, знаю больше. Царь усмехнулся. — Давайте я вам все это на бумаге изложу? — сказал Саша. — События, даты, если знаю, точки бифуркации, где я думаю, что можно что-то изменить. Если ничего не исполнится — так и слава Богу — значит, бред. Может, это поможет мне сохранить разум. А вот, если начнет исполняться, значит, мы на этом дурном пути. — Хорошо. Только дай мне слово, что никому больше об этом не скажешь. — Об этом не скажу. Но я не всегда понимаю, где прошлое, а где будущее. Я Зиновьеву рассказал про Болгарию совсем не потому, что хотел продемонстрировать мой пророческий дар. Просто он упомянул Русско-турецкую войну, в которой участвовал. А я помнил, что война, вернувшая независимость Болгарии, называлась Русско-турецкой. Вот и предположил, что Болгария свободна. — Знаешь, Саша, это все слишком безумно для бреда, — сказал император и затянулся. — И говоришь ты не как тринадцатилетний мальчик. Я совсем тебя не узнаю. — Мне снилось, что я прожил в будущем 50 с лишним лет. — Похоже, — вздохнул царь. — Есть еще один способ проверить, бред это или не бред. Я Никсе упомянул про роман Чернышевского «Что делать?» Вы тоже никогда о нем не слышали? — Об этом персонаже слышал, — поморщился Александр Николаевич. — О романе — нет. — Я думаю, что эта книга еще не написана, если конечно я не выдумал ее в своих снах. Я могу составить список произведений 19 века, которые трудно не заметить. Я не помню ни годов их написания, ни годов выхода. Так что там будут вперемежку и вышедшие, и еще не написанные. Если это не бред, они будут постепенно появляться. Даже не знаю, что раньше сработает: события или книги. — Или ничего. — Или ничего. Конечно. — Хорошо, пиши. Государь встал, и Саша понял, что аудиенция окончена. Резко поднялся вслед за ним. Может быть, слишком резко. Голова закружилась, и Саша рухнул на диван и потерял сознание. Пришел в себя от запаха нашатырного спирта. — Барышня! — прокомментировал царь, бросая на столик, смоченный нашатырем платок. — Переоценил свои силы, — сказал Саша. — Простите. — Это я переоценил твои силы, — возразил император. Он встал, подошел к двери в коридор и позвал: — Никса! Тот вернулся в кабинет. — Проводи брата! — приказал царь. — Он еще не настолько здоров, как мы надеялись. И обнял обоих сыновей на прощание. Когда они шли по коридору, за окном догорал закат. Под окном был зажжен фонарь, и светил каким-то непривычным неровным светом. — Газовый? — спросил Саша. — Конечно, — кивнул Никса. — По лестнице подняться сможешь? — Есть альтернатива? — Конечно, матушкин лифт. Под той самой дубовой лестницей, по которой они спускались сегодня к царю, располагались деревянные двери, действительно похожие на двери лифта. Саша поискал глазами кнопку, даже на всякий случай пощупал деревянную панель рядом с дверями, но безуспешно. Николай открыл двери, и они оказались в плетеной кабине. Здесь на стене висел колокольчик со шнурком. Никса позвонил. — Какая интересная система, — заметил Саша. Лифт заскрипел и медленно пополз вверх. — А, как это устроено? — проговорил Саша. — Он на паровой или на электрической тяге? — На ручной, — сказал Никса. — В подвале сидят двое рабочих и крутят колесо. — Понятно. Холопы. Лифт достиг второго этажа и со скрежетом остановился. Двери, естественно, надо было открывать вручную. — Признаться, у меня была мысль объявить забастовку и больше ничего ему не рассказывать после того, как он тебя выставил, — сказал Саша, когда они вышли из лифта. — Но смалодушничал. — Ты обязан был все ему рассказать, выгнал он меня или нет. — На самом деле, добавились только детали. — На самом деле, после болезни у тебя образовалась изрядная каша в голове, — заметил Никса. — До болезни было лучше? — До болезни было пусто. У меня для тебя тоже будет must read, и попробуй только не прочитать. — Я люблю читать, Никса. — Раньше это относилось только к приключенческим романам. — Расту. Я, кстати, смалодушничал еще в одном… — Ну, кайся. — У вас вообще знают, что курить как бы не очень полезно? — Нет. А что такое? — Обструктивная болезнь легких, рак и много чего еще. Такими темами папá скурит себе легкие лет за десять. Я не решился ему сказать. — Он бы тебя не послушал, даже, если это правда. Наши эскулапы молчат. — Надо с этим что-то делать, — сказал Саша. — Честно говоря, здесь много с чем надо что-то делать. — Хочешь на своем горбу перетащить страну стразу из 19-го века в 21-й? — Моего горба не хватит. Мне и так в какой-то момент показалось, что я оттуда не выйду. — У нас не расстреливают тринадцатилетних мальчиков, — заметил Никса. — Ты что подслушивал? — Специально нет. Это у нас двери такие, — Николай пожал плечами. — Папá приказал ждать в коридоре — я ждал в коридоре. — Угу! Лучший способ игнорирования приказов — это их доскональное исполнение, — хмыкнул Саша. — А ты как-то неровно дышишь по отношению к четвертой революции. — Четвертая революция — самая правильная. После четвертой революции смогли перезахоронить останки семьи последнего императора: из общей могилы — в Петропавловскую крепость. А те, кто выжил, хоть смогли приезжать. — Но была республика? — Республика продержалась где-то лет восемь. Потом плавно перетекла в диктатуру. Причем так плавно, что народ почти не заметил. Точнее интеллигенция, народу было глубоко по фиг. — У тебя что-то лично связано с четвертой революцией? — Я в ней участвовал. Никса рассмеялся. — Я ждал чего-то подобного. — Четвертая революция, Никса, вернула частную собственность и свободу предпринимательства. Экономика, наконец, начала развиваться нормально, и этого даже диктатура не смогла уничтожить. Экономические итоги революций всегда более стойки, чем политические. Читай Карлейля: «История Французской революции». Мастрид, если что. — Угу! И после четвертой революции все распалось окончательно! — Скорее во время. И отчасти даже до. Империи разрушают не революции, Никса, их растаскивают региональные элиты, как только слабеет центральная власть. — А центральная власть слабеет во время революций. — Да, поэтому революции лучше делать сверху. По возможности. — Папá говорил нечто подобное. Крестьян лучше освободить сверху, потому что иначе они сами освободят себя снизу. — Молодец папá! Только этого мало, я чувствую здесь сверху донизу надо все перестраивать. — А тебя перевоспитывать. Может и спасем твою грешную душу. — Меня хрен уже перевоспитаешь! — А мы попробуем. У нас, кроме Зиновьева еще двое воспитателей: Гогель и Казнаков. Познакомишься. — Тоже генералы? — Гогель — генерал-майор. Казнаков — полковник. — О! Полковники — это как раз самая революционная среда. — Все-таки каждый разговор с тобой сначала балансирует на грани, а потом резко уходит за грань, — заметил Никса. — А, что ты хотел от революционера? Радовался бы, что у тебя появился свой Лагарп[1]! Что плохо воспитал царя сей швейцарский республиканец? Характера Александру Павловичу немного не хватило, но это уже не вина воспитателей. Будем закалять: спать на гвоздях, плавать в проруби, питаться акридами, учить французский по карточкам. — Посмотрим, что у тебя получится. — На самом деле, у папá с моей стороны такой кредит доверия, что надо очень постараться, чтобы его растранжирить. — Хотелось бы верить. Они дошли до Сашиной комнаты, где уже ждал Кошев, и обнялись на прощание. Количество обнимашек здесь зашкаливало, не то, что в холодном 21-м веке, где руки-то жмут не всем и каждому. Теплая ламповая российская монархия Саше, пожалуй, нравилось, хотя он и подозревал, то с точки зрения среднего крепостного она вовсе не такая теплая и ламповая. — Прохор Захарович, — обратился он к Кошеву, когда они расстались с Никсой, — вы можете идти. Я вполне нормально себя чувствую, и справлюсь сам. — Николай Васильевич приказал оставаться с вами, Ваше Высочество, — возразил Кошев. — Прохор Захарович, вы мой камердинер или Зиновьева? — Николай Васильевич — ваш воспитатель, — сказал Прохор. — Ладно, — вздохнул Саша. — Видимо, вопрос решается на более высоком уровне. Переодеваться при Кошеве было несколько дискомфортно, но чистое белье и чистая ночная сорочка несколько примирили его с ситуацией. — Еще надо выпить лекарство, — сказал Кошев. — Балинский выписал? — поморщился Саша. — Ну, просил же! — Не знаю, Ваше Высочество. Может быть, его превосходительство Иван Васильевич Енохин. На столике у кровати стоял пузырек с четвертинку водки. На пузырьке: рукописная этикетка: «Лауданум». И все! Никакого состава! — А инструкция? — поинтересовался Саша. — Инструкция? — Ну, к лекарству. Как принимать, состав, показания, побочное действие, передозировка? — Нет, — сказал Кошев. — Мне Иван Васильевич все объяснил. Я знаю. Рядом с лауданумом на столике располагалось маленькое блюдечко, украшенное пейзажем, золотая ложечка и стакан с водой. — Гадость? — спросил Саша. — Придется запивать? — Его превосходительство сказал, что придется, — кивнул камердинер. И накапал половину чайной ложки. — Возьмите, Ваше Высочество! Саша взял лекарство. Оно резко пахло спиртом и пряностями, из которых он уверенно опознал корицу и мускатный орех. Глинтвейн что ли? Но цвет имело красновато-коричневый, как чай. Первой мыслью было как-нибудь незаметно эту хрень вылить. Но Кошев смотрел в упор. Запах был не опасный, к тому же Саша совершенно четко вспомнил, что в Петергофской аптеке этот самый лауданум занимал, по крайней мере, полку. И Саша вздохнул и влил в себя содержимое ложки. Такой дряни он еще не пил! Микстура была явно спиртовой настойкой, но такой горькой, что полынный абсент казался на ее фоне нектаром и амброзией. Абсент хоть пить можно! Он резко схватил стакан с водой и пил, пока не опорожнил весь. — Енохин — отравитель! — поморщился Саша. — Гнать в шею! — Иван Васильевич — очень хороший доктор, — улыбнулся Кошев. Что же такое «лауданум»? Из смутных воспоминаний о латыни в памяти всплывало слово «laudem», которое означало, вроде, «хвалить». Причем здесь спиртовая настойка? В сон стало клонить быстро и совершенно неотвратимо. — Я потушу свечи, Ваше Высочество? — спросил камердинер. — Да, — тяжело выговорил Саша. И опустил голову на подушку. Последним он осознал то, как Прохор помогает ему лечь и укрывает одеялом. [1] Швейцарский генерал и государственный деятель. Воспитатель Александра Первого.