Глава 12

— Отравить политического оппонента? У нас это не принято, — поморщился Никса. — Так что не беспокойся. — Пока не принято, — уточнил Саша. — Надеюсь мы не доживем до исполнения твоих жутких пророчеств. — До некоторых — есть шанс. Ладно, прости, братец Лис! — Мир, братец Медведь, — сказал Никса. И они обнялись. — У тебя есть чай? — спросил Саша. — И желательно покрепче. Чай нашелся в заварочном чайнике на террасе. И Саша наполнил пузырек весьма адекватной по цвету жидкостью. На обед подали рыбный суп, жаркое и квас. — А ты не знаешь, кто выдает так называемые «привилегии» на изобретения? — спросил Саша. — Государственный совет. — Что? Госсовет выдает патенты? И после этого сумасшедший все равно я? — Еще несколько министерств, но окончательно все равно Государственный совет. — Ты-то хоть понимаешь степень безумия ситуации? — поинтересовался Саша. — У тебя есть какие-то идеи? — Я помню из будущего столько идей, что могу полностью подвесить всю работу Государственного совета, — усмехнулся Саша. — Подвесить? — переспросил Никса. — Остановить. Они будут рассматривать исключительно мои проекты. Но я не настолько антипатриотичен. — Что ты придумал? — Вспомнил, — уточнил Саша. — Лист бумаги и карандаш у тебя есть? Они вернулись в кабинет, и Саша нарисовал схему перьевой ручки с резервуаром, чтобы не дублировать шариковую, которой загрузил Гогеля. — Резервуар лучше сделать из твердой резины или стекла, поршень из резины, а перо из золота и стали. Такая ручка там, в будущем, у Саши была, ибо круто. Так что, как она устроена он помнил довольно хорошо. — Понял, как работает? — Да, — сказал Никса. — Может быть есть уже? — с надеждой спросил Саша. — Никогда такую не видел? — Нет. Хотя железные перья продают. Но они гнутся и плохо держат чернила. Так что больше гусиными пишут. — Нет, уж! Писать этой бывшей чешуйкой динозавра не для моих нервов! — Бывшей чешуйкой динозавра? — удивился Никса. — Ну, как? Птицы от динозавров произошли. — Не знал. — А «Происхождение видов» Дарвина уже вышло? — Никогда не слышал о такой книге. — Ладно, не суть, — вздохнул Саша. — Запомни на всякий случай: «Происхождение видов». Как на Госсовет выйти? Неужто через папá? — Быстрее всего. Саша возвел глаза к потолку. — Нет, я допустим, как-то выйду на Госсовет. Но представь себе крестьянина деревни Заплатово Мухосранской губернии, который изобрел новую форму плуга. Он, что тоже к папá пойдет? Или в министерство? — Честно говоря, не слышал о крестьянах-изобретателях. — Потому и не слышал. Теперь я понимаю, почему наш уважаемый дедушка работал по 18 часов, как раб на галерах, и все-таки проиграл войну. — Ну, и что ты предлагаешь? — Здесь есть в библиотеке Свод законов Российской империи? — Есть конечно. — Посмотрю, что там по патентному праву. Как ты думаешь, если я так прямо и напишу папá, что все это полный идиотизм, он сильно на меня обидится? — А ты напиши… слово у тебя было такое замечательное… политкорректно. — Ага! «Ваше Императорское Величество! По моему скромному мнению, существующая в настоящее время система выдачи привилегий на изобретения несколько задерживает ускорение темпов роста научно-технического прогресса в нашей богоспасаемой, самой прогрессивной в Европе империи». — Примерно, — усмехнулся Никса. — Только не «Ваше Императорское Величество», а «Любезный папá». — Усвоил! Чувствую мне здесь будет не до спиритических сеансов. — Но сегодня договорились, — заметил Никса. — Сегодня, конечно. Интересно, можно доску для вызова духов запатентовать? — Я бы не советовал, — хмыкнул Никса. Он извлек из ящика письменного стола небольшой портсигар, куда менее роскошный, чем у папá, и, вроде, даже не золотой, а серебряный, достал оттуда сигаретку и закурил. — Тебе пятнадцать-то есть, ребенок? — возмутился Саша. — Восьмого сентября, — отчитался Никса. И затянулся. — Ага! Пить, курить и говорить я начал одновременно, — прокомментировал Саша. — Я на тебя бабушку натравлю. — Только попробуй! — И на папá заодно! — добавил Саша. Он со вздохом встал и отошел осматривать кабинет, подальше от ядовитого дыма. А посмотреть было на что. Прямо у стены на деревянной подставке лежали несколько мечей. И во втором сверху он уверенно опознал катану. Она была в лаковых черных ножнах с золотыми драконами и с круглой гардой с такими же коваными змейсами. — Можно твою катану посмотреть? — спросил Саша. — Катану? — Самурайский меч. — «Катана» называется? — Да. Ты что не знал? — Нет. — Япония еще закрыта? — Три года назад был первый торговый договор с Россией, — вспомнил Никса. — Но язык еще никто не знает. Саша бережно снял катану с подставки. — Подарок микадо? — спросил он. — Нет. Тети Ани. — Сестры папá? — Нет, — ответил Никса. — Я все забываю, что ты ничего не помнишь. Тетя Аня — сестра деда, королева Нидерландов. Анна Павловна. — Двоюродная бабушка? — Можно и так сказать. — Слушай, можешь мне нарисовать кусочек родословного дерева ближайших родственников, а то я путаюсь? — Хорошо. — Буду благодарен, — кивнул Саша, рассматривая меч. — Тетушке — респект, микадо — позор. Мог бы и подарить. Подумаешь, потомок Аматэрасу! — Кого? — Аматэрасу, естественно, богини Солнца. Японские императоры считаются потомками богини Солнца. — А… брат Луны… — «Брат Луны»? Я даже такого не слышал. Хотя логично, что потомок Солнца брат Луны. Это откуда? — Из «Фрегата «Паллада»» Гончарова. Но там про Аматэрасу нет. Саша вынул меч из ножен примерно на треть. По клинку возле белого лезвия шла серо-голубая волна. — Вау! — прокомментировал Саша. — Традиционная ковка. — Ты что разбираешься? — Немного. Можно мне его достать? — Конечно. Саша вынул катану из ножен и взял двумя руками. Историческим фехтованием он, как и музыкой, занимался лет пять, пока совсем не достала работа. Но до пары железных турниров даже успел доехать, хотя ничего там не взял. Он встал в низкую стойку, меч перед собой острием вверх… Подъем, поворот. Катана описала дугу над головой и опустилась вниз. Еще поворот. Удивился, что что-то помнит. Никса потушил окурок в пепельнице и во все глаза следил за ним. Саша вспомнил еще пару движений, вплоть до чего-то довольно замороченного со скрещенными руками, название чего он забыл. — Ничего себе! — прокомментировал Никса. — Ты, как танцуешь. Что это? — Кэндзюцу — искусство меча. — Кэндзюцу, — старательно повторил Никса. — Это по-японски? — Хай! — То есть «да»? — Угу, — кивнул Саша, не переставая двигаться. — У Гончарова «хи», — заметил Никса. — Это он не расслышал, — возразил Саша. — «Суши» и «Суси» тоже все время путают. «Хай» — точно тебе говорю. — Суши? — Говорят, все-таки правильнее «суси», хотя у японцев, вроде, какой-то средний звук. Это такие рисовые цилиндрики с рыбой. В любом японском ресторане до хрена. Никогда не пробовал? — Нет. — Как у вас все запущено! Все-таки для кэндзюцу гораздо удобнее хакама, чем гусарские брюки. — Хакама? — Японские широкие штаны. — Гончаров пишет, что они носят юбки. — Это он не разобрался, — сказал Саша. — Просто хакама очень широкие. — Ты уверен? — Конечно. У меня были. В будущем. Надо заметить, что и кимоно удобнее венгерки. — Этого слова у Гончарова нет. — Наверное «халатом» называет. — «Халат» есть. — Одно слово «гайдзин»! Никса посмотрел вопросительно. — Гайдзин — это «иностранец» по-японски, — объяснил Саша. — Вроде, как у нас «немчура». На очередном повороте краем глаза Саша заметил, что Никса прячет пепельницу в ящик стола и открывает окно, но не сразу понял, в чем дело. Только повернувшись к дверям, он увидел, что на пороге стоит Зиновьев, и остановил клинок в полуметре от его плеча. Отвел меч, расположил горизонтально: одна рука держит рукоять, другая в пяти сантиметрах перед лезвием. И поклонился. — Сумимасэн, Зиновьев-сенсей, — сказал он. — Что? — спросил воспитатель. — Это «извините» по-японски, — пояснил Саша. — Точнее: «мне нет прощения». А «сенсей» — учитель. — Вы знаете японский, Александр Александрович? — На том же уровне, что и болгарский, — сказал Саша. — Отдельные слова. — Верните саблю на место, — приказал Зиновьев. — Хай, — сказал Саша. — Что? — спросил гувернер. — Он сказал «да» по-японски, — объяснил Никса. Саша убрал меч в ножны, но не сдержался: — Это не сабля, Николай Васильевич, это японская катана, самурайский меч. У нее изгиб другой, другая гарда и рукоять под две руки. А с саблей я совсем не умею обращаться. Вообще не помню ни один европейский стиль. Был бы рад поучиться. — Саш, покажи, Николаю Васильевичу, что ты умеешь, — попросил Никса. Саша было начал вынимать катану обратно, но Зиновьев остановил его. — Александр Александрович, вам врачи запретили давать оружие. — Балинский, да? — догадался Саша. — Передайте ему, что степень моего безумия сильно преувеличена. — Зря, — сказал Никса. — Это очень красиво. Вообще-то я ему разрешил. — И, кого слушаться? — поинтересовался Саша. — Старшего по званию, — сказал Зиновьев. — А у Никсы, какое звание? — Ротмистр, — признался Никса. — Ну-у, я генералов на капитанов не меняю, — сказал Саша. И со вздохом вернул катану на подставку. — Никса, если у тебя есть боккэн, это решит проблему, — добавил он. — Боккэн? — переспросил брат. — Японский деревянный тренировочный меч, — объяснил Саша. — Японского нет, но деревяшка где-то валялась, — сказал Никса. — Я на нем могу показать, — предложил Саша. — Мне так даже спокойнее, ничего не раскоцаю. И, по-хорошему, надо на лужайку пойти. Заниматься кэндзюцу в твоем кабинете было, конечно, несколько опрометчиво. — Кэндзюцу — это японское фехтование, — не дожидаясь вопроса объяснил Никса. — Кстати, ты зря так к деревяшкам, — сказал Саша. — В Японии в 17-м веке был мастер меча, который использовал боккэн в поединках. Несколько убитых, причем с одного удара. Главное же сила духа, а не материал клинка. — Сейчас тебе Зиновьев и деревяшку запретит, — заметил Никса. — Николай Васильевич, но я так не умею, — сказал Саша. — Мы по-французски разговариваем? — спросил Зиновьев. — Смотрите… — сказал Саша. — Во-первых, я не хочу воздвигать языковый барьер между мной и моим братом. Во-вторых, у нас сегодня образовался вечер японской культуры, и мне еще много есть, что сказать, если, конечно, Никсе интересно. — Еще бы! — подтвердил Никса. — А переключаться с японского на французский и обратно мне будет тяжеловато, — заключил Саша. — Так что давайте сегодня тайм-аут, но вообще не отказываюсь от этого ни в коей мере. — Пойдемте на террасу, я велю подавать чай, — позвал Никса. — А вакидзаси у тебя есть? — спросил Саша, когда они расселись вокруг чайника и налили чаю. — Давай ты сразу будешь говорить вместе с русским переводом, — попросил брат. — Вакидзаси — это короткий меч, который самураи носят в паре с длинным, — объяснил Саша. — Вакидзаси нет, — сказал Никса. — Про два меча я у Гончарова читал. А зачем два? — Все сложно, — сказал Саша. — Ну, во-первых, когда самурай входит в дом, катану он оставляет слуге, а вакидзаси всегда с ним. Во-вторых, есть техники фехтования с двумя мечами: катана в одной руке, а вакидзаси — в другой. Но это для мастеров. Я вообще не представляю, как это делается. Ну, и в-третьих, вакидзаси для харакири все-таки несколько удобнее, чем катана, если почему-то танто (это кинжал) под рукой нет. — Что такое «харакири»? — спросил Зиновьев. — Никса, ты тоже не знаешь? — поинтересовался Саша. — Нет. — Вообще-то, во всех официальных документах пишут «сэппуку», — пояснил Саша. — Сэппуку — это высокий штиль. А «харакири» — бытовое название. Ритуальное самоубийство через вспарывание себе живота. Неужели у Гончарова этого нет? — Есть про обычай «вскрывать себе брюхо», — сказал Никса. — Нет слова «харакири», не говоря о «сэппуку». — О, эти грубые южные варвары! Ну, как можно так все опошлить! — воскликнул Саша. — «Вскрывать брюхо»! Как можно насколько не понимать утонченную японскую культуру! И он отпил чаю. — А почему южные? — улыбнулся Никса. — Потому что европейские корабли, в том числе голландские, приходили в Японию всегда с юга, — пояснил Саша. — Так вот. Сэппуку — это сложный, расписанный до мелочей обряд, который различается в зависимости от того, кто делает сэппуку и при каких обстоятельствах. Например, существует упрощенное, женское сэппуку. Даме не обязательно вскрывать себе живот, а можно перерезать себе сонную артерию или нанести удар кинжалом в сердце. И этому с детства учили девочек из самурайских родов. — И женщины делали харакири? — удивился Никса. — Конечно, — кивнул Саша. — Разные обстоятельства бывают. Вслед за мужем, для защиты чести. Ради верности и любви. Но вернемся к доблестным японским воинам. Харакири могло быть, как вполне добровольным, так и по приговору суда. В первом случае, например, после поражения в войне или, если приказ дайме и представления о чести противоречили друг другу. Душу — Богу, сердце — даме, жизнь — государю, а честь ведь все равно — никому. — Долг — отечеству, — добавил Зиновьев. — Тоже хорошо, — кивнул Саша. — А вот, что делать, если приказ государя противоречит чести? — Папá ничего такого не прикажет, — заметил Никса. — Он христианин. — Ладно, ладно, насчет папá я не сомневаюсь, насчет тебя — тоже, а вот японским самураям не всегда было так просто, ибо нехристи. Зато и выход был известен: харакири. Кстати, зря европейцы думают, что после открытия страны в Японию хлынут европейские товары. То есть хлынут, конечно. Зато встречным потоком к нам хлынет японская культура. Никса, ты знаешь, что такое японская дуэль? — Нет. — Тебя ведь нельзя вызвать, да? — Ни в коем случае! — сказал Зиновьев. — Поднять руку нельзя! — Я помню «Уложение» Николая Павловича, — сказал Саша. — Смертная казнь. — Вас тоже нельзя вызвать, Александр Александрович, — заметил воспитатель. — Это на обычную дуэль нельзя, а на японскую можно! Вот представь себе, Никса, наорал ты на кого-то в сердцах… — Не представляю, — улыбнулся Никса. — Ладно, ты сдержанный, а я вот не всегда. Ну, представь себе, что я наорал на кого-то непечатно. И получаю я письмецо: «Ваше Императорское Высочество! Вы меня сегодня оскорбили, и если сегодня до полуночи, Вы не принесете мне свои извинения, то, чтобы сохранить свою честь, мне ничего не остается, как сделать себе харакири. Ваш верный слуга такой-то». Вот это и называется «японская дуэль». Извиняться устанем. — Гм… — сказал Зиновьев. — Живот себе вспорет? — Не суть, — сказал Саша. — Пуля в висок тоже эффективно работает. Можно, конечно, решить, что кишка у него тонка, и не извиняться. Но потом есть хороший шанс пройтись по его крови и мозгам и выловить там его последнее стихотворение, написанное Онегинской строфой китайской кисточкой на рисовой бумаге. А потом пройти по всему Петербургу за его гробом, с непокрытой головой. Да, ну его нафиг! Я лучше извинюсь. У меня и «сумимасэн» на языке не задержится. «Мне нет прощения…» — Николай Павлович и без этого извинялся, — заметил гувернер. — Дедушка был идеален, не сомневаюсь, — сказал Саша. — Русское общество, правда, с этим не согласно. Но давайте не будем об этом, а то мы далеко от Японии уйдем. — Ладно, — поморщился Зиновьев. — Так как насчет японской дуэли? — спросил Саша. — Тонка кишка у русского дворянина? — Нет, — сказал Зиновьев. — А я и не сомневался! Кстати, отсюда следует, что власть сёгуна ограничена. И не только советом князей, но и самурайской честью. — А, что за «последнее стихотворение»? — спросил Никса. — Перед харакири считалось правильным написать последнее стихотворение. Не Онегинской строфой, конечно. Обычно это была танка, то есть короткое стихотворение из пяти строк. Но, да, китайской кисточкой и на рисовой бумаге. Все эти стихи сохранились. Начиная с первого века от рождества Христова. Есть сборник. И в нем, понятное дело, кроме всех прочих, сорок семь танка сорока семи верных ронинов из Ако. — Что за сорок семь ронинов? — поинтересовался Никса. — Неужели не знаете? — удивился Саша. — Это вообще главная японская легенда. Впрочем, почему легенда? Главная японская быль! Николай Васильевич, тоже не знает? — Я даже не знаю, что такое «ронин», — сказал Зиновьев. — Ронин — это самурай, оставшийся без господина, а заодно и без средств к существованию. Например, господин, кормилец и благодетель сделал харакири. И, куда тебе после этого податься? Либо в торговцы, что не комильфо, либо в ремесленники, что тоже не комильфо, либо наняться к другому князю, что уж совсем не комильфо. Ну, либо в разбойники, что тоже, конечно, не совсем комильфо, но хоть искусство меча не пропадет даром. Именно этот последний путь и выбирает большинство ронинов, поэтому в Японии их не то, чтобы любят. Готов ли ты выслушать, Никса, довольно длинную историю о верности, чести и японском военном кодексе «Бусидо», то есть пути воина. Потому что «буси» по-японски «воин», а «до» — путь. — Рассказывай! — сказал брат. — А Николай Васильевич? — Я тоже послушаю, — кивнул Зиновьев. — Итак, мой господин, — начал Саша, обращаясь к Никсе. — Случилось это в самом начале 18-го века, еще до основания Петербурга, в правление одного из сегунов из рода Токугава, династии, которая, насколько я знаю, и сейчас там правит.