Глава 11

«Laudanum» нашелся. Статья про него состояла ровно из одной строки: таинственное сокращение «f. u.» и слово «Opium». Сокращение очевидно означало «смотри ниже» или что-то в этом роде. Впрочем, какая разница, все было ясно. Он положил том на письменный стол и поискал что-нибудь, что можно использовать в качестве закладки. Заложил карандашом. Гогель сидел на стуле у входа. — Что с вами, Александр Александрович? Вы мрачнее тучи! Нашли то, что искали? — Да… почти. Минуту… Буква «O» была в 21-м томе. И про «опиум» была здоровая статья на несколько страниц, в которой Саша не понял ничего. Он положил 21-й том на стол, раскрытым на «Опиуме». — Нужна помощь с немецким? — спросил гувернер. — Нет. Мне все понятно. Я знаю, что такое опиум. — Опиум? — Лауданум — это спиртовая настойка опиума. Судя по запаху водки. Но, если ваша жена это принимает, вам, наверное, стоит прочитать. — Вы так говорите, словно это яд. — Это и есть яд. Причем весьма опасный. Вы знаете, почему сейчас англичане воюют с Китаем? — Воевали. За свободу торговли и открытие портов. — Угу! За свободу торговли опиумом, которую полностью запретил китайский император, в чем был совершенно прав, как бы не надмевались над ним так называемые «просвещенные» европейцы. Это гораздо опаснее водки. От опиума, правда, не буянят, а спят, зато смертельная доза гораздо меньше. А проспать всю оставшуюся жизнь не входит в мои планы. Слышали о притонах для курильщиков опиума? — Да, но это же курение, а не настойка по рецепту врача. — Разница небольшая. Так что я бы посоветовал вашей жене как минимум принимать его только в исключительных случаях, а лучше отказаться совсем, если она еще на это способна. Будете читать? И он открыл и 17-й том со ссылкой, положил рядом с 21-м и оба повернул к Гогелю. — Я не знаю, что написано в статье, — сказал Саша. — Я совсем не помню немецкого. Чувствую себя инвалидом. Прямо напротив стола стоял очень странный рояль. Он был словно сломан посередине, и часть, которая обычно расположена горизонтально, была поставлена вертикально к стене и на ней выгравирована огромная лира. Саша встал, подошел к роялю, открыл крышку, дотронулся до клавиш. Музыка всегда помогала ему думать, словно изолируя от внешнего мира. С лауданумом надо было что-то решать. Кажется, вот эта октава. Нажал на черный бемоль, потом на белую клавишу, потом попеременно. "К Элизе" была единственная пьеса, которую он прилично помнил после брошенной в пятом классе музыкалки. Типично, в общем. Почему-то именно "К Элизе" выветривается у всех из головы в последнюю очередь. Родители не сразу, но смирились, потому что было ясно, что ребенок собирается то ли на мехмат, то ли на физтех. В самом конце 80-х музыкальное образование в интеллигентных московских семьях уже не считалось необходимым. А потом, лет в 14, Саша понял, что для соблазнения девочек гитара гораздо эффективнее фоно. И переключился на шестиструнку. В следующий раз о брошенной музыкалке он вспомнил уже абитуриентом, когда выяснилось, что на физтехе она добавляет баллы к экзаменам. Видимо, в память об Эйнштейне, который играл на скрипке. Но диплома музыкалки не было, на физтех не хватило одного балла, и пришлось идти в МИФИ. А после второго курса вдруг стало ясно, что защищать невиновных от судебного произвола гораздо важнее физики. Он повернулся к Гогелю и указал глазами на клавиши пианино. — Можно? — Конечно, Александр Александрович! Он сел за инструмент и начал играть. Кажется, жизнь давала второй шанс. Выучить немецкий, который когда-то начинал, но бросил, доучить недоученный французский, окончить музыкальную школу, наконец. Звук у фортепьяно был великолепный: яркий, глубокий, волшебный. Саша опасался услышать скрипучие тона клавесина, но нет: вполне современно. Первую часть "К Элизе" он помнил хорошо. Просто полузакрыл глаза и поплыл на волнах музыки. Вспомнил жену, дочку Анечку. Где они сейчас, что с ними? Увидит ли их еще? Это, наверное, не "К Элизе", а "К Анюте". Девочке с сиреневыми волосами, оставшейся где-то в будущем. И кто он сам? Юрист из Москвы 21-го века или сын Александра Второго? Он уже не был ни в чем уверен. Сначала казалось, что только первый, очутившийся в чужом теле великого князя. Но нет! И от князя что-то есть, не только плоть, ставшая вместилищем для другой души. Здесь в России 19-го века удалось реализовать утопию просвещенной монархии. Ну, вот же она! Отец — реформатор, говорящий на пяти языках — русском, английском, немецком, французском и даже польском. Никса — умный, добрый, интеллигентный — вообще идеальный — наследник престола. Просто "Государство" Платона! Почему же так ужасно все закончилось? Что же сломалось? Почему Россией века 21-го правят пигмеи, не озабоченные ничем, кроме своего кошелька. Саша никогда не был склонен объяснять явления тайными интригами и коварством соседей. Если что-то сломалось, значит были внутренние причины: трещина, гниль, ошибки конструкции. Просто так ничего не падает. Вторая часть пошла хуже, пару раз ошибся, но ничего — тоже помнил, оказывается. Веселая она какая-то, танцевальная почти, а потом снова светлая печаль. После нее что-то тревожное, опять с ошибками, но ничего: еще немного потренироваться, и все вспомнит. И снова та же тема, что вначале. Он окончил играть и открыл глаза. Гогель куда-то пропал, зато рядом стоял Никса. — Вот это да! — сказал брат. — Издеваешься? Я раз десять ошибся. — Да? Не заметил. — Это единственная пьеса, которую я помню. До болезни я так не играл? — Даже близко! Ты учился год и ненавидел фортепьяно больше всех предметов вместе взятых. — Я был такой дурак? — Я полностью разделял твои чувства. И разделяю. Надеюсь, папá позволит с этим покончить. — Ты идиот, Никса. Я думал о тебе лучше. Ты потом будешь обливаться горючими слезами и кусать себе локти, что бросил. Потом у тебя не будет ни времени, ни сил. Не повторяй моих ошибок. — Каких? — Ну, я бросил через пять лет занятий, а потом очень жалел. Никса словно не услышал. — Я больше люблю корнет, — сказал он. — Трубач, — усмехнулся Саша. — Ну так и я больше люблю гитару. Но фоно — это основа всего. — Гитару? — Да, только шестиструнную. На семиструнной не умею. У нас есть гитара? — Кажется, нет. Но найдем. А, что за музыка? — Ну, ты даешь! Как этого можно не знать, неуч? Это "К Элизе". Бетховен. — Никогда раньше не слышал, и ты этого раньше не играл. Да тебе и не по зубам бы было сыграть такое. — Странно, что не слышал, очень известная вещь. Может, не написана еще. — Вряд ли. Бетховен умер тридцать лет назад. — Точно? Ну, тогда я тоже неуч, не помню год смерти Бетховена. Может, до России не довалилась еще. — Может. — А как ты здесь оказался? — Пошел искать тебя после урока с Гончаровым. Но в Фермерском дворце тебя не оказалось, и мне сказали, что ты в библиотеке. — С Иваном Гончаровым? — Да. Он преподает мне русскую словесность. — Автор «Обломова»? — спросил Саша. — Нет. Ты что-то путаешь. Автор «Обыкновенной истории» и «Фрегата Паллада». — Это он и есть. — Мастрид «Обломов»? — Я не читал, если честно, — сказал Саша. — Ну, какой интерес читать про то, как герой лежит на диване и ни фига не делает? Никса усмехнулся. — А знаешь, какое у него прозвище? «Принц де Лень»! Но его лекции мне нравятся. Я даже лишний день взял: три раза в неделю вместо двух. Но завтра последнее занятие. И все! Каникулы! — Спроси у него про «Обломова». Может, я правда перепутал. — Пока я спросил, нет ли у него текста сказки Пушкина про царя Никиту. — Ага! Он сначала покраснел или побледнел? — Чуть не поперхнулся и долго не знал, что ответить. — Значит есть, — заключил Саша. — В конце концов сказал, что поищет. Саша хмыкнул. — Ну, пусть ищет. А, где Гогель? — Отпросился покурить, пока я за тобой присматриваю. — О! Прогресс! Хоть один человек решил не курить при мне, а то я думал, что я здесь задохнусь. — Так все уже знают, — сказал Никса. — И это коттедж. Бабушка вернется, почувствует этот ужасный запах и сделает всем нотацию. — Оказывается, у нас правильная бабушка. Я сразу понял, что королева эльфов! — Была когда-то, — хмыкнул Никса. — Но классическую музыку обожает. Как мамá. — А папá? — Из всей мужской части семьи ее способен терпеть только дядя Костя. — Папин брат? — Да, младший. Ты стал на него похож после болезни. Не внешностью, скорее, характером. И образом мыслей. — Он либерал? — В семье зовут Робеспьером. — Ну, нет! Для меня это слишком радикально. Все-таки мои симпатии оканчиваются жирондистами. Дальше все пошло совсем в разнос. — Ну-у, это преувеличение, конечно, — сказал Никса. — Насчет Робеспьера. Папá он присягнул первым и прочитал присягу громче всех, только чтобы никто ничего такого не подумал. — Мирабо! — прокомментировал Саша. — Может, и сработаемся. Надо ему «К Элизе» сыграть. — Хорошая идея. Он сейчас в Стрельне. — Это где-то в Петербурге? — Здесь. Верст десять. — А ты-то как слушал классическую музыку? — Я слушал тебя. Саша закрыл крышку пианино, поставил руки на локти и сцепил ладони. — Никса, ты знаешь, я не твой брат, — тихо сказал он. — Я наплел тебе с три короба про какие-то видения будущего. Это не были видения. Я просто из будущего. От твоего брата только тело. Вряд ли что-то еще. Он умер от менингита, наверное. Я почему-то не могу тебе врать. Даже отцу твоему не сказал всего до конца. Чувствовал себя, как на сковородке. Я вообще терпеть не могу врать. Ну выгоните и слава Богу, я же не имею к вам никакого отношения. Зато не придется больше претворяться принцем. Я нищий, а не принц. — У тебя в голове действительно произошел какой-то взрыв, — сказал Никса. — Но это ты, Саша. Просто никаких сомнений нет. Ты ненавидишь табак, как бабушка с дедушкой, и говоришь, как дядя Костя, а врать ты всегда терпеть не мог. И Никса обнял его сзади, соединив руки на его груди. — Ты мой брат, Саша. И никто тебя не выгонит. — Я должен был это сказать. Никса улыбнулся. — Сыграй еще. Саше открыл крышку пианино, положил руки на клавиши. — У меня будет к тебе одна просьба, — сказал он. — Да? — Мне выписали настойку опиума, и я хочу от нее избавиться. — Почему? — Потому что в будущем за пару ложек этой дряни можно уехать на каторгу лет на пятнадцать. Просто, если у тебя ее найдут. Даже торговать не обязательно. Точнее, все равно навесят. Так что фобия! Да и опиумный сон не в моем вкусе. И смерть от передозировки не входит в мои планы. — В Китае за это смертная казнь, — заметил Никса. — А у нас в каждой аптеке! Куда, извини меня, смотрит папá? — Папá верит специалистам. В чем он совершенно прав. А врачи молчат. — Разогнать их к чертовой матери! — А у нас других нет, — заметил Никса. — Ты мне поможешь с лауданумом? — Конечно. Пока Саша играл на бис, вернулся Гогель и положил на стол письмо. — От аптекаря, Александр Александрович, — сказал он. Илья Андреевич писал, что лауданум — это десятипроцентная настойка опиума и что смертельная доза у нее две-три чайных ложки. — Читали, Григорий Федорович? — спросил Саша. — Нет. — Прочитайте! И он протянул гувернеру письмо. — Я доложу государю, — сказал он, прочитав. — Не думаю, что Балинский заслуживает каких-то санкций, — заметил Саша. — Скорее всего, у врачей просто нет альтернативы. Но я бы хотел позволения больше это не принимать. — Что за письмо? — спросил Никса. Саша пересказал. — Что ж, подождем, что решит папá, — заключил брат. — Григорий Федорович, Саша может пообедать у меня в Сосновом доме? — Да, Николай Александрович. По пути к Никсе Саша забежал к себе в Фермерский дворец, пока брат ждал его у подъезда. Сосновый дом находился метрах в двухстах. Он представлял собой большую деревянную постройку с балконом на втором этаже и двумя террасами — на первом. По князьку крыши шла резьба, а на окнах имелись наличники. — Ничего у тебя избушка, — заметил Саша. — Но знаешь, что мне это напоминает? — Да? — Ферму Марии-Антуанетты в Версале, где королева изображала пейзанку и ходила за курочками. Но это ее не спасло. — Обязательно скажешь какую-нибудь гадость! Внутри дом оказался еще просторнее, чем выглядел снаружи, и больше напоминал дачу патриотически настроенного нового русского, чем деревенскую избу. Несколько комнат, обставленных во вполне европейском стиле: камердинерская при входе, передняя, столовая, буфет, кабинет. Видимо, имелась и спальня, но они остановились в кабинете. На террасе за окном был виден самовар на круглом столике и плетеные кресла. — Это все твое? — восхитился Саша. — Первый этаж, — пояснил Никса. — На втором — комната Зиновьева. — Он здесь? — Нет, уехал в город. — Когда его ждать? — К вечеру, думаю. — Я тебе ужасно завидую! Мне бы хоть келью два на три, как в Царскосельском лицее, но чтоб никто не лез. А то у меня проходной двор в моей комнате! То Кошев, то Зиновьев, то Гогель, то эскулапы! Так жить нельзя! — Это не твоя комната, — заметил Никса. — Тебя туда перевели на время болезни. До этого ты жил с Володей и Гогелем. — Обрадовал! — вздохнул Саша. И выставил на стол пузырек с лауданумом. — Куда это можно вылить? Никса повертел пузырек, прочитал название. — Ты же вроде решил действовать через папá? — Легальные методы хороши, но не всегда работают. Если папá верит специалистам, мои шансы пренебрежимо малы. Я же не специалист. — Давай не с этого начнем, — сказал Никса. И опустил пузырек в ящик письменного стола. Зато достал из-за дивана большой кусок ватмана и разложил на столешнице. — Вот! Что с ним делать? — Циркуль есть? — спросил Саша. Никса достал из ящика готовальню и выложил на ватман циркуль. Саша нарисовал два концентрических круга во весь лист и написал между ними алфавит. — Не хватает «ять», «фиты», «и десятеричной» и «ижицы», — заметил Никса. — А зачем они нужны? И без них все понятно! Вообще после орфографической реформы 1918-го никто их не употребляет. — А! — усмехнулся Никса. — Это после какой русской революции? — После второй. Но, по-моему, начали еще до первой. И Саша в столбик написал цифры от нуля до девяти в середине круга, а справа и слева от них «да» и «нет». — Блюдце нашел? — спросил он. — Да. — Покажи. Блюдечко оказалось явно из какого-то императорского сервиза с пастушками в стиле рококо. Но легкое и тоненькое. — То, что надо, — одобрил Саша. — Свеча найдется? — Конечно. — Когда? — Сегодня в полночь, — сказал Никса. — Не побоишься ночью идти по парку? Саша хмыкнул. — Да хоть через кладбище! Главное, чтобы из дворца выпустили. — Выпустят, не беспокойся. — А Зиновьев не проснется? — спросил Саша. — А вот это мы сейчас и обсудим. И Никса выставил на стол лауданум. — Хорошо от него спится? — спросил он. Саше стало не по себе. — Никса! — сказал он. — Ты Фауста читал? Помнишь историю про Гретхен и сонное зелье? «Я отравила мать свою», да? — Читал. Саш, ну, ты же знаешь смертельную дозу. Никто ему ее не даст. Все совершенно безопасно. Мы с ним вместе ужинаем. — Не ожидал от тебя, — вздохнул Саша. — Да никто не узнает. — Это вообще не аргумент! Если тебя сдерживает только то, что вовне, это вообще не мораль. Это страх потерять лицо. Как в Китае. Саша встал и прихватил со стола лауданум. — Где у тебя уборная? — Пошли! Уборная оказалась такой же большой комнатой, как в Фермерском дворце, с окном, раковинами, дверью в ватерклозет, столиком с зеркалом и ванной за занавеской. — Саш, дай-ка пузырек! Саша послушался. И Никса открыл его и собственноручно вылил в раковину. Обернулся. Взгляд его был совершенно лисьим. — Кицунэ, — прокомментировал Саша. — Ты меня проверял что ли? — Что такое «кицунэ»? — Лиса по-японски. Точнее лиса-оборотень. Они верят, что после ста лет лиса может превращаться в человека. — Сам-то медведь! Бери! Саша взял пустой пузырек и вымыл его под краном. — На всякий случай, Никса, на будущее. Если тебе понадобится отравить своего политического оппонента, я не тот человек, кому это можно поручить. Глаза Никсы из голубых стали совершенно стальными.