Часть 1

      Алексей Александрович сидел за массивным письменным столом своего петербургского кабинета, задумчиво вертя в пальцах бланк телеграммы. «Встрѣчайте утромъ Анна Дарья прибудутъ Николаевскiй вокзалъ Степанъ».             «Что бы это могло значить?» — недоумевал Каренин, силясь разгадать лаконичные строки шурина.       Супруга, пренебрегшая священным долгом и законами брака, бежала с любовником. Это известие в своё время едва не сокрушило Алексея Александровича — вернее, ту привычную, размеренную жизнь, которую он так тщательно выстраивал под сукном министерского мундира. Даже найдя в себе силы духовно простить Анну, он до сих пор не мог постичь умом её рокового порыва. Ему было невыносимо жаль Серёжу, обречённого расти без материнского тепла. Но ещё сильнее — странно, горько и вопреки всякой логике — ему было жаль саму несчастную женщину. Он слишком хорошо помнил её чистой, восторженной девушкой, юной княжной Облонской. Рассудок Каренина отказывался совместить тот светлый образ с другою Анной — безрассудной спутницей гвардейского офицера.             Алексею Александровичу было известно, что лето Анна провела в Воздвиженском, имении графа Вронского. Нахождение её там, в глуши, до известной степени успокаивало его: по крайней мере, имя женщины, официально носившей его фамилию, было скрыто от досужих петербургских сплетен. Но как она очутилась в Москве? Что заставило её покинуть убежище и явиться туда под огонь светского осуждения? И почему теперь Долли столь поспешно везёт её оттуда сюда, в Петербург, пока сам Степан остаётся в Москве? Несчастная! Неужели граф, насытившись этой связью и устав от тяжести жертв, которых требовало их ложное положение, попросту отвернулся от неё и Анне пришлось искать помощи у брата?       Каренин болезненно поморщился, мысленно предвидя этот страшный и позорный финал для женщины, которая всё ещё оставалась перед Богом его женой.       На следующее утро он отправился на вокзал с тяжёлым, гнетущим чувством. В карете он методично выстраивал план действий. Если Анна Аркадьевна станет требовать свидания с сыном, он будет вынужден отказать ради блага мальчика. В случае же, если она явилась за окончательным разводом — что ж, придётся уступить, дабы покончить с этой затянувшейся ложью. Но Серёжа при любых обстоятельствах должен остаться с отцом.       Утвердившись в этих решениях, Каренин почувствовал, как к нему возвращается привычная опора. Государственная твёрдость и холодное спокойствие вновь овладели им, когда колёса кареты загрохотали по брусчатке привокзальной площади.

***

      Утром унылый, серый петербургский вокзал встретил Анну Аркадьевну и Дарью Александровну холодным туманом. Они возвращались из Москвы после страшного, небывалого происшествия, которое едва не закончилось непоправимым несчастьем. Граф Вронский, оскорблённый в своём самолюбии, раздосадованный и испуганный этою вспышкою безумия, тотчас после драмы на станции простился с Анной, поспешив вверить её заботам московской родни.             На платформе, среди утренней суеты, криков носильщиков и грязного паровозного дыма, их ожидал Алексей Александрович. Он стоял, по всегдашнему своему обыкновению выпрямившись и скрестив руки в жёлтых перчатках. Тонкие губы его были плотно и строго сжаты. Больше всего на свете в эту минуту Алексей Александрович боялся увидеть рядом с женою Вронского. Он чувствовал, что не сможет сохранить внешнее, официально-равнодушное спокойствие при виде человека, бывшего виновником всех несчастий, обрушившихся на его семью, и втайне презирал себя за это малодушие. Но когда он увидал, что из вагона выходят только Дарья Александровна и слабо державшаяся за неё Анна, в душе его разлилось сложное, болезненное, но вместе с тем успокоительное облегчение.       Стараясь не привлекать внимания праздных зевак, Каренин быстро подошёл к ним и молча помог усадить женщин в ожидавшую карету.       Едва очутившись в полумраке закрытого экипажа, Анна, доселе сидевшая неподвижно, точно неживая, вдруг слабо вздрогнула. Она уставилась на мужа широко раскрытыми, блестящими и словно невидящими глазами, и на исхудавшем лице её выразилось мучительное удивление. Она будто просыпалась от тяжёлого, постыдного сна и не узнавала окружающей действительности.       Алексей Александрович смотрел на неё, втайне изумляясь той страшной перемене, которая произошла в его жене. На мгновение на щеках её вспыхнул неестественный, лихорадочный румянец, но этот внезапный порыв тут же угас, и взгляд Анны, скользнув мимо мужа, вновь потерял фокус. Измученная действием морфия, она сейчас плохо понимала, где находится. Блуждающий взор её ни на чём не останавливался, и в несчастной женщине не осталось и следа прежнего торжества или былой гордости.       Лишь одна неотвязная, мучительная идея-фикс ещё удерживала её на грани сознания и гнала сюда, в Петербург, — туманная, но непреодолимая потребность увидеть Серёжу. Глядя на это разрушение, Каренин почувствовал, как в сердце шевельнулась непрошеная, горькая жалость, рождавшая пугающее его сострадание.       И тут же его пронзил укол вины за то, что когда-то он сам отпустил её с Вронским, обрекая на столь страшную участь. Прикрываясь христианским всепрощением, он тогда просто отступил, предоставив ей право падать дальше             Короткий путь от вокзала до дома окончательно измучил Анну. От монотонного, глухого стука колёс и непрестанного покачивания кареты последние силы покинули её, и она впала в то тяжёлое полузабытье, которое одно лишь и приносит облегчение изнурённому телу. Дома, в её собственной, давно покинутой спальне, Анну тотчас уложили в постель. Долли, оставив её заботам няни Серёжи, хорошо помнившей прежнюю барыню, тихо вышла и прошла в кабинет Алексея Александровича.       Каренин стоял у окна, заложив руки за спину и размышляя о сложившемся положении. — Присаживайтесь, прошу вас. Я очень вам обязан, Дарья Александровна за ваше участие. Но прошу вас, скажите, что же случилось? Il l'a abandonnée? — горько произнес Алексей Александрович.       В этом вопросе сквозило не столько любопытство, сколько привычное его стремление подвести под хаос живой жизни ясную, законную формулу. Ему необходимо было определить статус вернувшейся жены.       Дарья Александровна почувствовала, как к горлу подступили слёзы. — Нет… Что вы, нет! — горячо вымолвила она, защищая если не честь, то хотя бы гордость несчастной женщины. — Но Анна… её поступок… Она сама более не могла, не имела сил выносить своё положение. Без семьи, без сына... Она ведь пыталась покончить с собою, — твёрдо произнесла Долли, прямо глядя в глаза Алексею Александровичу и надеясь вызвать в нём хотя бы каплю христианского сочувствия.       Каренин в ужасе побледнел, его тонкие губы задрожали. Мысль о самоубийстве жены потрясла его до основания. — Боже мой… Бедная Анна, — прошептал он, и в голосе его послышались непривычные, живые ноты. — Ещё и этот страшный грех…       Долли сделала шаг ближе к Алексею Александровичу и понизила голос до едва слышного шёпота: — Граф едва успел спасти её там, на станции… Вы понимаете? Она упала на рельсы, перед приближающимся поездом.       Алексей Александрович мелко, дрожащей рукой перекрестился. — Если по свету, по Петербургу поползут слухи, это погубит её окончательно. Анне нужна только семья, — продолжала Долли. — Если бы вы позволили ей увидеть сына, это вернуло бы ей смысл жизни. В ваших руках её судьба... — Vous avez raison, Daria Alexandrovna. Да, Сережа, конечно... Я сейчас приведу его, — тут же согласился Каренин, отказываясь от прежнего жёсткого решения и поступая вопреки всем своим намерениям.       Перед его мысленным взором на мгновение возник бесстрастный, суровый лик графини Лидии Ивановны. Но сейчас даже её строгий суд, прежде столь грозный для него, потерял всякую силу перед лицом открывшейся бездны.       Дверь детской тихо отворилась. Серёжа вздрогнул и поднял глаза от книг на отца. Алексей Александрович стоял на пороге. Лицо его было бесконечно печальным. — Серёжа, — тихо, без привычной строгой наставительности произнёс Каренин. — Пойдём со мной. Твоя мама ждёт тебя.       Глаза мальчика вспыхнули отчаянной радостью, смешанной с глубоким испугом. После той их тайной, украденной встречи в день его рождения и последовавшей за ней долгой болезни, ему твердили, что мамы больше нет. Но Серёжа всё понимал. Он чувствовал эту взрослую ложь и теперь боялся, что всё это — лишь жестокий сон.       Он подбежал к отцу и инстинктивно схватил его за холодную ладонь. Алексей Александрович не отстранился, как делал прежде из соображений правильного воспитания, а судорожно сжал маленькие пальцы сына, безмолвно разделяя с ним эту общую боль.       Они молча пошли по тёмному коридору. При одной мысли о том, что это свидание могло никогда не состояться — что Анны могло больше не быть на свете, — Алексей Александрович устрашился всем своим существом. В эту секунду он окончательно понял, что обязан защитить её.       «Бог второй раз спас ей жизнь, — стучало у него в висках. — Сначала после родов, теперь — на этой страшной станции… Я не могу, я не имею права покинуть её».       Дарья Александровна, которая уже вернулась из кабинета и ждала у дверей спальни, увидела их. Она всплеснула руками и беззвучно разрыдалась от глубокой благодарности к этому человеку. Каренин лишь строго кивнул ей, сам приоткрыл дверь в полумрак комнаты и мягко подтолкнул Серёжу вперёд. — Иди, мой мальчик, — прошептал он, оставаясь на пороге и глядя, как сын бросается в раскрытые объятия матери.       До самого вечера в доме царила гнетущая, мертвенная тишина. Анна, измученная и выплакавшая все слёзы после свидания с сыном, приняла успокоительное лекарство, спешно прописанное вызванным доктором. Успокоенная тем, что Серёжа наконец рядом, она погрузилась в глубокий, спасительный сон.       Всю ночь Алексей Александрович не спал. Он ходил по своему кабинету от стола к шкафам с делами, и в его привыкшем к порядку уме шла тяжёлая работа. Он искал такую формулу для сложившегося безобразия, которая, с одной стороны, удовлетворяла бы его христианскому чувству всепрощения, а с другой — полностью оградила бы его имя и государственное положение от грязных столичных сплетен.             Решение пришло к утру, когда в кабинет вошёл Степан Аркадьевич — как всегда сияющий, свежий и пахнущий дорогим одеколоном. Он только что прибыл ночным поездом из Москвы. Маленькую дочь Анны вместе с няней уже приняли и разместили в дальних комнатах дома, и теперь Облонский явился к хозяину, неся на лице привычное выражение виноватой, но добродушной готовности уладить любое недоразумение.       Для Облонского этот визит был окрашен чувством глубочайшей благодарности. Незадолго до описываемых событий Алексей Александрович, употребив всё своё влияние в министерстве, окончательно выхлопотал для шурина место члена комиссии от соединённого агентства с окладом в десять тысяч, о котором Стива так долго и страстно мечтал. Выслушав восторженные излияния Степана Аркадьевича, Каренин слегка поднял руку, останавливая поток красноречия, и сел за стол, скрестив тонкие пальцы. Взгляд его сделался серьёзным и государственно-сухим. — Степан Аркадьевич, — произнёс он своим тонким, ровным голосом, — я сделал то, что считал своим долгом по отношению к семье. Но теперь я вынужден обратиться к тебе с конфиденциальной просьбой, касающейся нашей общей боли             Стива мгновенно посерьёзнел, постаравшись придать добродушной, румяной физиономии выражение приличной случаю грусти. — Да, да, Алексей Александрович… Это ужасно, это такое несчастье, — забормотал он, готовый соглашаться на любые условия, лишь бы не лишиться благоволения своего могущественного покровителя. — Степан Аркадьевич, ты же понимаешь, что эту зиму Анне, после всего… после её тяжёлого душевного недуга, лучше провести в полном уединении. Петербургский климат и, главное, петербургский свет губительны для её нынешнего состояния. Я был бы искренне благодарен, если бы она вместе с детьми — я говорю и о Серёже, и о маленькой девочке — провела этот год у вас, в Ергушове. Только не считайте, что это ссылка или покаяние. Да, в свете именно так и отнесутся к этому, но я прощаю Анну и желаю ей только спасения, — прибавил Каренин, испытывая непривычную робость. — О чём речь, Алексей Александрович, дорогой! — горячо, с привычным своим добродушным оживлением воскликнул Стива, подаваясь вперёд. — Помилуй, Долли будет просто счастлива! Там прекрасный воздух, старый сад… Но для зимы господский дом решительно непригоден. Крыша, да и полы... Разве что флигель, но и там...       Облонский красноречиво вздохнул. — Летом просто чудесно, но зимы у нас суровы...       Каренин понял, что князь совершенно запутался в своих финансовых делах, и поспешил прийти ему на помощь. — Буду признателен, если вы пришлёте мне старосту. Я выпишу необходимые суммы и позабочусь, чтобы дети ни в чём не испытывали нужды. Да, зима сурова. Но Бог милостив. — Каренин с видом глубочайшего смирения перекрестился, и Степан Аркадьевич тотчас последовал его примеру.       Алексей Александрович молча и одобрительно кивнул собственным мыслям. Формула была найдена. Для света Анна уезжала в глухую провинцию поправлять надорванное тяжёлою болезнью здоровье, дети оставались при ней, а сам Каренин представал в глазах общества великодушным, заботливым мужем, оберегающим больную жену.       Прошло две недели. Благодаря заботам Долли и полному покою, Анна начала постепенно оправляться от пережитого ужаса. Доктор сумел снизить дозу морфия и обещал, что вскоре госпожа Каренина сможет обходиться одною лишь микстурой брома.       Войдя в детскую комнату, Алексей Александрович застал картину тихого семейного счастья. Анна сидела в низком кресле и читала сыну. Серёжа, вытянувшись, лежал на диване, положив голову к ней на колени, и она нежно гладила его мягкие волосы. В этой позе, в том, как Анна склонялась над мальчиком, было столько живой, торжествующей любви, что Каренин почувствовал себя здесь лишним.       Он любил Серёжу, но не умел дать ему той душевной теплоты, которой окружила его мать. Детство, проведённое в чужой семье, сделало Алексея Александровича строгим и исключительно рассудочным человеком. Он совсем не помнил родительницы и никогда в жизни не знал радости беспричинной, тихой материнской ласки. И теперь, видя Анну с сыном, он испытывал неловкость и растерянность, остро ощущая собственную обделенность — горькое неумение любить так, чтобы делать счастливым другого человека.       Заметив мужа, Анна тотчас замолчала, и её рука замерла на голове сына. Радостное выражение её лица мгновенно сменилось настороженным, испуганным ожиданием. — Анна, вы могли бы уделить мне несколько минут? — произнёс он.— Да, Алексей Александрович, — тихо ответила она.             Она встала, бережно опустив голову Серёжи на подушку, и вышла вслед за мужем. Они молча прошли в малую гостиную и сели на диван друг против друга. Очутившись с ним наедине в тишине комнаты, Анна с удивлением и внутренним содроганием почувствовала на себе его строгий, холодный взгляд. — Вот что я должен сказать вам, — начал он, потрещав пальцами. — Вы не должны думать, что всё прошедшее нами забыто и вычеркнуто. Я простил вас в ту минуту, когда вы были близки к смерти, и прощаю теперь. Как я уже и говорил прежде, я ничего от вас не требую. — Что же изменилось теперь? — горячо, с присущей ей порывистостью воскликнула Анна, и этот живой, страстный звук её голоса заставил Каренина поморщиться, как от фальшивой ноты.       Алексей Александрович смотрел на неё сверху вниз, и в глубине его души росло тяжёлое, мучительное чувство физического отвращения. Каренин не мог отделаться от одной неотвязной, грязной мысли: перед ним стояла падшая женщина. Ему казалось, будто сама её кожа, пышные тёмные волосы и эти слишком блестящие глаза до сих пор хранят на себе следы чужих, кощунственных прикосновений. — Я лишь прошу вас, ради вашего сына, выполнить мою просьбу, — произнес он, чувствуя, что злость и раздражение снова овладевают им.       Анна, отгадав его чувства, опустила голову. И тот лихорадочный, вызывающий блеск в её глазах, который так не давал покоя Алексею Александровичу, полностью погас.       — Графиня Лидия Ивановна, по своей неизмеримой доброте, согласна руководствовать вами, — холодно продолжил Каренин. — Она поможет вам со временем вернуться в общество. Да, это всё ещё возможно. Но для вашего же блага ваше покаяние должно соответствовать проступку. Как только здоровье ваше окончательно окрепнет, вы вместе с детьми уедете в деревню, в Ергушово. От этого шага теперь совершенно зависит ваша будущность.       Он посмотрел на неё с тяжёлой, поучающей усмешкой, в которой сквозило сознание своего полного морального превосходства, и повернулся, намереваясь уйти. — С сыном? — вдруг прошептала Анна, и этот шёпот заставил его на секунду замедлить шаг.       Она шагнула к нему, её лицо просияло тем безумным, чистым счастьем, какого он никогда не умел понимать. — Вы отпускаете меня вместе с Серёжей?.. Алексей Александрович, за одно это решение я прощаю вам всё.       Очутившись в тишине своего просторного кабинета, Алексей Александрович сел в глубокое сафьяновое кресло, но не принялся, как обычно, за чтение министерских бумаг. Мысли его неотступно возвращались к последним словам жены. Это короткое, брошенное ею слово — «прощаю» — оскорбляло его более всего. Оно сидело в его рассудке, как заноза, нарушая всю стройность внутренней правоты.       «За что же она прощает меня? — с горьким, недоумевающим раздражением думал Алексей Александрович, уставившись взглядом в зелёное сукно стола. — Разве это я согрешил против неё? Разве я хоть раз за все годы нашего брака нарушил свой долг, пренебрёг её удобством или поставил её в неловкое положение перед светом? Я дал ей всё! Она имела имя, богатство, уважение в обществе, право быть матерью… И всё-таки она была несчастна. Она сознательно растоптала, променяла этот священный семейный строй на незаконную, пагубную страсть. Неужели только это… только это грязное, плотское безумие и было ей нужно?»       Ему было невыносимо, почти физически больно признать, что в Анне жила какая-то иная, непостижимая для него потребность в любви, которую он не мог и не хотел удовлетворить. Чтобы заглушить эту пугающую мысль, он поспешил возвыситься над женой в собственном мнении, сочтя её душу окончательно ослеплённой грехом.             Обустройство флигеля в Ергушове потребовало нескольких недель. Там спешно перекрывали кровлю, перестилали полы и вставляли новые стёкла, а печи топились круглые сутки, выгоняя вековую сырость. Пока в деревне шёл лихорадочный ремонт, в петербургском доме Каренина жизнь текла мерно и уединённо.       Анна снова привыкала к этому затишью. Но в этот раз, в отличие от прошлого, когда она едва оправилась после родов и горячки, не оставалось ни малейшей надежды на перемену её участи. Граф Вронский ничем не напоминал о себе и официально отказался от прав на дочь. Было решено, что Ани так и останется Карениной, а богатое приданое, обеспеченное ей отцом, должно было в будущем устроить её судьбу.       Анна чувствовала себя так, словно покаяние её уже началось. Находясь в шумном Петербурге, она была совершенно изолирована от света. Её не беспокоили визитами, и только Долли регулярно навещала этот дом, оставаясь единственной связью с внешним миром. — Обо мне уже не говорят? — спросила Анна, бережно ставя фарфоровую чашку на столик.       Дарья Александровна — похорошевшая, в новом платье и с модной причёской — ласково улыбнулась ей. — Всех сейчас занимает несчастье княгини Бетси, — понизив голос, промолвила Дарья Александровна. — Говорят, скандал так и не удалось замять... И хотя её муж долгое время был слеп и глух ко всему, теперь она вынуждена уехать за границу. — Какой скандал? Я совсем ничего не знаю.       Дарья Александровна удивлённо посмотрела на подругу. — Это пришествие с княгиней Тверской заставило большой свет окончательно позабыть о Вронском. Твоё же имя находится под надёжной защитой мужа, и ты можешь быть совершенно спокойна.       Анна слабо, отрешённо усмехнулась. — Мне решительно ничего не известно. Но я и не хочу знать. Эти люди когда-то отвергли меня. — Я так рада, что этот кошмар позади, — искренне произнесла Дарья Александровна. — Анна, скажи мне, ты не чувствуешь себя несчастной? — Долли, я вообще ничего не чувствую. Прежде мне казалось, будто весь мир лежит у моих ног. А теперь мне страшно даже смотреть вниз — там пропасть, — прошептала Анна. — И я рада находиться здесь, с сыном и девочкой. Мне больше никто не нужен. — Но ты так отчаянно любила... И была счастлива. Я помню твой взгляд. Он не лгал. — Я лишь хотела сделать его счастливым. Ты не понимаешь, что я тогда испытывала. Мне было тошно от самой себя. И вот та, другая Анна, осталась там — на рельсах. А здесь — прежняя, но у неё внутри выжженная пустота. Там ничего нет. — Всё устроится. У нас в имении ты постепенно всё позабудешь. Верь мне, Анна, это покаяние не навсегда, — поспешила утешить её Долли.       Но Дарья Александровна не понимала и не могла знать, что на самом деле происходило в душе Карениной. Погнавшись за призраком ложного блаженства, Анна едва не потеряла самое дорогое — собственную жизнь и свою душу. Она слишком хорошо помнила ту их первую ночь с Вронским в Петербурге, когда вместо ликования её сердце сжалось от ужаса, а с губ сорвался тот самый горький, безрадостный вопрос: «Какое же это счастье?»       Каждую ночь, которую они проводили вместе, Анну мучила совесть. Ей были приятны ласки Вронского и его пылкие признания, но в то же время мысль о том, что за это преступное блаженство слезами расплачивается её Серёжа, делала её глубоко несчастной. Она понимала, что сама разрушила прежнюю семью, а новой так и не обрела. Вронский всё чаще пропадал где-то в свете, его любовь угасала, и Анна заставляла себя подчиняться ему, со страхом ожидая неминуемой измены. И теперь, оставшись в уединении, под защитой мужа, она была глубоко благодарна за то, что более никто не требовал от неё этого преступления против собственной совести. — Мне всё равно, — тускло отозвалась она. — Алексей Александрович может делать всё, что ему угодно. Я не стану ему возражать. Видно, такова моя участь.