Часть 3

      Утром вокруг флигеля повис сырой туман. Анна долго не хотела вставать, кутаясь в теплое одеяло. В доме вовсю, с какою-то лихорадочною и непривычною поспешностью сновали люди. До Анны доносились шаги прислуги, стук переносимых сундуков и громкие голоса детей. Прежний, сонный деревенский покой был разом и навсегда нарушен. И Анна знала, что это случилось вчера. Она вспомнила все мельчайшие подробности стыдной, позорной ночи.       Щеки покрылись румянцем, её тело казалось ей чужим. И она поняла, что никогда уже не сможет ничего изменить и забыть. Она едва не заплакала, но тут же поняла, что эти злые, распутные мысли доставляют ей удовольствие, какого раньше не было между мужем и женою. Тело снова загорелось огнем, а внутри зародилось что-то чужое, совершенно непонятное и стало грызть её, словно змей-искуситель на древе познания добра и зла. «Зачем же я так согрешила? — с нарастающим, леденящим ужасом думала она, неподвижно глядя в потолок. — Боже мой, да что же это такое со мною делается? Я совершенно, окончательно пропала для прежней праведной жизни и более не гожусь, не имею права быть достойной женой и матерью для своих чистых детей... Наверное, эта моя внезапная, постыдная сладострастность — есть страшная расплата за то, что я посмела быть с другим мужчиной. Я осквернила себя тогда, и теперь я так низко, так непоправимо пала в своей женской природе, что каждый мужчина, взглянув на меня, сразу видит и понимает это».       Но Анна в этом своём жестоком самоосуждении глубоко ошибалась. То особенное, пугающее состояние, которое теперь с такою неудержимою силой происходило во всём её существе, вовсе не было тёмной памятью о Вронском или продолжением былой греховной связи. Хотя в первое время после их поспешного, мучительного расставания она ещё часто видела графа в своих тяжёлых снах и то и дело просыпалась в утреннем ужасе, явственно чувствуя на себе его страстные поцелуи и сильные, непреклонные объятия, отчего сердце её надолго принималось биться быстро и жалко, словно у пойманной, бьющейся в силках пташки. Тогда, в те далёкие зимние месяцы, она часами плакала в подушку, с горьким отчаянием зная, что больше никогда не вернёт свою прежнюю, погубившую её любовь.       Но теперь всё это наваждение исчезло совершенно и навсегда, рассеявшись без следа, точно грязные клочья утреннего тумана под первыми лучами солнца. Было ли то прежнее её чувство к Вронскому настоящею, чистою любовью — она и сама теперь, с высоты своего нынешнего трезвого ума, не знала и не могла сказать с уверенностью. Как не могла она дать никакого ясного, привычного названия и тому новому, грозному явлению, которое сотворил этою ночью её законный муж.       Почувствовав в себе внезапный прилив той прежней, гордой решимости, которая всегда составляла сущность её натуры, Анна твёрдо решила для себя непременно и открыто поговорить обо всём этом с Алексеем Александровичем, когда представится возможность. Не желая более оставаться наедине со своими путаными мыслями, она резким движением шнурка позвала горничную и, стараясь сохранять полное внешнее спокойствие, стала одеваться к выходу в столовую.       Когда она с бьющимся сердцем вошла в столовую и села за стол, Каренин, приподнявшись, поцеловал ей руку. Анна на секунду замерла. Этот поцелуй был самым обыкновенным, формальным светским приветствием, но теперь, после вчерашних ночных лобзаний, она не смогла остаться равнодушной, и по её бледным щекам разлился густой, мучительный румянец, а в глазах вспыхнул давно забытый блеск. — Доброе утро, Анна. Нам пора ехать. Конечно, если ты не возражаешь. Я не хотел бы тебя принуждать...       Анна почувствовала, как тяжёлый ком, сжимавший её грудь всё утро, медленно рассасывается, уступая место искренней, глубокой благодарности к этому человеку, которого она столь долго и несправедливо не умела понимать. С тою особенной, женской проницательностью она почувствовала, как он тонко и бережно подчеркнул, что всё сказанное им сейчас касается исключительно её внешнего возвращения в общество, но ни в коей мере не отменяет заявляемых им отныне прав супруга. Она понимала, что теперь могла свободно выбирать, нужен ли ей этот фальшивый, холодный и насквозь лицемерный свет, и этот выбор более не делал её в его глазах нежеланной или нелюбимой. — Я чувствую себя уже совсем здоровой, Алексей Александрович, — ответила она, и на её лице впервые за много месяцев появилась та самая прежняя, милая светская улыбка, которая так красила её. — И если я по своей деревенской привычке пропущу в этой глуши ещё хотя бы одну петербургскую зиму, то, признаться, мой столичный гардероб придётся перешивать полностью.       Алексей Александрович с глубоким, доселе неведомым ему чувством благодарности посмотрел на неё. Он, признаться, со страхом ожидал с её стороны привычной, мучительной светской сцены, истерического припадка или безумного требования немедленного развода, но Анна выглядела перед ним совершенно здоровой, оживлённой и даже искренне довольной предстоящим им обоим возвращением в столицу.       «Значит, я всё сделал правильно, я поступил как истинный христианин и мужчина», — со всею свойственной ему рассудочной гордостью подумал он. И большие, тёмные глаза Анны, внезапно залучившиеся тем самым чистым, давно забытым счастьем жизни, безмолвно отвечали ему в этот миг: «Да, ты один сумел меня по-настоящему понять, и теперь я снова, всею душой и всем телом своим, принадлежу только одному тебе». — Я как нарочно нанял для твоего петербургского обихода новую горничную, — вдруг с лёгкой, насмешливой улыбкой проговорил Каренин, мгновенно и с видимым облегчением возвращаясь к своей привычной, защитной светской манере. — Она лишь недавно вернулась из Парижа и, я полагаю, со всею подробностью расскажет тебе обо всех последних новинках столичной моды. Твой выездной наряд, Анна, будет столь же безупречен, как и всегда.       Анна остро, всею своею утончённою, чуткою натурой в одно мгновение почувствовала, как за этою знакомою насмешливостью мужа, точь-в-точь как и в былые годы, скрывается его глубокое смущение и та самая огромная, утаённая нежность к ней, которую он всегда так панически боялся выставить напоказ. Под этою благородной, заботливой вежливостью теперь пряталось совершенно понятное и близкое ей самой желание раз и навсегда стереть из её существования любое, даже самое малое напоминание о её прошлом грехе. Каренин, как истинный представитель высшего петербургского общества, свято и незыблемо соблюдал внешние приличия и менее всего на свете хотел, чтобы в его заново восстановленном семейном доме находился живой, помнящий свидетель её позорного падения.             И хотя Анне до боли было по-человечески жаль расставаться с Аннушкой, её измученной душе было несказанно приятно и радостно навсегда оставить своё постыдное прошлое здесь, в глуши, и начать в Петербурге всё с совершенно чистого, нетронутого листа.       «Если и он всем сердцем хочет того же, то это большое, это немыслимое прежде счастье, — думала она, провожая его взглядом. — Это значит, что он действительно не презирает меня более и совершенно, по-христиански простил. Но только простил не так, как прощал раньше, а как-то иначе, сильнее. Он принял теперь не только мою раскаявшуюся душу, но и мое грешное, слабое тело. Впрочем, после того, что между нами произошло этою ночью, мы оба… мы оба теперь грешники перед Богом».       Выходя из столовой, Алексей Александрович, точно угадав её тайные мысли, подошёл к ней и крепко, с какою-то новою, утаённою силою пожал её руку так, как он делал это очень редко, лишь в те исключительные минуты, когда хотел без лишних слов показать ей свою высшую мужскую признательность. Анна, сама того не ожидая, улыбнулась ему в ответ, и тут же сама в глубине души удивилась этой своей неожиданной улыбке. Но муж уже вышел, поспешно направляясь в свой кабинет готовиться к окончательному отъезду, и начавшиеся дорожные хлопоты разом закружили её, не оставляя времени для дальнейших мучительных размышлений.       Дневной путь в закрытом экипаже по ноябрьской грязи от Ергушева до Москвы измучил Анну. Сережа с трудом уснул, положив голову ей на колени. А вот маленькая Ани долго не могла успокоиться. Тогда Алексей Александрович принялся играть с ней, покачивая на коленях. К удивлению Анны и няни, девочка быстро привыкла к Алексею Александровичу, хотя вначале смотрела настороженно и даже чуть не разрыдалась, когда он достал из футляра очки и водрузил их себе на нос. Но настоящее испытание ждало Анну Аркадьевну на Николаевском вокзале.       Когда карета остановилась у величественного здания станции, окутанного серым сырым туманом и грязным паровозным дымом, Анну охватило неодолимое, удушающее волнение. Каждый шаг по гулкому перрону отзывался в её сердце болезненным ударом.       Она шла среди криков носильщиков и грохота багажных тележек, и перед её глазами стояла первая встреча с Вронским несколько лет назад на этом же вокзале. Вспоминались его блестящие глаза и гвардейская фуражка, его учтивый голос и то роковое предзнаменование — раздавленный насмерть обходчик, кровь на рельсах. И вслед за этим память безжалостно вернула её к недавнему, безумному стремлению во что бы то ни стало добраться до станции Обираловка, чтобы отомстить Вронскому своей смертью.       Анна споткнулась на ровном месте и побледнела так сильно, что губы её посинели. Она инстинктивно огляделась по сторонам, словно ища глазами платформу, уходящую к Нижнему Новгороду.       Алексей Александрович, шедший рядом, моментально заметил эту перемену. Он проследил за её блуждающим, испуганным взглядом и слишком хорошо понял, о чём она сейчас думает. Он снова пожал ее руку и качнул головой, молча призывая откинуть мрачные мысли. — Вы правы, мне вспомнилась та ужасная станция... — тихо произнесла Анна, не вынося недомолвок и решая облечь в слова то, что мучило её ее. — И как я там оказалась?.. Верно, я совершенно не понимала, что делала. Я не хотела... Нет.       Одна мысль о едва не свершившимся непоправимом несчастье вызывала у Алексея Александровича полную растерянность. Но совершив усилие и совладав с собой, Каренин предложил Анне свою руку. Она с радостью приняла эту помощь, хотя внутри ещё по привычке вспыхнуло упрямое нежелание покоряться воле мужа. Ей хотелось сделать что-то, что она считала правильным. Но она совершенно не знала, что бы это могло быть, и просто шла за Карениным, и к ее удивлению, они неожиданно быстро оказались у поезда следующего прямо в Петербург.       Когда тяжёлая дверь их отдельного, просторного купе первого класса с глухим, окончательным стуком заперлась, разом отрезая их от удушливого вокзального шума, Алексей Александрович, оставив Анну, тотчас пошёл в соседнее купе, дабы со всею свойственной ему аккуратностью устроить там детей вместе со старой няней. Анна же, оставшись одна, уселась возле самого стекла на мягкую бархатную скамью и, неподвижно глядя в окно, против своей воли вспомнила их прошлую поездку — ту самую, когда Долли увозила её, полубольную, в свое имение.       Тогда на вокзале их провожал Стива. Анна боялась волновать детей и ещё больше стеснялась обнаружить перед братом свой дикий, удушающий страх. Но Степан Аркадьевич, с его вечным лучезарным легкомыслием, даже не вспомнил про едва не случившуюся в Обираловке катастрофу. Для него это было лишь досадное светское недоразумение. Он был даже отчасти рад, что всё закончилось именно так, и Анна не осталась с Вронским, а возвратилась к законному мужу. О том, что было бы с Анной, откажись Каренин принимать её обратно, Степан Аркадьевич даже не думал. И уж тем более он не хотел представлять последствия гибели Анны — осиротевших детей и разбитые судьбы двух мужчин: Вронского и Каренина.       Заявив, что до отправления поезда ещё уйма времени, Стива преспокойно оставил жену и сестру на платформе, а сам отправился проводить время в вокзальном буфете за распитием шампанского и закусками. Анна же, оказавшись на платформе среди стука колес, почувствовала невыносимый ужас. Ей стало до того плохо, что Долли пришлось налить ей микстуру с бромом — и только это помогло ей тогда успокоиться и прогнать страшные воспоминания.       Алексей Александрович вернулся в купе и заботливо поправил шторку на окне. И от этой обыденности и упорядоченной ясности, на душе Анны стало светло и спокойно.       Она то и дело ловила на себе внимательный взгляд мужа, но делала вид, что ничего не замечает. Ей было страшно признаться самой себе, что его ночные ласки разбудили в ней ранее неведомую, опасную тревогу. Она не могла без стыда вспоминать о его дерзких прикосновениях. По её прежним строгим понятиям, это казалось постыдным и недопустимым, но вопреки рассудку она тайно мечтала о повторении.       «Да, это мой позор, я распутная женщина, — думала она, отворачиваясь к окну. — Я сама послужила причиной этого падения. Но почему же это принесло такую сладость? И если мой нравственный, глубоко религиозный муж делал это, значит, в том нет греха, а есть лишь законное установление между супругами».       Она с робким, замирающим сердцем бережно искала на его лице хотя бы тень, хотя бы малейший след скрытого обвинения, насмешки или брезгливого презрения к её податливости, но находила в его тусклых глазах лишь прежнее, ровное и умиротворяющее спокойствие любящего человека.             Пока дорожный проводник в синем форменном кафтане с глухим стуком раскладывал верхнюю полку и со всею поспешностью стелил свежее бельё, Анна, воспользовавшись этою минутой, ушла в соседнее купе, чтобы поцеловать и благословить Ани и Серёжу перед сном. Когда она вернулась, в их отдельном купе уже всё было готово к ночлегу.       Глухой, нарастающий шум поезда и железный перестук колёс в ночной мгле сперва снова болезненно взволновали Анну; ей даже со страхом подумалось в первый миг, что она ни за что на свете не сможет уснуть этою ночью без успокоительной микстуры с бромом.       — Я, пожалуй, попрошу сейчас няню зайти ко мне, чтобы помочь мне переодеться к ночи, — проговорила она, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более ровно и непринуждённо. — Вы не могли бы на эти несколько минут побыть с детьми?       — В этом нет надобности, я сам могу раздеть свою жену, — произнес Каренин по-французски; и от этого фраза приобрела новый, но теперь вполне понятный Анне смысл.       Она послушно замерла, и её сердце взволнованно забилось, когда Алексей Александрович подошёл к ее спине и принялся расстёгивать упрямые крючки на тяжёлом дорожном платье.       Она с трудом заставила себя не вздрогнуть, когда его прохладные пальцы принялись бережно расшнуровывать её корсет. Не первый раз это делал мужчина. Против воли память вернула её в полумрак тайных петербургских комнат, и она вспомнила лихорадочное, эгоистичное нетерпение Вронского во время их ворованных встреч. Но Каренин не торопился. Он и это делал с привычной своей основательностью и бережной точностью, словно освобождая её от тяжести прошлого.       Когда шнуровка ослабла, Анна почувствовала его мягкий, едва весомый поцелуй в основание шеи и шумно, глубоко вздохнула. В этом жесте мужа не было грубого напора — лишь утаённая, законная нежность. — Анна, тебя не слишком утомляет дорога? — негромко спросил он, заглядывая ей в лицо. — Нет… Всё хорошо, Алексей Александрович, — едва слышно, одним дыханием вымолвила она, чувствуя, как мир и покой возвращаются в её измученную грудь, и в самом деле разом забыв и о спасительном броме, и о пугающих её прежде звуках мчащегося в ночи поезда.       Каренин бережно протянул ей чистую ночную сорочку. Анна надела её, но муж ещё долго не отводил от неё потемневшего взгляда: сквозь тонкую ткань отчётливо и маняще проступали изящные очертания её груди. Алексей Александрович взял маленькую руку Анны и медленно поцеловал её пальцы. По его блестящим глазам она безошибочно поняла, чего он сейчас так страстно желал и не мог позволить. С удивлением, она отметила, что и сама хотела бы оказаться вдвоем с мужем в их супружеской спальне. Прежний страх перед возвращением в Петербург исчез, оставив ожидание чего-то нового, неизведанного. И Анна хотела узнать, что же это будет, с каждой минутой убеждаясь, что муж не желает причинить ей вреда.       Она посмотрела на его лицо и большие уши. Черты показались родными и ей захотелось поцеловать его, но из-за тонкой стены купе раздался внезапный плач проснувшейся дочери. Этот детский голос мгновенно вернул их к действительности. Каренин бережно отпустил её руку и выпрямился, возвращая себе привычное самообладание. — Я ещё почитаю на ночь. Bonne nuit, — тихо проговорил он, поправляя дорожный фонарь. — Пора спать, Алексей Александрович, — так же тихо отозвалась Анна.       Она улеглась на мягкий диван вагона и, отвернувшись к стене, сразу уснула глубоким, спасительным сном, убаюканная мерным стуком колёс.