Часть 16. Балетная студия.

      Фрея закрыла дверь за собой не сразу.       Несколько секунд её рука оставалась на металлической ручке, хотя никакой пользы от этого уже не было. Холодный металл под пальцами казался последней нормальной вещью в мире: простой, бытовой, понятный. За дверью оставался узкий коридор с крючками для детских курток, забытая розовая резинка на полу, стойка с расписанием занятий и вся та обыкновенная жизнь, в которой люди опаздывали на уроки, теряли сменную обувь, покупали детям воду в автомате и раздражались из-за парковки. Здесь, за порогом, эта обыкновенность обрывалась так резко, будто кто-то ножом провёл черту по полу. Внутри был зал, белый свет, зеркала, станок, Белла у стены и Джеймс возле камеры.       Сначала Фрея увидела не его, а красную точку записи.       Она горела ровно, не мигая, маленькая и бесстыдная. Камера стояла на штативе почти напротив зеркальной стены, чуть сбоку, так, чтобы в кадр попадали дверь, середина зала и Белла, сидящая на полу. Джеймс не просто заманил их сюда. Он приготовил место. Поставил свет, выбрал угол, оставил достаточно пустого пространства, чтобы любое движение выглядело осмысленным, почти поставленным. Фрея вдруг с неприятной ясностью поняла: он не хотел только крови. Кровь можно было пролить где угодно. Ему нужна была сцена, где чужой страх останется с правильного ракурса.       Белла сидела у зеркала, и в этом было что-то особенно жестокое. Не лежала без сознания, не была связана, не была спрятана в углу. Её посадили так, чтобы она могла всё видеть. Дверь. Камеру. Джеймса. Фрею, которая пришла слишком поздно и всё равно пришла. Волосы Беллы выбились из хвоста и прилипли к щеке, губы побледнели, одна рука была прижата к боку, другая лежала на полу, пальцы мелко двигались по дереву, будто искали опору в гладкой поверхности. Когда Фрея вошла, Белла подняла голову, и на её лице не появилось облегчения. Это ударило сильнее, чем если бы она закричала. В её взгляде было только: "нет", "зачем ты пришла", "он хотел именно этого".       Фрея отпустила ручку.       Щелчок замка получился тихим, почти стыдным. В зале от него ничего не изменилось, но внутри у Фреи будто что-то встало на место. Дверь больше не была выходом. Она стала частью ловушки, которую она сама закрыла. Джеймс смотрел на это без спешки. Он вообще не выглядел так, как должен был выглядеть монстр в момент победы. Не торжествовал, не скалился, не бросался к ней. Стоял рядом с камерой спокойно, почти вежливо, и от этого было хуже. Злость можно встретить злостью. Силу можно хотя бы попытаться измерить. А это спокойствие было другим: он уже всё знал, всё рассчитал и теперь просто ждал, когда они сами начнут делать нужные ему движения. — Я думал, ты задержишься у входа, — сказал он. Голос был ровный, без явной угрозы, почти разговорный, как будто он отмечал маленькую деталь, интересную только ему. — Люди любят такие секунды. Дверь ещё открыта, коридор за спиной, можно сказать себе, что ты пока не вошла по-настоящему. Но ты закрыла почти сразу. Значит, фотография была убедительной.       Белла резко посмотрела на Фрею.       Фрея не ответила. Она сделала шаг в сторону, не к Белле и не к Джеймсу, а чуть ближе к центру зала, чтобы видеть всё сразу. Это движение далось тяжелее, чем должно было. Ноги слушались, но внутри всё тянулось к Белле, как к огню: подойти, присесть, проверить, жива ли, тронуть за плечо, сказать хоть что-нибудь нормальное. Она заставила себя не делать этого. Джеймс ждал именно такого порыва. Он уже видел, как она вышла из номера одна из-за Мэй, видел её на поляне рядом с Карлайлом, видел, как Белла смотрит на неё сейчас. Ему не нужны были признания. Ему хватало направлений.       Зал был слишком чистым для того, что в нём происходило. Деревянный пол блестел под лампами, на зеркалах были тонкие разводы от тряпки, вдоль стены тянулся станок, гладкий и холодный на вид. В углу стоял музыкальный центр, рядом стопка серых ковриков, несколько пластиковых стульев и корзина с забытыми резинками, бутылками, какой-то детской кофтой. Фрея поймала себя на том, что смотрит на эту кофту слишком долго. Маленькая, розовая, с блёстками на рукаве. Её сюда не должно было занести. Или, наоборот, именно она делала место реальным: днём здесь были дети, родители, учительница с усталым голосом, счёт до восьми, хлопки в ладони, просьба держать спину. Ночью это же место стало комнатой, где боль будет выглядеть как репетиция. — Белла, — сказала Фрея, не отрывая взгляда от Джеймса. — Смотри на меня. Не на камеру.       Белла вздрогнула, будто голос Фреи коснулся её физически. Она попыталась подтянуть ногу ближе к себе, но тут же поморщилась и замерла. Ей уже было больно. Не так, как будет потом, но достаточно, чтобы каждое движение стало осторожным. Фрея увидела это и запомнила: правая нога? левый бок? рука? Она не знала, зачем считает. Против Джеймса это не поможет. Но мозг цеплялся за конкретику, потому что конкретика всегда была лучше паники. Дома она тоже считала: сколько шагов от кухни до комнаты Мэй, как сильно скрипит пол у двери, где стоит кружка, которую лучше убрать до того, как её заметят. Счёт не спасал. Но давал ощущение, что она всё ещё человек, а не только страх. — Фрея, зачем ты пришла? — Белла говорила хрипло, тихо, и в её голосе уже была вина, хотя Джеймс ещё почти ничего не сделал при Фрее. — Он хотел этого. Он хотел, чтобы ты…       Она оборвала себя сама.       Вот это было первым настоящим ударом, хотя никто не двинулся. Белла уже научилась останавливаться не потому, что так решила, а потому, что не знает, куда прилетит наказание. Фрея видела этот момент слишком отчётливо: слово застряло у Беллы во рту, глаза метнулись к Джеймсу, плечи напряглись. Всё. Урок усвоен. Быстро. Слишком быстро. Джеймс успел начать работу до того, как Фрея вошла. — Он хотел не меня, — сказала Фрея, стараясь, чтобы голос не стал резче. Резкость сейчас могла стоить Белле слишком дорого. — Он хотел, чтобы кто-то чувствовал себя виноватым. Ты можешь не помогать ему с этим.       Белла посмотрела на неё так, будто очень хотела поверить и совсем не могла. Джеймс улыбнулся. Не широко, не театрально. Почти с одобрением, как человек, который видел, как собеседник выбрал не самый глупый ход. — Сильное начало, — сказал он. — Не утешение, а инструкция. Ты часто так говоришь? Не “всё будет хорошо”, а “делай вот это, не делай вот то”. С детьми это работает лучше, правда? Когда страшно, им не нужна правда целиком. Им нужен голос, который скажет: сядь на диван, смотри мультик, не выходи в коридор, я сейчас вернусь.       Фрея почувствовала, как воздух в зале стал тяжелее.       Он не сказал имя Мэй. Не сразу. Это было хуже. Имя само поднялось между ними, как вода под полом. Белла тоже почувствовала это; её взгляд медленно переместился с Джеймса на Фрею, и в нём появилась догадка. Не полная. Но достаточно, чтобы Фрее захотелось закрыть лицо ладонью, как будто это могло спрятать не кровь и страх, а всю жизнь за ними. — Не произноси, — сказала Фрея.       Она не назвала имя. И сразу поняла, что это тоже выдало слишком много.       Джеймс чуть склонил голову. Он слушал не слова, а паузу после них, то, как Фрея не посмотрела на Беллу, то, как пальцы её левой руки сжались возле бедра. Он не читал мысли, но ему и не нужно было. Некоторые люди всю жизнь учатся скрывать боль, но именно поэтому у них появляются слишком точные привычки: не моргать в нужный момент, не поворачивать голову, не делать шаг назад. Для охотника это были следы. — Мэй, — произнёс он спокойно. — Ничего страшного, Фрея. Имя само по себе не ранит. Ранит то, что к нему привязано. Дракон, например. Очень серьёзная игрушка. Я почти удивился. Обычно дети прижимают такие вещи хаотично, а она держала его так, будто он тоже должен был пережить ночь правильно.       Белла побледнела.       Фрея не сразу поняла, что сделала шаг вперёд. Маленький, почти незаметный. Но Джеймс заметил. Конечно, заметил. Он не остановил её, только посмотрел на её ноги, потом на лицо, и этого хватило, чтобы шаг стал похож на признание. — Ты был в её комнате, — сказала Белла.       Не вопрос. Ужас, который сам сложил ответ.       Джеймс повернулся к ней с мягким вниманием. — Белла, ты сейчас думаешь, что если бы не ты, я бы не позвал Фрею сюда. Это неправильная, но очень полезная мысль. Держи её пока. Она нам пригодится.       Белла вдохнула так резко, будто его слова вошли под кожу. Фрея видела, как в ней начинает работать эта мерзкая логика. Если бы не Белла. Если бы не Эдвард. Если бы не её кровь. Если бы она не привлекла Джеймса. Если бы Фрея не пришла за ней. Вина любит такие цепочки. Они выглядят почти разумными, пока не замечаешь, что в них всегда пропущен главный человек — тот, кто сделал боль. — Не слушай, — сказала Фрея.       Джеймс сразу повернулся к ней. — А ты снова даёшь команды. Интересно, ты сама замечаешь? Белле нельзя слушать, Мэй нельзя выходить, тебе нельзя расслабляться, доктору нельзя подходить слишком быстро. Столько правил у человека, который ненавидит контроль.       Белла подняла глаза на Фрею, и вот теперь в её лице было то понимание, которого Фрея боялась. Не жалость ещё. Хуже. Белла начинала видеть структуру. Не событие, не “плохой отчим”, не “сложная семья”, а целую систему невидимых правил, где выживание строится на постоянном угадывании. Как закрыть дверь. Как говорить. Где стоять. Как улыбнуться матери, чтобы та не спросила лишнего. Как отвлечь Мэй от звука в коридоре. Как потом в школе выглядеть достаточно обычной, чтобы никто не начал задавать вопросы, на которые всё равно нельзя ответить.       Фрея перевела взгляд на Джеймса. Не на Беллу. Нельзя было сейчас смотреть на Беллу слишком долго, потому что Белла была слишком честной. На её лице всё появлялось сразу, и каждое новое понимание било по Фрее сильнее, чем хотелось признавать. — Ты видел комнату, — сказала Фрея. — Это не значит, что ты знаешь дом. — Нет, — легко согласился он. — Комната — это только верхний слой. Но в домах вроде твоего несложно читать остальное. Фотографии в коридоре, где все выглядят почти счастливыми, кроме одного человека, который стоит чуть сбоку. Двери, которые не закрывают до конца, потому что закрытая дверь звучит как вызов. Ребёнок, который спит слишком тихо. Женщина, которая, вероятно, умеет говорить “не начинай” так устало, будто это просьба о мире, а не предательство. Мужчина, которого соседи называют приличным, потому что он выносит мусор вовремя и здоровается на улице.       Белла закрыла рот ладонью.       Фрея не двигалась.       Именно так было страшнее всего: не прямыми словами. Не “он тебя бил”, не “ты жертва”, не “твой дом опасен”. Всё это можно было бы отбросить, обозвать чужой грубостью, закрыть злостью. Но Джеймс говорил о вещах, которые почти невозможно доказать и невозможно забыть. О фотографиях, где Фрея действительно стояла чуть сбоку, потому что рядом с отчимом тело само выбирало расстояние. О дверях, которые Мэй оставляла приоткрытыми, не зная, что уже делает это не просто так. О матери, которая говорила “не начинай” не тому, кто начинал. О соседе, однажды сказавшем, что им повезло с таким хозяйственным мужчиной.       Всё это было слишком мелким для чужого вмешательства и слишком большим для нормальной жизни. — Хватит, — сказала Фрея.       Голос получился ровным. Почти ровным. Только внутри, под рёбрами, что-то сжалось в старый тугой узел.       Джеймс услышал это “почти”. — Белла, ты знала? — спросил он, не отрывая взгляда от Фреи. — Не общие слова. Не “у неё тяжело дома”. Это все любят говорить. Тяжело дома, сложная семья, строгий отчим. Удобные фразы. Они ничего не требуют от тех, кто слушает. Ты знала, что она вернулась домой после поляны не потому, что не поняла опасность, а потому что маленькая девочка ждала мультик?       Белла смотрела на Фрею, и теперь слёзы уже стояли в её глазах, но она упрямо не давала им упасть. — Нет, — сказала она тихо.       Это “нет” было почти невыносимым. В нём не было обвинения. Не было “почему ты не сказала”. Только простая боль человека, который слишком поздно понял, что всё это время рядом была не просто закрытая девочка с острым языком, а кто-то, кто каждый день возвращался туда, откуда другие советовали бы бежать, потому что в комнате оставался ребёнок. — Ты и не должна была, — сказала Фрея.       Джеймс улыбнулся. — Вот. Снова закрыла. Белла получила кусок правды, и ты тут же завернула его обратно, чтобы не порезалась. Очень последовательная забота. Непрактичная, но последовательная.       Фрея не ответила. Она чувствовала, как постепенно теряет право на свои собственные тайны. Не потому, что Белла спрашивала. Белла как раз не спрашивала. В этом и была вся мерзость: Джеймс раскрывал её жизнь не для того, чтобы Белла узнала, а чтобы Фрея почувствовала себя выставленной перед зеркалом без одежды. Всё личное, всё недоговорённое, всё, что должно было когда-нибудь прозвучать тихо, может быть, ночью, может быть, вообще никогда, теперь лежало на полу балетной студии под белыми лампами и записывалось на камеру.       Белла медленно вытерла щёку плечом, потому что рука у неё всё ещё плохо слушалась. — Фрея, — сказала она. — Я не знала не потому, что не хотела знать.       Фрея посмотрела на неё.       Это была плохая фраза для Джеймса. Слишком живая, слишком не по его схеме. Белла не брала на себя вину и не отступала. Она оставалась рядом, не пытаясь сделать чужую боль своей. Фрея увидела, как Джеймс это отметил. Не разозлился, нет. Просто сменил направление.       Он отошёл от камеры и подошёл к Белле.       Не быстро. В скорости сейчас не было смысла. Каждый его шаг по деревянному полу звучал почти аккуратно. Белла напряглась, но не отодвинулась. Отодвигаться было некуда: за спиной зеркало, сбоку станок, впереди он. В отражении Джеймсов стало больше, чем одного, и это было мучительно правильно для него. Он всегда был не один. Его слова возвращались через зеркало, через Беллино лицо, через внутренний голос Фреи, который слишком быстро начинал подбирать к ним старые воспоминания.       Он присел рядом с Беллой почти доверительно. — Тогда узнаешь сейчас, — сказал он. — Только аккуратно. У правды неприятное свойство: если дать её целиком, человек начинает думать о говорящем. А мне нужно, чтобы ты думала о другом.       Белла молчала.       Фрея сделала шаг.       Рука Джеймса легла Белле на ногу ниже колена.       Не сжала. Не повернула. Просто легла. Но Белла замерла так резко, будто боль уже случилась. Фрея остановилась тоже. Её тело приняло решение раньше головы: ещё шаг — и он сломает. Или ударит. Или сделает что-то достаточно точное, чтобы Белла навсегда запомнила не его руку, а Фреин шаг. — Вот так, — сказал Джеймс. — Теперь разговор честнее. Фрея говорит — больно может стать тебе. Ты говоришь — больно может стать ей. Не правило, не игра, не театральная постановка. Просто связь. Она уже есть. Я только делаю её заметной.       Фрея смотрела на его пальцы на Беллиной ноге. Белла смотрела на Фрею и почти незаметно мотала головой: "не надо", "не говори", "не двигайся", "не бери меня на себя". И Фрея в этот момент увидела, как быстро Белла вошла в тот же круг. Ещё час назад она была просто Беллой, неуклюжей, упрямой, слишком честной. Теперь она уже училась молчать ради чужой боли.       Джеймс подождал, пока обе это поймут. — Белла, расскажи мне про Эдварда, — сказал он.       Белла сглотнула. — Нет.       Его пальцы сдвинулись чуть ниже, туда, где кость слишком близко под кожей. Белла побледнела, но не закричала. Фрея почувствовала этот удержанный крик как собственную боль. — Не о его способностях, не о семье, — продолжил Джеймс. — Это скучно. Расскажи, как быстро он забывает обо всём, когда тебе больно.       Белла изменилась. До этого она боялась Джеймса, за Фрею, за себя. Теперь он достал Эдварда, и страх стал другим — более глубоким, личным, почти стыдным. Фрея поняла это по её глазам. Белла знала, о чём он говорит. Знала, как Эдвард смотрит, когда думает, что не успел бы. Как исчезает всё вокруг, если ей грозит опасность. Как его любовь, обычно такая бережная, может стать резкой, слепой, опасной для него самого. — Он не забудет семью, — сказала Белла. — Ты надеешься, — мягко поправил Джеймс. — Но надежда — это не знание. Ты уже представляешь, как он войдёт сюда один. Не потому, что он глупый. Потому что услышит твой голос и решит, что любая задержка — предательство. Разве не так он любит? Слишком быстро. Слишком прямо. Слишком так, будто мир начинается там, где тебе больно.       Белла зажмурилась.       Фрея поняла, что Джеймс делает с ней то же самое, что сделал с ней самой через Мэй. Он не просто угрожает любимому человеку. Он делает саму любовь виновной. Если Эдвард придёт один — из-за Беллы. Если сорвётся — из-за Беллы. Если попадёт в ловушку — потому что любит Беллу так сильно, как она позволила. Это была ложь, но ложь, построенная на настоящем чувстве, а такие лжи прорастают быстрее. — Белла, — сказала Фрея осторожно. — Он говорит не с тобой. Он говорит с твоим страхом.       Джеймс повернул голову.       Белла тоже. В её взгляде одновременно были благодарность и паника: спасибо, что сказала, и пожалуйста, не говори больше, он же держит мою ногу. — Хорошо, — произнёс Джеймс после паузы. — Тогда поговорим с твоим.       Он оставил Беллу и пошёл к Фрее. Не спеша, потому что уже понял: спешка разрушила бы то, что он строит. Фрея заставила себя не отступить. В зеркале она видела, как он приближается, и отражение делало это почти физически невыносимым. Настоящий Джеймс был перед ней, ещё один — сбоку, ещё один — за её плечом, ещё один — рядом с Беллой. Как будто сама студия решила показать: от него нельзя просто отвернуться. — Твой страх говорит не голосом Мэй, — сказал он. — С Мэй всё слишком просто. Покажи игрушку — и ты придёшь. Нет, это крючок. Настоящий голос другой. Он старше. Спокойнее. Он говорит: “Ты понимаешь, что ты сделала?” Или я ошибаюсь?       Фрея застыла.       Это была не точная цитата и в то же время слишком точная. Кухня сразу возникла за белым светом студии: жёлтая лампа, мокрое пятно на столе, кружка, которую она не успела убрать, Мэй в дверном проёме в ночной футболке, мать где-то сбоку, молчаливая и бледная, как мебель, которую нельзя двигать. И голос отчима — не крик. Крик был проще. Крик можно было переждать, выключив лицо. Страшнее был спокойный голос, почти усталый, будто он не нападал, а объяснял ей очевидное. "Ты понимаешь, что ты сделала? Ты хотела, чтобы всё развалилось? Ты хотела, чтобы Мэй забрали? Ты хотела оставить мать одну?".       Джеймс не мог знать именно это.       Но попал достаточно близко, чтобы тело поверило раньше разума.       Он увидел. — Да, — сказал он тише. — Вот он. Не крик. Крик проще. Крик можно переждать. Тебя учили спокойствием. Медленным голосом. Паузы между словами. Человек не торопится, потому что знает: ты всё равно никуда не уйдёшь.       Белла смотрела на Фрею так, будто боялась дышать. Фрея почти чувствовала её взгляд на своей коже. Хотелось сказать что-нибудь резкое, грубое, закрыть этот проход обратно к кухне. Но слова не приходили. Джеймс на секунду вытащил её из студии туда, где ей тринадцать, где пол холодный под босыми ногами, где Мэй стоит в дверях и ничего не понимает, кроме того, что Фрея сейчас должна сделать правильное лицо. — Перестань, — сказала Белла.       И сразу поняла, что сделала.       Джеймс улыбнулся. Не зло. Почти печально, будто Белла была ученицей, которая ошиблась на простом месте.       Он оказался рядом с Фреей и ударил её по лицу.       Удар не был громким. Никакой красивой дуги, никакой театральной силы. Просто резкое движение, после которого мир вспыхнул белым, а тело Фреи отлетело к станку. Она ударилась бедром, рёбрами, лицом о край зеркальной рамы. Над бровью что-то горячо лопнуло, кровь потекла к виску и сразу попала в ресницы. Фрея удержалась на ногах только потому, что вцепилась в станок левой рукой. Пальцы сами нашли дерево, сжали его до боли. Старое правило сработало раньше мысли: не падай сразу. Если упадёшь сразу, будет хуже.       Белла вскрикнула.       Джеймс повернулся к ней. — Ты сказала “перестань”, — напомнил он без упрёка. — Ей стало больно. Теперь это останется у тебя в голове. Не навсегда, возможно. Но достаточно надолго.       Белла закрыла рот обеими руками. Слёзы всё-таки пошли, быстрые, злые, беспомощные. Фрея моргнула, пытаясь увидеть её сквозь кровь. Правый глаз застилала красная пелена, зал двоился, зеркало дробило происходящее на слишком много копий. В каждой копии Белла плакала из-за того, что Фрею ударили. — Белла, нет, — сказала Фрея хрипло.       Белла замотала головой. — Я… я не хотела, я просто… — Нет, — Фрея заставила себя вдохнуть и почти сразу пожалела: рёбра отозвались болью, но она всё равно договорила. — Это он. Слышишь? Это он сделал.       Белла смотрела на неё так, будто очень хотела поверить и совсем не могла. — Из-за меня… — Не отдавай ему это, — сказала Фрея. Голос сорвался, стал тише, но не исчез. — Он этого и ждёт.       В зале на несколько секунд стало так тихо, что слышно было гудение ламп под потолком и собственное неровное дыхание Фреи. Джеймс стоял между ними и смотрел почти с интересом. Не как человек, которого остановили, а как человек, который увидел редкую реакцию и решил рассмотреть её ближе. — Вот это мне нравится, — сказал он негромко. — Ты говоришь ей то, что когда-то должна была услышать сама.       Фрея замолчала.       Белла тоже.       Эта тишина оказалась хуже удара. Потому что Джеймс попал не в догадку, а в старое пустое место, где действительно никто не сказал: это сделал он. Не ты. Не твоя просьба о помощи. Не твоё неправильное молчание. Не твоя попытка защитить Мэй. Он.       Фрея отпустила станок и выпрямилась насколько смогла. Кровь стекала по краю лица, один глаз видел хуже, бок уже начинал болеть после удара, но она стояла. Это было важно не для Джеймса. Для Беллы. — Белла, послушай меня, — сказала она. — Если он ударит меня ещё раз, это всё равно будет он. Если он тронет тебя, потому что я сказала лишнее, это тоже будет он. Не я. Не ты. Он.       Джеймс подошёл к ней почти вплотную. — Опасная мысль, — сказал он. — Если вы обе в неё поверите, мне придётся сильнее стараться. — Значит, старайся, — ответила Фрея.       Белла тихо выдохнула: — Фрея…       В этом было предупреждение, но поздно. Джеймс уже услышал. И на этот раз он не ударил сразу. Он сделал хуже. Повернулся к Белле, подошёл к ней, присел рядом и снова положил руку на её ногу. — Тогда ты посмотришь, как я стараюсь, — сказал он Фрее.       Белла побелела. Рот открылся, но звука сначала не было. Джеймс не ломал сразу. Он медленно повернул её ногу чуть в сторону, ровно настолько, чтобы боль стала обещанием. Белла вцепилась пальцами в пол и задрожала всем телом, но крик удержала. Фрея сделала шаг и остановилась сама, потому что Джеймс даже не смотрел на неё. Ему не нужно было. Его рука на Беллиной ноге говорила достаточно.       Фрея почувствовала, как в ней поднимается старая, почти домашняя паника: не та, что заставляет бежать, а та, что заставляет замереть и угадать, какой вариант причинит меньше ущерба. Если просить — он услышит слабость. Если молчать — Белла решит, что Фрея оставила её одну. Если броситься — он сломает. Если не броситься — он всё равно может сломать, просто позже. Невозможность выбора была знакомой до тошноты. Только раньше на полу кухни стояла Мэй, а теперь у зеркала сидела Белла. — Не надо, — сказала Фрея. На этот раз она не пыталась сделать из просьбы приказ. — Скажи, почему, — попросил Джеймс.       Фрея смотрела на Беллу. — Потому что тебе нужна не она. — Неправда. Она мне нужна. Просто не так, как Эдварду. Для него Белла — центр мира. Для меня — звук, на который он прибежит. Разница небольшая, но важная.       Белла закрыла глаза, и слёзы сорвались с ресниц. Фрея видела, как дрожат её губы, но Белла молчала. Молчала ради неё. Джеймс сделал то, что хотел: Белла начала защищать Фрею тишиной, а Фрея — Беллу неподвижностью. Обе оказались связаны не верёвками, а ответственностью, и эта связь была крепче любой верёвки. — Ты хочешь запись, — сказала Фрея. — Так снимай меня. Оставь её.       Джеймс посмотрел на неё через плечо. — Ты предлагаешь себя слишком быстро. Это портит цену.       Фрея не ответила. Она знала, что он ждёт: вспышки, злости, резкой фразы. Вместо этого она медленно подняла руку к лицу и вытерла кровь с глаза рукавом. Движение получилось грубым, больным, ткань неприятно потянула рассечённую кожу, но после этого зал стал виден лучше. Камера. Джеймс. Белла. Дверь. Зеркала. Стулья у стены. Музыкальный центр. Провод от камеры, тянущийся по полу к розетке. Бесполезная деталь, но она всё равно её отметила.       Джеймс следил за ней. — Вот сейчас ты думаешь, как выиграть время, — сказал он. — Не как спастись. Нет. Ты уже решила, что спастись можно потом, если вообще можно. Сначала время. Сколько минут до того, как доктор вернётся в номер? Сколько он потратит на записку? Как быстро поймёт? Как быстро приедет? Ты ведь оставила ему что-то, да?       Фрея почувствовала, как холод проходит по спине.       Белла посмотрела на неё. — Записку? — прошептала она.       Фрея не успела ответить.       Джеймс улыбнулся. — Конечно оставила. Она же не хотела, чтобы он подумал, будто она ушла просто так. “Прости. Я знаю, что ты сказал не уходить одной”. Что-то вроде этого? Я не видел, но такие записки всегда звучат одинаково. В них слишком мало слов, потому что правда туда не помещается.       Фрея сжала кулаки.       Карлайл. Номер. Его записка на блокноте. Её две строчки рядом с ключом. Как он войдёт, увидит пустую кровать, рюкзак, листок. Как быстро поймёт. Какого вида будет его лицо. Не злость — это было бы легче. Злость можно выдержать, ответить, пережечь своей злостью. Хуже была тишина. Хуже было представить, как он остановится на пороге, и за одну секунду поймёт всё: она не поверила ему достаточно, она ушла одна, она поставила себя в руки Джеймсу, и он не успел.       Джеймс, похоже, увидел это на ней. — Он будет зол, — сказал он. — Не так, как люди в твоём доме. Не громко. Это хуже. Тихая злость приличных людей всегда выглядит как разочарование, даже когда они не хотят. И ты уже боишься не наказания. Нет. Ты боишься увидеть, что причинила боль человеку, который старался не причинять её тебе.       Фрея почти не дышала.       Белла медленно произнесла: — Он не будет злиться на неё.       Джеймс повернулся к ней с интересом. — Ты так хорошо его знаешь? — Достаточно. — Нет, Белла. Ты знаешь, как он выглядит рядом с вами, когда всё ещё можно быть благородным. А я говорю о моменте, когда он увидит, что его осторожность не сработала. Что девочка, которую он держал на поляне, ушла из номера одна и вернулась к нему в виде работы: кровь, кости, дыхание, швы. Врачи не любят проигрывать телу. А он проиграет ещё и доверию.       Фрея не выдержала.       Она ударила его.       Левой рукой, резко, почти без мысли. Удар был бессмысленным: кулак встретился с его лицом, и Джеймс даже не пошатнулся. Но улыбка исчезла. На долю секунды — исчезла. Этого оказалось достаточно, чтобы Фрея поняла: она попала не в тело, а в самодовольство. Не в силу, а в его уверенность, что он всегда точнее всех называет чужую боль.       Белла вскрикнула: — Фрея!       Джеймс медленно повернул голову обратно. На его лице больше не было ленивой мягкости. Не ярость, нет. Что-то тише и хуже. Он посмотрел на Фрею так, будто только что решил изменить порядок сцен. — Значит, туда можно попасть, — сказал он.       Он не ударил Фрею.       Он сломал Белле ногу.       Движение было коротким, точным, почти будничным. Хруст прозвучал не громко, но Фрея услышала его всем телом. Белла закричала так, что зеркала будто стали ближе. Фрея бросилась к ней, забыв и правила, и камеру, и боль у брови. Джеймс встретил её ударом в грудь. Она отлетела к станку, ударилась рёбрами и сползла вниз, не сразу поняв, почему не может вдохнуть.       Воздух исчез.       Не метафорически. Его просто не было. Фрея пыталась сделать вдох, а внутри открывалась только боль — тёмная, глубокая, с острым краем. Пол под ладонью был гладкий, прохладный, чужой. Где-то Белла плакала и повторяла её имя, но сначала звуки шли будто через воду. Фрея судорожно втянула воздух, получила вместо вдоха короткую вспышку боли и вцепилась пальцами в дерево пола, потому что нужно было остаться здесь. Не уйти в темноту. Не сейчас. Белла смотрит.       Потом Фрея разобрала: — Прости… Фрея, прости, я не хотела… я не хотела…       Фрея подняла голову. Кровь застилала один глаз, в боку жгло так, что каждый вдох получался маленьким и злым, будто воздух проходил через сломанный край внутри. Она видела Беллу плохо — кусками: белое лицо, дрожащие губы, пальцы, вцепившиеся в пол. И всё равно увидела главное. Белла уже уходила туда, куда Джеймс её толкал. Туда, где чужая жестокость вдруг становится твоей виной, потому что ты сказал не то, сделал не так, не выдержал, не угадал.       Фрея знала это место слишком хорошо. — Не начинай, — сказала Фрея хрипло.       Белла замотала головой, слёзы сорвались с подбородка. — Но если бы я не сказала… — Он сломал тебе ногу, — перебила Фрея. — Не ты. Он.       Белла зажмурилась, но слёзы всё равно текли. — Ты бросилась ко мне. — Да, — Фрея попыталась вдохнуть глубже и тут же пожалела: боль вспорола бок так резко, что голос на секунду пропал. Она переждала, стиснув зубы, и договорила уже тише: — Потому что ты кричала.       Белла смотрела на неё растерянно, почти беспомощно, будто не знала, что делать с ответом, в котором не было ни обвинения, ни прощения. Только факт. Она закричала — Фрея бросилась. Не потому что Белла виновата. Потому что Фрея всё равно бы бросилась.       Джеймс стоял между ними и смотрел уже без прежней лёгкой улыбки. Не раздражённо, нет. Внимательно. Так, будто именно сейчас увидел что-то полезное. — Вот это будет сложнее вытащить, — сказал он негромко.       Фрея медленно повернула к нему голову. — Что? — Это, — он чуть повёл рукой между ней и Беллой. — У тебя сломаны рёбра, кровь на лице, а ты всё равно первым делом проверяешь, не взяла ли она лишнего на себя. Доктору придётся долго отучать тебя от этой привычки.       Белла перестала плакать на секунду.       Не успокоилась — просто услышала, что разговор уже не только о ней.       Фрея посмотрела на Джеймса сквозь кровь и боль. — Он справится.       Джеймс чуть склонил голову, будто именно такой быстрый ответ и ждал. — С телом — конечно. Он врач. Кости, кровь, дыхание — это понятная работа. Я не об этом.       Фрея молчала, но смотрела на него сквозь кровь и боль, упрямо, почти зло.       Джеймс перевёл взгляд на Беллу, потом снова на Фрею. — Я о том, как он будет объяснять тебе, что твоя боль не последняя в очереди. Что не надо сначала проверять, не виновата ли Белла. Не надо думать о Мэй раньше, чем о собственном дыхании. Не надо каждый раз вставать между чужим страхом и ударом, будто место перед ударом всегда твоё.       Джеймс говорил негромко, почти без нажима, и от этого слова ложились тяжелее. — Он будет очень терпеливым. Я в этом не сомневаюсь. Будет говорить правильно, осторожно, так, как ты любишь. Только привычки, которым учат дома, редко уходят от правильных слов.       Фрея хотела ответить сразу. Хотела сказать, что Карлайл не такой, что он не будет переделывать её, не будет использовать её слабые места как доказательство своей правоты. Но слова застряли. Потому что где-то под злостью было другое: страшная, липкая мысль, что Джеймс снова взял не ложь, а кусок правды и испачкал его своими руками.       Он подошёл к Фрее и присел рядом. Не трогал сразу. Только смотрел, как она держит бок, как пытается дышать мелко, как одним глазом всё равно ищет Беллу. Его внимание было почти нежным, и от этого хотелось содрать его с себя, как грязную ткань. Он не просто видел боль. Он выбирал, какую часть боли оставить на потом. — Тебя ведь никто не остановил тогда, правда? — спросил он. — Не сказал: “Это не ты”. Не забрал из кухни. Не встал между. Ты сама встала, потому что девочка была в дверях. Слишком рано научилась правильному движению.       Фрея смотрела в пол. Она не хотела, чтобы Белла услышала это. Не так. Но Белла уже слышала. Зал не оставлял места для тайны. Зеркала возвращали каждую реакцию, камера писала каждую паузу, а Джеймс говорил так, будто всё это принадлежало ему. — Я сказала: заткнись, — произнесла Фрея.       Слова вышли тихо, но достаточно ясно.       Джеймс улыбнулся. — Нет. Ты сказала: “Белла, нет”. А “заткнись” — это уже для меня. Не смешивай. Ты слишком умная для такой ошибки.       Он поднялся и подошёл к камере, словно вспомнил о зрителе. Поправил штатив, немного приблизил объектив, чтобы в кадре лучше были обе: Белла у стены со сломанной ногой, Фрея у станка, согнутая от боли, но всё ещё на локте, не лежащая полностью. — Эдварду нужно будет это увидеть, — сказал Джеймс. — Не всё. Куски. Он сам достроит остальное. Люди всегда достраивают хуже, чем камера показывает.       Белла всхлипнула.       Джеймс повернулся к ней. — Позови его.       Белла смотрела на него с ненавистью, но ненависть дрожала от боли. — Нет.       Он не ударил её. И не ударил Фрею сразу. Просто подошёл к Фрее, взял её правую руку и удержал за запястье. Не выкрутил. Пока. Пальцы были холодными, неподвижными, и в этом неподвижном удержании было больше угрозы, чем в резком движении. Фрея поняла, что он собирается сделать, и тело попыталось отстраниться раньше мысли. Правую руку нельзя. Почему-то именно это стало отдельным ужасом. Не лицо, не рёбра, не кровь. Рука — то, чем держат чашку, поправляют одеяло Мэй, пришивают крыло дракону, цепляются за чужую рубашку, когда больше не за что. — Белла, — сказал Джеймс спокойно. — Я не тороплю тебя. Это важно. Ты должна успеть понять, что выбираешь.       Белла смотрела на руку Фреи в его пальцах. — Эдвард, — сказала она в камеру. Голос сорвался на имени. — Я здесь.       Джеймс ждал.       Белла закрыла глаза. — Я ранена. Фрея тоже здесь. — И? — мягко спросил он.       Белла открыла глаза. На лице у неё было что-то отчаянное и упрямое, почти белловское до боли. — И ты не получишь от меня больше.       На секунду Фрея почти улыбнулась бы, если бы могла.       Джеймс посмотрел на Беллу. Потом на Фрею. Потом снова на Беллу. Белла сделала что-то важное. Маленькое, слабое, почти незаметное на фоне крови и сломанных костей, но важное. Она дала Джеймсу достаточно, чтобы остановить немедленную боль, но не дала полного послушания. Не стала голосом, который зовёт Эдварда в ловушку красиво.       Джеймсу это не понравилось.       Он наклонился к Фрее. — Ты ей помогла, — сказал он. — Даже молча. Очень раздражающая привычка. — Придётся терпеть, — выдохнула Фрея.       Он повернул её руку.       Сначала не до перелома. Только настолько, чтобы тело Фреи выгнулось от боли и дыхание оборвалось. Белла вскрикнула, но тут же зажала рот ладонью, вспомнив, что любой звук может стать новым поводом. Джеймс увидел это и остался доволен именно этим — не болью, а обучением. — Вот теперь вы обе начинаете понимать, — сказал он. — Она молчит ради тебя, ты молчишь ради неё. Эдвард придёт ради неё, доктор придёт ради тебя. Все двигаются по нитям, и никто не хочет признать, что нитки держу я.       Фрея подняла голову. Перед глазами темнело, но она всё ещё слышала его слишком ясно. — Нет, — сказала она.       Джеймс замер. — Нет? — Ты держишь боль. Не людей.       Белла посмотрела на неё. В её лице было столько страха, что Фрея почти пожалела, что сказала. Почти.       Джеймс стал очень тихим. — Проверим.       Он сломал ей руку.       Хруст был коротким, сухим, невозможным. Боль пришла следом — огромная, белая, выжигающая всё вокруг. Фрея закричала, и этот крик оказался сильнее всех её попыток быть собранной. Он вырвался из тела без разрешения, грубый, животный, унизительно настоящий. Джеймс отпустил её, и она упала на бок, прижимая сломанную руку к себе, хотя от этого становилось только хуже. Рёбра вспыхнули новой болью от падения.       Белла звала её по имени.       Фрея слышала. Значит, ещё была здесь.       Джеймс присел рядом с ней, и теперь в его голосе почти не осталось игры. Только цель. — Тебя я не убью, — сказал он тихо. — Он слишком старательно тебя держал. Пусть теперь собирает то, что от тебя останется.       Фрея пыталась вдохнуть. Получалось плохо. Правая рука пульсировала болью так сильно, что казалось, у неё появился отдельный сердечный ритм. Кровь с брови стекала к виску, липла к коже. В груди болело глубоко, опасно, и каждый вдох был слишком маленьким. Но она услышала. Не убью. Собирает. Доктор.       Он не хотел просто причинить боль. Он хотел, чтобы Карлайл вошёл и увидел последствия собственной защиты. Чтобы его осторожность больше не казалась достаточной. Чтобы Фрея потом помнила не только Джеймса, но и то, как Карлайл будет вынужден трогать её без “можно”, потому что кости не ждут разрешения, кровь не ждёт доверия, яд не ждёт ничьих границ. Он хотел не заменить Карлайла в её памяти, нет. Он хотел встать между ними. Чтобы любое будущее прикосновение проходило через эту студию, через белый свет, через камеру, через его голос: я уже был здесь.       Белла тоже услышала.       И Фрея увидела это по её лицу. — Фрея, — прошептала Белла. — Я… — Не надо, — сказала Фрея. Слов почти не было, но эти два нашлись. — Просто смотри на меня.       Белла смотрела.       Джеймс поднял голову, будто хотел сказать что-то ещё, но в этот момент воздух изменился.       Не звук. Не шаг. Просто студия вдруг перестала принадлежать только ему. Фрея почувствовала это не так, как почувствовали бы вампиры, а почти кожей: Белла перестала смотреть только на неё, Джеймс повернул голову к двери, камера продолжала писать пустой кусок пола, а где-то за стеной в ночь уже входило что-то быстрее страха.       Дверь ударилась о стену.       Эдвард появился на пороге, и на долю секунды всё действительно остановилось. Он увидел Беллу. Потом кровь. Потом Фрею на полу. Камеру. Джеймса. Его лицо стало таким пустым от ярости, что Фрея впервые поняла: Джеймс был прав только в одном. Эдвард действительно пришёл сначала на звук Беллиной боли. — Белла, — сказал он.       Это было не имя, а трещина.       Белла попыталась подняться, забыла о ноге и вскрикнула. Эдвард сорвался с места. Джеймс улыбнулся не потому, что победил, а потому что получил тот самый первый необдуманный шаг. Дальше всё стало слишком быстрым для человеческих глаз: удар, треск зеркала, тело Джеймса, врезавшееся в станок, Эдвард между ним и Беллой, рычание, от которого лампы под потолком будто задрожали.       Фрея попыталась отползти к Белле, но рёбра не дали. Мир сжался до пола перед лицом, до собственной сломанной руки, до Беллиного дыхания где-то в стороне. Она видела только обрывки отражений: Эдвард бросается, Джеймс уходит из-под удара, стекло осыпается, Белла тянется к стене, камера падает набок, но красная точка всё ещё горит.       Потом Джеймс оказался у Беллы.       Эдвард был слишком близко и всё равно не успел.       Белла вскрикнула, когда он схватил её за руку. Потом крик стал другим. Не от перелома, не от удара. Острее. Страшнее. Джеймс наклонился к её запястью, и Фрея увидела не сам укус, а лицо Беллы в тот момент, когда боль стала чужой, входящей под кожу.       Эдвард сорвался на него так, что зеркало за их спинами взорвалось блестящими кусками.       А потом в зал ворвались остальные.       Эмметт первым — огромный, быстрый, без единой шутки на лице. Джаспер следом, страшно спокойный, с пустыми глазами человека, который уже выбрал, где будет конец. Элис мелькнула у Беллы и тут же повернула голову к Фрее.       Карлайл.       Фрея увидела его раньше, чем он оказался рядом, хотя это было невозможно. Может быть, просто ждала. Он опустился на колени возле неё так быстро, что воздух рядом сдвинулся. И вся его прежняя осторожность исчезла не потому, что стала неважной, а потому что сейчас между ними уже были кровь, переломы и дыхание, которое могло оборваться.       Его ладонь легла ей на шею сбоку, под челюсть, холодные пальцы нашли пульс. Другая рука осторожно удержала её плечо, не давая ей завалиться на повреждённый бок. Фрея вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Даже не смогла. Холод его пальцев вдруг стал не нарушением, а доказательством: она ещё здесь, он её нашёл, тело не осталось одно на полу между зеркалами и камерой. — Фрея, посмотри на меня, — сказал Карлайл.       Она попыталась. Один глаз застилала кровь, второй плохо фокусировался от боли, но она нашла его лицо. Не спокойное. Уже нет. Всё врачебное в нём держалось на страшном усилии, и под ним был страх — не красивый, не сдержанно благородный, а настоящий, почти голый. — Я здесь, — сказала она хрипло. — Знаю. Дыши неглубоко. Не пытайся глубже, слышишь? Рёбра повреждены. — Белла…       Эдвард крикнул почти одновременно: — Карлайл! Яд!       Карлайл повернул голову, и Фрея увидела, как этот крик ударил по нему. Его пальцы всё ещё были у её пульса. Другая рука держала её плечо. Белла лежала у зеркала, Эдвард почти держал её на себе, на запястье темнел укус. Яд не ждал. Сломанные кости могли. Кровь могла. Рёбра могли. Фрея поняла это раньше, чем смогла принять. — Иди, — сказала она.       Карлайл посмотрел на неё. В его взгляде было сопротивление, почти боль. — Фрея… — У неё яд, — повторила она тише, но злее. — У меня кости. Иди.       Карлайл сжал челюсть. Его пальцы на секунду осторожно сжали её плечо — не больно, не как удержание, а как обещание вернуться. — Элис, к ней, — сказал он и оторвался от Фреи.       Элис уже была рядом. Она опустилась на колени, маленькая, быстрая, с лицом слишком бледным даже для вампира. Одной рукой она придержала Фрею за здоровое плечо, другой осторожно убрала кровь от глаза тканью, которую, кажется, сняла с себя. — Смотри на меня или на пол, — сказала она быстро. — Не туда, если не можешь.       Фрея всё равно посмотрела.       Карлайл был у Беллы. Эдвард дрожал над её запястьем, и Джеймс где-то за ними уже был в руках Эмметта и Джаспера, но Фрея видела только Беллу и Карлайла рядом с ней. Яд. Укус. Эдвард, который должен остановиться вовремя. Карлайл, который должен удержать его, если он не сможет. Зал пах кровью, дымом от разбитых ламп, лаком для пола и чем-то чужим, горьким.       Фрея закрыла глаза только тогда, когда услышала, что Эдвард не сорвался окончательно.       Потом был огонь.       Она открыла глаза снова. Джеймса уже не было как человека в центре сцены. Были Эмметт, Джаспер, резкие движения, хруст, пламя. Элис попыталась сдвинуться, закрыть ей обзор, но Фрея смотрела через её плечо. Джеймс хотел остаться в памяти неуязвимым. Хотел, чтобы они видели его силу, его запись, его право трогать чужие раны. Поэтому Фрея смотрела, как он горит. Не из храбрости. Из упрямства. Если Джеймс заставил их быть зрителями его сцены, Фрея не подарит ему милосердие закрытых глаз. Она досмотрит до конца — до той секунды, где гореть будет уже не их страх, а он сам. — Хватит, — тихо сказала Элис. — Ты уже увидела.       Фрея хотела ответить, что сама решит. Но сил не было.       Когда Карлайл вернулся к ней, Фрея услышала его раньше, чем увидела. Или просто почувствовала, как Элис сдвинулась, освобождая ему место. Он снова опустился рядом и первым делом коснулся её лица — осторожно убрал кровь от глаза большим пальцем, чтобы она могла видеть. Это прикосновение было быстрым, врачебным, но в нём всё равно было что-то такое, от чего Фрея почти закрыла глаза. — Белла? — спросила она. — Жива, — сказал Карлайл. — Яд остановили. Эдвард с ней.       Фрея сделала маленький вдох. Боль тут же напомнила о рёбрах, но слово “жива” всё равно дошло. — Мэй? — Эсме и Розали рядом. Джеймс не вернётся.       Она посмотрела на него. Не сразу поняла, что именно в его голосе изменилось. Потом поняла: он тоже видел огонь. Значит, это правда. — Ты нашёл записку?       Карлайл на секунду замер. Потом кивнул. — Да. — Я не хотела уходить. — Я знаю. — Не говори так, будто не злишься.       Его лицо дрогнуло. Не гневом. Не упрёком. Чем-то более трудным. — Я злюсь, — сказал он тихо. — Только не на тебя.       Фрея хотела усмехнуться, но рёбра не позволили. Получился короткий болезненный выдох. Карлайл сразу придержал её за плечо и шею, не давая дёрнуться сильнее. — Не смейся. — Поздно… предупредил. — Тогда хотя бы не сейчас.       Он сказал это почти ровно, но голос сорвался на последнем слове так едва заметно, что, наверное, никто другой не услышал бы. Фрея услышала. И почему-то именно это удержало её в сознании ещё на несколько секунд.       Карлайл осторожно осмотрел её руку. Даже от лёгкого движения боль прошла вверх так резко, что Фрея зажмурилась. Он сразу остановился, изменил положение ладони, поддерживая руку иначе. — Прости, — сказал он. — Не за это, — выдохнула она.       Он понял. Или не понял полностью, но не стал спрашивать здесь. Просто наклонился ближе и сказал: — Я должен поднять тебя. Будет больно. Я постараюсь меньше, но совсем без боли не получится.       Фрея посмотрела на него сквозь кровь и свет. Сейчас он точно не спрашивал “можно”. Не потому что забыл. Потому что её тело уже не могло ждать красивых границ. И странно — она не почувствовала злости. Только усталость и почти детское желание, чтобы он уже забрал её с этого пола. — Забери, — сказала она.       Карлайл поднял её на руки так осторожно, будто любое неправильное движение могло разбить её окончательно. Боль всё равно пришла — в руке, в рёбрах, в рассечённой брови, в каждом месте, где тело ещё помнило Джеймса. Фрея вцепилась левой рукой в его рубашку, не думая, что делает. Карлайл не сказал ни слова. Только крепче, точнее удержал её, прижимая так, чтобы сломанная рука не сдвинулась.       Элис шла рядом. — Я здесь, — сказала она. — Я рядом.       Фрея не сразу поняла, зачем ей это говорят. Потом поняла: чтобы она знала, что не исчезает одна. Что есть голос сбоку, шаги рядом, кто-то, кто видит её не как запись и не как последствия.       Карлайл вынес её из студии. В коридоре всё ещё лежала розовая резинка для волос. Фрея увидела её и почему-то едва не заплакала. Не от боли. От того, что утром какая-нибудь девочка придёт и будет искать свою резинку, а взрослые будут говорить о полиции, ремонте, разбитом зеркале, странном запахе. Мир снова попытается стать обычным поверх того, что здесь случилось.       На улице ночной воздух ударил сухостью.       Карлайл остановился у машины только на секунду. — Сейчас положу тебя на заднее сиденье. Элис сядет рядом. Я буду за рулём. До больницы недолго.       Фрея попыталась кивнуть, но голова стала слишком тяжёлой. — Белла едет? — Эдвард повезёт её следом. — Мэй… — Под защитой.       Слова были короткими. Может быть, специально. Длинные она бы уже не удержала.       Карлайл уложил её на сиденье. Элис села рядом, поддержала её плечо, поправила ткань у брови. Дверь закрылась мягко, но Фрея всё равно вздрогнула. Элис заметила и сразу положила ладонь рядом с её левой рукой, не хватая, не удерживая. — Это дверь машины, — сказала она тихо. — Мы уезжаем. Всё.       Фрея попыталась ответить, но язык стал тяжёлым.       Карлайл сел за руль. В свете приборной панели его профиль был почти таким же, как в дороге из Форкса. Только теперь всё изменилось. Тогда она держала рюкзак и думала, что самое страшное — оставить Мэй. Теперь она лежала на заднем сиденье, и в машине пахло кровью, дымом и чужой студией.       Она хотела сказать “прости”. Хотела спросить, увидел ли он камеру. Хотела сказать, что Джеймс не понял всего. Не успела.       Последнее, что Фрея увидела перед темнотой, была рука Карлайла на руле. Та самая рука, которую Джеймс хотел сделать страшной в её памяти.       Она попыталась удержаться за эту мысль: не его. Не Джеймса. Карлайла.       Потом свет приборной панели расплылся, голос Элис стал далёким, и боль наконец ушла вместе с сознанием.