Часть 15. Не уходи одна.

      Первые полчаса после Форкса дорога ещё звучала привычно.       Дождь бил по лобовому стеклу мелко и упрямо, дворники ходили туда-сюда с ровным, почти раздражающим скрипом, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, белую разметку, стволы деревьев у обочины. Лес тянулся по обе стороны дороги густой чёрной стеной, и Фрее казалось, что он не отпускает их сразу, а идёт рядом, проверяя, правда ли она уезжает. В Форксе всё всегда держалось за человека влагой: рукава куртки, волосы у висков, запах хвои, холодный воздух в горле. Даже когда город остался позади, он ещё какое-то время сидел в машине вместе с ними — в мокрой ткани её джинсов, в грязи на подошвах, в запахе дождя, въевшемся в волосы.       Фрея сидела на переднем сиденье и держала рюкзак на коленях.       Она могла бы поставить его вниз, к ногам. Места хватало. Но тогда пришлось бы отпустить лямку, а рука не слушалась. Пальцы сжались сами, как только они отъехали от дома, и теперь уже болели, но боль была понятной. Простая, маленькая, своя. Она не требовала думать о Мэй.       Карлайл вёл машину.       Это тоже было странно: видеть его не на поляне, не в больничном коридоре, не рядом с её окном, а вот так — за рулём, в слабом свете приборной панели, с одной рукой на руле и второй недалеко от рычага передач. Он не выглядел расслабленным. И не выглядел испуганным. Скорее так, будто вся его тревога была собрана глубоко внутри и от этого движения стали ещё точнее. Иногда он бросал взгляд в зеркало заднего вида. Не часто, не нервно, но Фрея каждый раз замечала.       За ними никого не было.       И всё равно он смотрел.       Дождь постепенно стал реже. Сначала Фрея решила, что ей кажется: стекло просто чище после очередного взмаха дворников. Потом поняла — нет, капли действительно уже не били так плотно. Лес начал редеть, дорога стала шире, заправки попадались чаще, а вместо влажной темноты Форкса за окнами появилась другая ночь. Более открытая. Менее живая. В ней не было шороха веток у самой машины, не было тяжёлых облаков над крышей, не было ощущения, что город и лес сговариваются молчать.       Фрея смотрела вперёд, пока глаза не начали болеть.       Она боялась отвернуться к окну, потому что в стекле отражалось её лицо. Бледное, чужое, с сухими губами и глазами человека, который слишком долго не моргал. Ей не хотелось видеть себя такой. Не сейчас. Не рядом с Карлайлом, который и так, наверное, видел больше, чем должен.       Телефон лежал у неё на коленях экраном вверх. Она проверяла его так часто, что в какой-то момент перестала нажимать кнопку осознанно. Палец сам касался экрана. Чёрный прямоугольник загорался. Время менялось. Сообщений не было.       Это было хорошо и одновременно ужасно.       Если сообщений нет, значит, Мэй спит. Значит, дома тихо. Значит, Эсме и Розали не увидели Джеймса. Но если сообщений нет, значит, Фрея ничего не знает. Не слышит коридор. Не видит дверь комнаты Мэй. Не может понять по скрипу пола, кто встал ночью и зачем.       Карлайл какое-то время молчал. Потом сказал: — Эсме написала десять минут назад. Всё спокойно.       Фрея не сразу ответила. Слова дошли до неё, но не успокоили. Скорее легли сверху на страх тонкой бумагой. — Она спит? — Да. — Мэй всегда раскрывается ночью. Одеяло сползает на пол. Она потом мёрзнет и утром говорит, что ей снились снежные драконы.       Карлайл не повернул голову резко, не ухватился за эту фразу, как за признание. Только чуть медленнее моргнул, продолжая смотреть на дорогу. — Эсме заметит.       Фрея сжала телефон. — Она не будет заходить в дом. — Нет. Не будет. — Тогда не заметит.       Карлайл помолчал. Машина прошла под очередным фонарём, и на секунду его лицо стало светлее. Усталость на нём оказалась почти человеческой. Не физическая, нет. Что-то другое: напряжение того, кто может многое, но не всё. — Я попрошу её смотреть за окном Мэй, — сказал он. — Насколько получится. Без риска.       Фрея кивнула, хотя кивок был не согласием, а попыткой не сказать чего-то резкого. Потому что хотелось. Очень хотелось. Сказать, что «насколько получится» — дурацкая фраза. Что «без риска» звучит смешно после того, как они все уже по уши в риске. Что если Мэй замёрзнет ночью, это, конечно, не конец света, но Фрея всю жизнь существовала именно из таких мелочей: накрыть, проверить, услышать, проснуться раньше, успеть до того, как кто-то другой откроет дверь.       Вместо этого она сказала: — Она не любит темноту, но делает вид, что любит.       Карлайл снова не ответил сразу. И правильно. Любой быстрый ответ сейчас показался бы чужим. — Ты ей веришь? — спросил он наконец. — В чём? — Когда она делает вид.       Фрея посмотрела на него. Вопрос был простой, почти бытовой, без попытки вскрыть ей грудную клетку красивым пониманием. И поэтому он попал точнее. — Нет, — сказала она. — Но ей легче, когда я делаю вид, что верю.       Дальше они ехали молча.       Дорога менялась не резко, а слоями. Сначала исчезли последние плотные деревья, потом влажный блеск на асфальте стал слабее, потом воздух за стеклом будто посветлел, хотя ночь оставалась ночью. Форкс остался где-то далеко позади, но Фрея не чувствовала облегчения. Чем дальше они уезжали, тем сильнее казалось, что между ней и Мэй растягивается тонкая нить. Не рвётся. Пока нет. Но становится длиннее, тоньше, опаснее.       Отель появился у дороги почти неожиданно.       Не тот отель, который показывают в фильмах, когда герои наконец добираются до спасения. Обычное длинное здание на два этажа, с открытой галереей, одинаковыми дверями и жёлтыми лампами под навесом. На вывеске не горели две буквы. У входа стоял автомат с напитками, рядом — ледогенератор, гудящий так громко, будто внутри у него работал маленький злой мотор. На парковке было несколько машин: старый пикап, минивэн с детским креслом на заднем сиденье, красная машина с помятым бампером. Всё это выглядело слишком нормальным. До омерзения нормальным.       Карлайл припарковался не у самого входа, а чуть дальше, там, где машина попадала в тень между двумя фонарями. Фрея заметила это и почему-то почти успокоилась. Не от места. От того, что он тоже не доверял обычности. — Мы ненадолго? — спросила она. — До утра. Может быть, меньше. — Это не ответ.       Он выключил двигатель, но не сразу вышел. В машине стало тихо. Без ровного шума дороги тревога расправилась шире, заняла всё пространство между сиденьями. — Это лучший ответ, который у меня есть, — сказал Карлайл.       Раньше Фрея, наверное, зацепилась бы за это. Сказала бы, что у бессмертных врачей слишком много плохих ответов. Или что «лучший» не значит «хороший». Но сейчас она только посмотрела на вывеску отеля, на мигающую букву, на пустой проход второго этажа. — Я не хочу туда.       Карлайл не сказал «надо». Не потянулся к дверце. Не начал объяснять, что машина не безопаснее номера. Он просто остался сидеть рядом, положив руку на руль, и посмотрел не на неё, а туда же, куда смотрела она. — Я тоже не в восторге.       Фрея неожиданно повернула к нему голову.       Фраза была настолько не похожа на аккуратное врачебное утешение, что она на секунду выбила её из собственной паники. — Правда? — Правда. — А выглядишь так, будто сейчас будешь спокойно оформлять номер, читать инструкции по пожарной безопасности и притворяться, что всё идёт по плану.       Карлайл чуть опустил глаза. Не улыбнулся, но уголок рта едва заметно дрогнул. — Я, скорее всего, действительно прочитаю инструкции. — Господи. — Привычка.       Она выдохнула. Не смехом. До смеха было далеко. Но напряжение на одну секунду изменило форму, и этого хватило, чтобы открыть дверь.       В стойке регистрации пахло старым кофе и ковровым покрытием. Женщина за стойкой даже не посмотрела на них по-настоящему: взяла карточку, назвала номер, протянула ключ, сказала, где лестница. Карлайл говорил с ней спокойно, слишком обычным голосом, и Фрея стояла рядом, чувствуя, как рюкзак тянет плечо. Ей казалось, что на них должны смотреть. Что любой нормальный человек увидит: девушка с мокрыми волосами, слишком бледная, с пальцами, вцепившимися в лямку; мужчина рядом, слишком собранный, слишком красивый, слишком не отсюда.       Но никто не смотрел.       Это было даже страшнее.       Они поднялись по наружной лестнице. Металл под ногами отдавал глухим звоном. Воздух был уже не форкский — без сырости, без хвои, но ночной холод всё равно забирался под рукава. Фрея шла за Карлайлом и считала двери: 204, 205, 206. Их номер был 208, почти в конце галереи. Отсюда видно было парковку, тёмную линию дороги и редкие фары машин, проходящих мимо. Место не казалось безопасным. Но оно хотя бы не притворялось домом.       Карлайл открыл дверь и отступил.       Фрея вошла первой.       Внутри было тепло и душно. Пахло дешёвым моющим средством, пылью от кондиционера и тканью, которую стирали слишком много раз. Две кровати, прикроватная тумбочка, телевизор, стол у окна, кресло, зеркало, лампа с кривоватым абажуром. На стене висела картина с пустыней: красноватая земля, сухое небо, одинокий куст. Фрея задержала на ней взгляд и вдруг подумала, что это почти издевательство. В Форксе даже боль была мокрой. Здесь всё высохло заранее.       Карлайл закрыл дверь.       Щелчок замка прозвучал резко.       Фрея вздрогнула, но не повернулась. Слишком поздно. Он уже заметил, но ничего не сказал. Только положил ключ-карту на тумбочку у ближайшей кровати, ближе к ней. — Держи у себя, — произнёс он.       Фрея посмотрела на карточку.       Маленький прямоугольник пластика. Глупая вещь. Не защита, не свобода, не ответ. И всё же он положил её так, будто это имело значение. Не оставил в кармане. Не поставил условие. Не сказал «я открою, если понадобится». Просто отдал.       Она сняла рюкзак и поставила на кровать. Не на пол. На кровать — ближе, выше, там, где можно сразу открыть. Расстегнула молнию, проверила папку, телефон, зарядку. Пальцы сами нашли маленький футляр с нитками. Она вытащила его, подержала в ладони и почти сразу сунула обратно, будто обожглась.       Карлайл стоял у двери.       Не нависал. Не мешал. Просто стоял, потому что, наверное, привык занимать место между опасностью и теми, кого защищал. Но сейчас это выглядело не как защита. Сейчас от его неподвижности у Фреи начинало звенеть в ушах. — Не стой так, — сказала она.       Карлайл поднял взгляд. — Прости.       Он сказал это быстро. Не торжественно, не красиво. Просто как человек, который понял, что сделал хуже, хотя хотел наоборот.       Фрея села на край кровати. Матрас просел под ней мягко и неприятно. Она посмотрела на свои руки, потом на вторую подушку у изголовья. Слова застряли. Просить было трудно. Просьба всегда делала человека зависимым от ответа.       Карлайл уже сделал шаг к стулу у стола, но Фрея вдруг сказала: — Не туда.       Он остановился.       Фрея ненавидела себя за то, что лицо стало горячим. Ничего особенного она не просила. Не прикосновения. Не объятий. Не спасения. Просто чтобы он не сидел в другом конце комнаты, как врач у кровати пациента или охранник у двери. — Сюда, — сказала она тише и кивнула на место рядом, у изголовья. — Только… не близко.       Карлайл посмотрел на кровать, потом на неё. В его лице не появилось ни удивления, ни той мягкой благодарности, от которой ей захотелось бы сразу забрать просьбу назад. Только внимательность. Осторожная, живая. — Хорошо.       Он подошёл медленно, чтобы у неё было время передумать, и сел не рядом с её бедром, а выше, у подушки, оставляя между ними расстояние — небольшое, но честное. Кровать чуть прогнулась под его весом. Фрея почувствовала это всем телом: не прикосновение, нет, но изменение пространства. Комната стала меньше. Тише. Карлайл теперь был не у двери, не у стола, не в роли человека, который всё контролирует издалека. Он был рядом.       И от этого Фрея вдруг устала сильнее.       Она сидела, сгорбившись, локтями на коленях, и смотрела на свои ботинки. Шнурки были мокрые, на подошвах засохла грязь. Обычная грязь из Форкса. Фрея подумала, что часть дома всё-таки приехала с ней — на обуви, в рюкзаке, под ногтями, в голове. От себя невозможно уехать достаточно далеко. — Я всё время думаю, что сейчас откроется дверь, — сказала она.       Карлайл не повернулся всем корпусом. Только чуть наклонил голову, слушая. — Здесь? — Нет. Там.       Он понял не сразу. Потом понял. — У Мэй.       Фрея кивнула.       Слово «Мэй» в чужом номере прозвучало неправильно. Слишком маленькое для этих стен. Слишком живое для лампы, покрывала, дешёвой картины и гудящего кондиционера. — У неё дверь скрипит, — сказала Фрея. — Совсем чуть-чуть. Мама говорит, что я придумываю, но я слышу. Когда дверь открывается медленно, звук один. Когда резко — другой. Она сама не замечает, а я по этому звуку уже понимаю, кто входит. Мэй тоже начала понимать. Только делает вид, что нет.       Она замолчала, потому что дальше шло слишком много. И всё не то. Не красивые слова про вину, не объяснение, почему ей больно. Просто дверь. Скрип. Ребёнок, который слишком рано научился различать шаги взрослых.       Карлайл сидел рядом тихо. Даже слишком тихо. Фрея вдруг повернула голову и посмотрела на него. — Скажи что-нибудь обычное.       Он явно не ожидал такой просьбы. — Обычное? — Да. Только не про то, что я не виновата. И не про то, что вы рядом с домом. И не про план. Я знаю про план. Я уже ненавижу этот план.       Карлайл опустил взгляд на свои руки. Впервые за вечер он выглядел не идеально собранным, а почти растерянным. Будто все правильные слова, которые он мог бы сказать врачу, пациенту, семье, сейчас были бесполезны, а других под рукой не оказалось. — В автомате внизу застряла пачка печенья, — сказал он наконец.       Фрея моргнула. — Что? — Я хотел купить воду. Передо мной мужчина пытался достать печенье. Автомат взял деньги и не отдал ему пачку. Он ударил по стеклу, потом посмотрел на меня так, будто я должен был знать, что делать.       Фрея смотрела на него несколько секунд. — И что ты сделал? — Купил воду в другом автомате.       Она почти возмутилась, но в этом возмущении впервые за вечер не было настоящей боли. — Ты бросил человека с застрявшим печеньем? — Он был очень уверен, что справится без меня. — Или ты просто не хотел вмешиваться без крайней угрозы?       Карлайл посмотрел на неё, и теперь в его лице мелькнуло что-то живое — не идеальная улыбка, а короткое, усталое, почти человеческое движение. — Возможно, я неправильно оценил степень угрозы.       Фрея опустила голову. Её плечи дрогнули. Не смехом ещё. Но чем-то близким, сломанным и странным. Внутри стало больно от этого маленького, нелепого разговора, потому что он не спасал и не должен был спасать. Он просто на секунду возвращал мир, где существуют автоматы, печенье и люди, злящиеся из-за двух долларов. Мир, в котором Мэй могла бы смеяться.       И от этой мысли Фрею накрыло.       Не красиво. Не резко. Просто лицо вдруг перестало держаться. Она отвернулась, прижала ладонь ко рту и сжалась так, будто её ударили под рёбра.       Карлайл не коснулся её.       Но вся кровать рядом чуть изменилась: он повернулся ближе, не нарушая расстояния. — Фрея.       Она быстро замотала головой. Не надо. Не сейчас. Если он скажет что-то слишком мягкое, она развалится. Если спросит, что случилось, она возненавидит вопрос. Если попытается утешить, она не выдержит. — Не надо, — выдавила она сквозь ладонь. — Хорошо.       Он отступил голосом, не телом. Остался рядом, но перестал приближаться даже словами. Фрея дышала рвано. Слёз почти не было — только горячее, злое давление в глазах и горле. Она бы предпочла заплакать нормально. Тихо, быстро, по-человечески. Но тело, привыкшее глотать звук, не умело. Оно зажималось, ломало дыхание, удерживало всё внутри до боли. — Она завтра подумает, что я ушла из-за неё, — сказала Фрея наконец.       Вот это было правдой.       Не зашитый дракон. Не одеяло. Не скрип двери. Всё это были края. А середина была здесь.       Карлайл не ответил сразу.       Фрея почти слышала, как он выбирает слова и отбрасывает одно за другим. И впервые это не раздражало. Потому что он не хотел звучать красиво. Он просто боялся сделать хуже. — Почему она так подумает? — спросил он.       Не «она не подумает». Не «ты ошибаешься». Вопрос. Осторожный, но живой.       Фрея вытерла щёку тыльной стороной ладони, хотя слезы так и не потекли. — Потому что дети так думают. Когда взрослые исчезают, они всегда сначала ищут причину в себе. Даже если им восемь. Особенно если им восемь.       Карлайл молчал. — Она будет вспоминать, что просила меня досмотреть мультик. Что я сказала, что устала. Что дракона не зашила. Что, может быть, слишком долго не ложилась спать. Что я из-за неё задержалась. Что угодно. Она найдёт. Дети всегда находят, за что себя наказать, если взрослые оставляют достаточно пустоты. Последние слова вышли уже тише, почти без злости.       Фрея сидела, глядя в пол, и понимала, что сказала больше, чем собиралась. Не про Мэй даже. Про себя тоже. Про кухню. Про ту первую попытку попросить помощи. Про то, как правда вернулась домой раньше неё и ждала с ремнём в руках. Но Карлайл не стал называть это вслух. И за это она была благодарна. — Тогда утром ей нужно будет услышать твой голос, — сказал он.       Фрея повернулась к нему. — Что? — Не объяснение. Не всю правду. Просто тебя. Несколько слов. Что ты не злишься. Что ты вернёшься. Что дракон подождёт.       Фрея смотрела на него долго.       Фраза была простой. Не идеальной. В ней не решалось ничего большое. Мэй всё равно проснётся без неё. Дом всё равно останется домом. Джеймс всё равно где-то там. Но впервые за ночь перед Фреей появился не весь ужас сразу, а маленькое действие, которое можно сделать утром.       Позвонить. Не спасти. Не исправить. Позвонить.       Она отвернулась. — Она спросит, где я. — Да. — Я не умею врать ей долго. — Тогда не ври долго. — Это твой совет?       Карлайл чуть выдохнул. Не смешок. Скорее усталое признание поражения. — Это пока всё, что у меня есть.       Фрея почему-то поверила именно этому. Не потому что ответ хороший. Потому что он не притворился хорошим.       Она подтянула ноги на кровать, не разуваясь до конца, потом всё-таки наклонилась и стянула ботинки. Один упал на ковёр боком, второй она поставила рядом. Рюкзак придвинула ближе к себе, почти вплотную к колену. Карлайл сидел у изголовья, неподвижный, но уже не похожий на человека у двери. Не охранник. Не врач. Просто рядом.       Фрея легла не под одеяло, а поверх покрывала, боком, лицом к комнате. Между ней и Карлайлом оставалось расстояние — немного, но достаточно, чтобы она могла выдержать. Она видела его руку на покрывале у изголовья. Холодную, неподвижную, открытую. Не протянутую к ней. Просто лежащую рядом.       Через несколько минут она сказала: — Не уходи пока.       Карлайл не сделал из этого события. Не повернулся резко. Не смягчил голос до невозможности. — Не уйду.       Фрея закрыла глаза. — И не смотри на меня так, будто я сейчас сломаюсь.       Пауза была короткой. — Я смотрю на лампу.       Она открыла один глаз.       Карлайл действительно смотрел на лампу.       Абажур был кривой. Ткань с одной стороны немного отходила от каркаса, и свет падал неровно, оставляя на стене странную тень. — Она ужасная, — сказала Фрея. — Да. — Ты поэтому на неё смотришь? — Мне дали чёткое указание не смотреть на тебя.       Фрея снова закрыла глаза. На этот раз почти получилось выдохнуть без боли. — Умный. — Стараюсь.       И это уже было живее. Не спасало. Не лечило. Не превращало отель в безопасное место, а ночь — в нормальную. Но рядом с ней сидел Карлайл, не слишком далеко и не слишком близко, смотрел на кривую лампу так серьёзно, будто от этого правда что-то зависело, и впервые за последние часы Фрея почувствовала не спокойствие, нет.       Просто край, за который можно держаться.

***

      Фрея проснулась от звука телефона.       Не сразу поняла, что именно её разбудило. Сначала было только резкое возвращение в тело: сухое горло, тяжёлая голова, рука, затёкшая от того, что она спала, вцепившись пальцами в лямку рюкзака. Потом — темнота номера, жёлтый край света от лампы у стены, гул кондиционера и короткая вибрация где-то рядом. Телефон лежал на покрывале у её живота, экраном вниз, и снова дёрнулся, словно маленькое живое существо, которому не хватало воздуха.       Фрея открыла глаза шире.       Несколько секунд она не понимала, где Карлайл.       Место у изголовья, где он сидел до того, как она провалилась в сон, было пустым. Подушка чуть смялась с края, покрывало сохранило неглубокую складку, будто он поднялся недавно и очень осторожно. Стул у стола тоже пустовал. У двери никого. У окна — никого. В ванной не горел свет. Номер был таким же, как прежде: две кровати, стол, кресло, кривой абажур, дешёвая картина с пустыней на стене. Только теперь вся эта обычность казалась не временным убежищем, а коробкой, из которой вынули единственную вещь, удерживавшую крышку открытой.       На тумбочке лежал ключ-карта. Рядом — стакан воды, телефона Карлайла не было. На краю гостиничного блокнота его аккуратным почерком было написано несколько слов. «Проверю периметр и свяжусь с Элис. Я рядом. Не выходи одна. Вернусь через несколько минут».       Фрея прочитала записку один раз. Потом второй. Потом третий, уже не разбирая букв, а цепляясь за сам факт, что он не исчез молча. Не бросил её. Не решил, что можно оставить и уйти куда-то в своё бессмертное важное дело. Он написал. Объяснил. Оставил ключ. Сказал, что рядом.       И всё равно его не было.       Телефон снова завибрировал.       Фрея перевернула его.       Номер был неизвестный. Не Белла, не Чарли, не Карлайл, не мать. Просто ряд цифр, от которого внутри сразу стало тихо и холодно. Не страшно даже — ещё нет. Скорее тело опередило голову и уже знало ответ, пока сознание пыталось торговаться: может быть, ошибка; может быть, чужой номер; может быть, мать; может быть, Белла с чужого телефона. На экране висело сообщение.       Сначала открылась фотография.       Фрея не дышала.       Это была комната Мэй.       Не вся — только угол кровати, край подушки, кусок розового одеяла и плюшевый дракон. Тот самый. С порванным крылом, которое всё ещё висело набок, с торчащей ниткой, с немного стёртой мордой. Дракон лежал не так, как Фрея оставила его вечером. Она помнила точно: Мэй заснула, прижав его к себе животом, крыло было под её рукой, хвост смотрел к стене. На фотографии дракон лежал на подушке, аккуратно, почти бережно, как предмет, который кто-то специально положил для кадра.       Под фотографией было всего несколько слов.       «Она крепко спит. Пока».       Фрея села так резко, что перед глазами потемнело.       Воздух исчез. Не образно — действительно исчез, будто кто-то вытянул его из номера вместе со звуками, светом, расстоянием до стены. Она смотрела на экран и не могла моргнуть. Комната Мэй. Дракон. Подушка. Слово «пока».       Пока.       В этом слове было больше жестокости, чем в прямой угрозе. Не «я убью её», не «я рядом», не «ты пожалеешь». Просто маленькая дверца, приоткрытая ровно настолько, чтобы Фрея сама увидела всё остальное: окно, в которое можно войти; коридор, где слишком громко скрипит пол; Мэй, которая спит и ничего не знает; Эсме и Розали где-то снаружи, слишком сильные, слишком быстрые, но всё равно не внутри комнаты, не рядом с кроватью, не между ребёнком и рукой, которая уже трогала её игрушку.       Телефон завибрировал снова.       Теперь был не текст. Входящий вызов.       Фрея смотрела на экран, пока пальцы не начали неметь. Потом приняла звонок и поднесла телефон к уху, не произнося ни слова.       Сначала она услышала тишину. Не пустую — внимательную. Потом чей-то спокойный вдох, хотя он, наверное, дышал только для неё, чтобы звук казался человеческим. — Ты быстро отвечаешь, — сказал Джеймс.       Голос был почти мягкий. Не злой, не торжествующий. От этого Фрее стало хуже. В злости есть направление. В этом голосе было удовольствие человека, который уже расставил предметы на столе и теперь смотрит, как кто-то другой боится их тронуть.       Фрея хотела сказать его имя, но язык не послушался. Она встала с кровати, потому что сидеть стало невозможно, и босыми ногами наступила на ковёр. Рюкзак упал набок, молния тихо звякнула. Этот звук вернул ей крошечный кусок тела. — Где ты? — спросила она. — Не там, где ты хочешь меня найти. — Если ты был в её комнате…       Он не перебил сразу. Дал ей договорить самой, довести мысль до края. — Если я был в её комнате, — повторил он, будто пробовал фразу на вкус. — Интересно, что ты сказала именно «если».       Фрея закрыла глаза.       Глупо. Очень глупо. Нельзя было давать ему слова. Нельзя было отдавать даже «если». Она знала такие разговоры. Не с вампирами — с людьми. С теми, кто заставляет тебя уточнять, оправдываться, доказывать очевидное, пока ты сама не начинаешь сомневаться, правильно ли назвала боль болью.       Она открыла глаза и посмотрела на записку Карлайла.       «Не выходи одна».       Слова расплылись. — Что тебе нужно? — Вот это лучше, — сказал Джеймс. — Без лишних вопросов. Видишь? Ты умеешь.       Фрея сжала телефон так сильно, что край врезался в ладонь. — Что тебе нужно?       Теперь голос прозвучал ровнее. Не спокойнее — ровнее. Она не могла позволить ему услышать всё, что происходило внутри. Он и так слышал слишком много.       На другом конце линии что-то негромко скрипнуло. Может быть, дверь. Может быть, пол. Может быть, он специально сделал этот звук, зная, что Фрея услышит в нём не студию, не зал, не любое случайное место, а комнату Мэй. — Белла здесь, — сказал он.       Фрея застыла.       На секунду страх за Мэй столкнулся с другим страхом, и от удара внутри стало пусто. Белла. Белла, которую увозили. Белла, которую Эдвард должен был защитить. Белла, которая утром могла выглядеть нелепо в школьном коридоре, хмуриться на дождь, говорить слишком честно и не понимать, почему весь Форкс похож на мокрую ловушку. Белла, которая знала не всё, но всё равно посмотрела на Фрею тогда в машине так, будто хотела сказать больше, чем им обеим можно было выдержать. — Ты врёшь. — Иногда, — легко согласился Джеймс. — Сейчас нет.       В телефоне послышался другой звук. Тихий, короткий, почти подавленный. Не слово. Не крик. Просто сорвавшееся дыхание человека, которому больно или страшно, и который старается не дать этому стать голосом.       Фрея почувствовала, как у неё холодеют руки. — Белла? — выдохнула она.       Ответа не было.       Джеймс снова заговорил, и теперь его голос стал чуть ближе, как будто он повернул телефон к себе обратно. — Она не очень разговорчива. Но, думаю, обрадуется знакомому лицу.       Фрея сделала шаг к двери, потом остановилась. Карлайл. Нужно позвать Карлайла. Он рядом. Он сказал, что рядом. Эсме и Розали у дома. Эдвард где-то там, ищет Джеймса. Если она сейчас крикнет, если откроет дверь, если выбежит на галерею… — Я знаю, о чём ты думаешь, — сказал Джеймс.       Фрея замерла. — Нет, не читаю мысли. Это другой мальчик, правда? Просто ты очень предсказуемая, когда речь о тех, кто меньше тебя. Или слабее. Или доверчивее. Белла. Мэй. Забавно, как удобно устроена твоя храбрость: тебе самой жизнь не особенно нужна, но стоит положить рядом чью-то маленькую вещь — и ты уже готова идти куда угодно.       Фрея не ответила. Потому что если ответит, он услышит, что попал.       Она смотрела на дверь номера. За ней была наружная галерея, лестница, парковка, ночь. Где-то там Карлайл. Может быть, совсем близко. Может быть, достаточно близко, чтобы услышать, если она крикнет.       Джеймс стал тише: — Если доктор пойдёт с тобой, я вернусь к девочке. Не когда-нибудь. Не потом. Сразу, как только пойму, что ты не умеешь слушать. Твоя семья ведь далеко не уедет от дома, который уже нашёл охотник.       Фрея прислонилась плечом к стене.       Это была не просто угроза. Это был выбор, сделанный так, чтобы оба варианта стали её виной. Позвать Карлайла — поставить Мэй под удар. Не позвать — предать доверие Карлайла, войти в ловушку, возможно, привести себя туда, где Белла уже ждёт одна. Джеймс не спрашивал, любит ли она жить. Он понял лучше: с ней так не работает. Её надо заставить выбирать, кого она не сможет бросить. — Адрес, — сказала Фрея.       Голос был чужой.       Джеймс назвал улицу. Потом добавил название студии. Балетная студия. Фрея не сразу поняла, почему от этих слов стало так неправильно. Студия — место для детей, зеркал, музыки, тонких туфель, родителей у стены, расписания занятий на двери. Не для охотника, крови и чужого дыхания в трубке. — Такси довезёт быстро, если водитель не будет задавать вопросов, — сказал он. — А ты умеешь выглядеть так, чтобы люди не задавали вопросов. Я видел.       Фрея медленно отошла от стены. Ноги слушались плохо, но слушались. — Если ты тронешь Мэй… — Она мне не нужна, Фрея.       Её имя в его голосе прозвучало почти ласково. — Это ты никак не поймёшь. Мне не нужна маленькая девочка. Мне не нужен твой дом. Мне даже ты нужна не так, как Белла. Но доктор так старательно держал тебя на поляне, что стало невежливо не посмотреть ближе.       Фрея закрыла глаза.       Карлайл.       Его рука на её запястье. Его плечо перед ней. Его тихое: «Держись рядом со мной». Тогда это было защитой. Теперь Джеймс превратил это в метку. — Одна, — сказал он. — Без доктора. Без записанного адреса для него. Без милых попыток оставить след. Я узнаю, если ты приведёшь кого-то за собой. — Откуда?       Джеймс тихо рассмеялся. Не громко. Почти с сожалением. — А вот это уже хороший вопрос. Оставь себе. Он будет мешать тебе всю дорогу.       Вызов оборвался.       Фрея ещё несколько секунд держала телефон у уха.       Потом опустила руку.       Номер был тем же. Кровать, лампа, картина с пустыней, записка Карлайла на блокноте. Ничего не изменилось, и именно это казалось невозможным. В мире, где сообщение может открыть комнату Мэй на экране телефона, вещи не имеют права оставаться на местах. Лампа должна упасть. Стены должны треснуть. Дверь должна распахнуться.       Но ничего не произошло.       Только кондиционер всё так же гудел, и где-то за стеной кто-то засмеялся телевизионным смехом.       Фрея подошла к столу. Руки двигались быстрее мыслей. Телефон — в карман. Деньги из внутреннего отделения рюкзака — тоже. Документы она оставила. Одежду оставила. Футляр с нитками вытащила, подержала долю секунды и положила обратно в рюкзак.       Нет.       Она не возьмёт дракона с собой даже нитками.       Если взять нитки, это будет похоже на обещание, что она сама всё исправит. А сейчас у неё не было такого права. Она могла только не дать Джеймсу вернуться к Мэй. Или попытаться.       На столе лежала гостиничная ручка. Белая, с полустёртым названием отеля. Фрея взяла блокнот, перевернула лист с запиской Карлайла, чтобы не писать поверх его слов, и замерла.       Что можно оставить человеку, который сказал не выходить одной?       Правду нельзя. Адрес нельзя. Объяснение нельзя. Любое лишнее слово станет следом, а Джеймс сказал, что узнает. Может быть, врал. Скорее всего, врал частично. Но Фрея не могла позволить себе проверить это на Мэй.       Ручка скользнула по бумаге.       «Прости. Я знаю, что ты сказал не уходить одной.       Но я не могла по-другому».       Она посмотрела на две строчки.       Они были ужасно маленькими. Ничтожными. Почти оскорбительными после того, как он сидел рядом у изголовья, смотрел на кривую лампу, оставлял ей расстояние, писал Эсме, не трогал её без разрешения, не требовал благодарности, не заставлял быть спокойной. Две строчки не могли выдержать этого. Но больше нельзя.       Фрея положила записку рядом с его ключом.       Потом вернулась к кровати, сняла с покрывала свой свитер и надела его поверх футболки. Волосы выбились из хвоста, она стянула резинку, собрала их снова, но несколько прядей всё равно упали на лицо. В зеркале над комодом мелькнула девушка с слишком бледным лицом и сухими губами. Фрея задержалась на своём отражении всего на секунду.       Не смотри так, будто ты уже мёртвая.       Она взяла ключ-карту, потом остановилась и положила обратно.       Нет. Пусть Карлайл сразу поймёт, что она не просто вышла за водой. Пусть не тратит лишние минуты на коридор, автомат, парковку. Пусть увидит записку и поймёт главное: она ушла сама, но не потому, что не поверила ему.       Фрея открыла дверь.       Сначала совсем чуть-чуть.       Наружная галерея была пустой. Лампы под навесом отбрасывали жёлтые круги света на бетон. Внизу стояли машины, дальняя дорога шуршала редким движением. Воздух был сухой и холодный, без запаха Форкса. Без дождя. Без всего, за что можно было спрятаться.       Фрея вышла и тихо закрыла дверь за собой.       Она не побежала. Бег привлекает внимание. Это она знала давно, ещё не из историй про вампиров. В доме тоже нельзя было резко бежать по коридору: сразу вопрос, сразу раздражение, сразу «что ты носишься». Лучше двигаться быстро, но так, будто у тебя есть причина и право идти.       На лестнице она услышала звук где-то справа.       Не шаги. Может быть, ветер. Может быть, дверь соседнего номера. Может быть, Карлайл.       Фрея застыла.       Сердце ударило так громко, что ей показалось — если он рядом, то услышит. Конечно, услышит. И если услышит, остановит. Спросит один раз, увидит лицо и всё поймёт. Тогда ей не придётся решать самой. Тогда она сможет отдать ему телефон, показать фото, сказать: «Он был в её комнате». Тогда Карлайл сделает то, что делают взрослые, которым можно доверять: возьмёт ситуацию в руки.       А потом Джеймс вернётся к Мэй.       Фрея зажала рот ладонью, чтобы дыхание стало тише.       Звук больше не повторился.       Она спустилась вниз.       У стойки регистрации никого не было, только телевизор без звука показывал ночное шоу, и на экране незнакомые люди смеялись так широко, будто мир не умеет ломаться. Фрея прошла мимо, не поднимая глаз. На улице достала телефон, нашла номер местного такси на бумажке у автомата с напитками и позвонила. Голос диспетчера был сонный, раздражённый. Она назвала адрес отеля, потом адрес студии, который Джеймс прислал отдельным сообщением, и несколько секунд слушала, как женщина на другом конце линии щёлкает клавишами. — Десять минут, — сказала диспетчер. — Может, пятнадцать. — Мне нужно быстрее. — Мисс, сейчас ночь. Десять минут — это и есть быстрее.       Фрея отключилась.       Десять минут оказались длиннее всей дороги из Форкса.       Она стояла в тени у края парковки, не у входа, чтобы Карлайл не увидел её сразу, если вернётся. Каждая машина, проезжавшая мимо, казалась его машиной. Каждый шорох — шагом. Она то и дело смотрела на второй этаж, на дверь номера, но та оставалась закрытой. Это было неправильно. Карлайл должен был уже вернуться. Должен был открыть дверь, найти записку, появиться на галерее быстрее, чем она успеет вдохнуть. Он был слишком быстрый. Слишком внимательный. Слишком рядом.       Такси подъехало через восемь минут.       Старый седан с потрескавшимся сиденьем и запахом табака внутри. Водитель, мужчина лет пятидесяти, посмотрел на неё в зеркало, когда она села назад, и задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем хотелось. — Поздновато для занятий балетом, — сказал он.       Фрея пристегнула ремень.       Пальцы не сразу попали в замок. — Я забыла там вещи.       Водитель пожал плечами. Ему не хотелось знать больше. Люди часто не хотели. Фрея была благодарна.       Машина выехала с парковки.       Отель остался позади быстро. Слишком быстро. Фрея обернулась один раз — не полностью, только через плечо. Второй этаж, жёлтые лампы, одинаковые двери. Номер 208 она уже не различала. Где-то там на столе лежала записка. Где-то там Карлайл через несколько минут прочитает её и поймёт, что она сделала именно то, чего он просил не делать.       Она сжала телефон в кармане.       Джеймс больше не писал.       Это было хуже новых сообщений. Молчание давало воображению слишком много места. Фрея представляла, как Карлайл входит в номер. Видит пустую кровать. Рюкзак. Записку. Его лицо. Не злость — нет. Если бы она могла представить злость, было бы легче. Она представляла, как в нём исчезает всё мягкое, как на поляне, когда Элис посмотрела в лес. Только теперь опасность ушла не из леса. Она ушла из комнаты, где он оставил её на несколько минут.       «Прости».       Слово было жалким.       Такси ехало по ночным улицам. Финикс за окнами был плоским и чужим: закрытые магазины, неоновые вывески, широкие перекрёстки, пустые тротуары, пальмы, похожие в темноте на декорации. Здесь не было леса, который мог спрятать чудовище. Это не помогало. В Форксе опасность хотя бы умела выглядеть древней. Здесь она могла стоять под вывеской круглосуточной аптеки, отражаться в стеклянной двери, ждать у студии с расписанием детских занятий.       Водитель включил радио совсем тихо. Какая-то старая песня зашуршала сквозь помехи. Фрея смотрела на огни светофоров и пыталась думать не о Мэй. Не о Карлайле. Не о Белле. Думать о конкретном: адрес, деньги, дверь, вход, не показывать страх сразу, осмотреть пространство. Джеймс хотел, чтобы она приехала сломанной. Значит, нельзя дать ему это сразу.       Студия находилась в небольшом торговом ряду, где днём, наверное, работали химчистка, салон ногтей, маленькая пиццерия и школа танцев. Ночью всё было закрыто. Вывески погасли, витрины потемнели, только над одной дверью горела слабая лампа. На стекле белыми буквами было написано название студии, ниже — расписание занятий, телефон, аккуратная картинка балетных туфель.       Фрея заплатила водителю наличными.       Он снова посмотрел на неё в зеркало. — Подождать?       На секунду ей почти захотелось сказать да. Оставить снаружи хотя бы одного обычного человека, свидетеля, двигатель, включённые фары, возможность выбежать и захлопнуть дверь. Но обычные люди рядом с Джеймсом не были защитой. Они были ещё одним телом, которое можно сломать, чтобы доказать мысль. — Нет, — сказала она. — Меня заберут.       Водитель уехал не сразу. Машина постояла у тротуара несколько секунд, потом медленно отъехала. Фрея смотрела, как красные задние огни уменьшаются, поворачивают за угол и исчезают.       Тишина стала полной.       Она стояла перед студией и чувствовала, как ночной воздух касается лица. Здесь пахло сухой пылью, нагретым за день асфальтом и мусорными баками где-то за зданием. Не было дождя. Не было деревьев. Не было ничего живого, кроме её сердца.       Телефон завибрировал последний раз.       «Входи».       Фрея подняла глаза к двери.       Ручка была обычная. Металлическая, чуть потёртая. Она могла быть заперта. Должна была быть заперта. Но когда Фрея потянула, дверь открылась.       Внутри было темно не полностью. Где-то дальше горел свет — белый, холодный, отражённый. Маленькая приёмная встретила её запахом лака для пола, старых ковриков, пыли и слабого сладкого аромата, будто здесь когда-то давно разбили бутылочку детского парфюма. На стойке лежали рекламные листовки. На стене висели фотографии девочек в пачках, улыбающихся так старательно, как умеют улыбаться дети, когда взрослые говорят: «Ещё раз, красиво». Под фотографиями были кубки, искусственные цветы, расписание групп: малыши, начинающие, подростки, подготовка к конкурсам.       Фрея задержала взгляд на слове «малыши».       Потом заставила себя идти дальше.       В коридоре было узко. Слева — закрытая дверь, справа — ряд крючков для одежды, под ними маленькие скамейки. На полу валялась розовая резинка для волос. Такая простая, нелепая вещь, что Фрее стало почти физически больно. Кто-то забыл её после занятия. Кто-то утром, возможно, будет искать. Мать или отец скажет: «Посмотри в сумке». Девочка расстроится на пять минут и забудет. Мир, в котором пропажа резинки была событием, находился совсем рядом, за тонкой стеной ночи, и Фрея почему-то почувствовала, что ненавидит его не меньше, чем хочет в него вернуться.       В конце коридора была большая дверь в зал.       Из-под неё падала белая полоса света.       Фрея остановилась.       Она прислушалась.       Сначала ничего. Потом — слабый звук. Не музыка. Не шаги. Что-то вроде тихого движения ткани по полу. Потом дыхание. Человеческое. Неровное.       Белла.       Фрея поняла это раньше, чем открыла дверь.       Рука легла на ручку. Пальцы стали влажными. Она попыталась вспомнить все разумные вещи, которые нужно сделать: оценить выходы, расстояние, положение Джеймса, Беллы, зеркала, предметы, которыми можно ударить, телефон, окно. Не стоять в дверях слишком долго. Не дать ему увидеть, что она думает только о том, жива ли Белла.       Она открыла дверь.       Балетная студия была большой, слишком светлой и почти пустой. Белые лампы под потолком горели безжалостно ровно, отражаясь в зеркальной стене так, что зал казался вдвое больше и вдвое холоднее. Деревянный пол блестел, как после недавней уборки. Вдоль стены тянулся станок. В углу стоял старый музыкальный центр, рядом — стопка ковриков, несколько стульев и чёрная видеокамера на штативе.       Зеркала сразу размножили Фрею.       Она увидела себя в дверях десятками отражений: бледную, напряжённую, в тёмном свитере, с волосами, выбившимися из хвоста. Увидела пустой зал за своей спиной. Увидела свои руки, сжатые в кулаки. И только потом — Беллу.       Белла сидела на полу у зеркальной стены.       Не лежала. Сидела, как будто её поставили туда специально, чтобы она могла видеть дверь. Волосы упали на лицо, одна рука была прижата к груди, вторая лежала на полу рядом, пальцы дрожали. На щеке у неё темнела полоса — то ли грязь, то ли кровь, то ли тень от волос. Она подняла голову, когда Фрея вошла, и в её глазах было такое отчаянное предупреждение, что Фрея на секунду забыла, как дышать.       Не подходи.       Белла не сказала этого вслух.       Ей не дали.       Джеймс стоял чуть в стороне от неё, у зеркала, как человек, который ждал не жертву, а начало представления. В отражениях его было слишком много: настоящий Джеймс, Джеймс за его плечом, Джеймс в боковом зеркале, Джеймс в глубине зала. Светлые волосы, спокойное лицо, почти заинтересованный взгляд.       Джеймс посмотрел на Фрею и улыбнулся — не широко, не зло, а почти одобрительно, будто она наконец перестала мешать игре идти правильно. — Я думал, тебе понадобится больше времени, — сказал он. — Но ты оказалась понятливее, чем я рассчитывал.       Фрея не закрыла дверь за собой.       Джеймс заметил это сразу. Его взгляд скользнул к тёмной щели коридора за её спиной, потом вернулся к её лицу. — Закрой, Фрея, — произнёс он мягко. — Не будем портить момент раньше времени.       Дверь захлопнулась.