потеряшка

Бег оказался хорошим способом хоть чем-то заполнить свою скучную и вязкую жизнь. Простое занятие: надеваешь кроссовки, выходишь из дома и просто двигаешься вперед, пока в голове не становится немного тише. В этом было что-то почти медитативное. Во время бега не нужно думать, отвечать кому-то или делать вид, что у тебя все нормально. Есть только дыхание, ритм шагов и город вокруг. Иногда я специально выбирал длинные маршруты — не потому что любил спорт, а потому что бег позволял добраться туда, куда в обычный день было бы просто лень идти. Чем сильнее становилось тело, тем дальше можно было уйти. Постепенно Петербург начал раскрываться для меня совсем иначе: пустые набережные ранним утром, дворы-колодцы, старые мосты, заброшенные переулки, маленькие кофейни и странные улицы, на которые случайно выходишь только если очень долго идешь без цели. В одном из таких районов я наткнулся на старую библиотеку. Небольшую, почти пустую, будто забытую временем. Там редко кто-то появлялся, кроме пары пенсионеров и уставшей библиотекарши, которая уже через неделю перестала задавать мне вопросы. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то теплым, почти домашним. Этот запах потрепанных книг оказался неожиданно приятным — живым, настоящим, не похожим на стерильный пластик новых изданий. Я начал приходить туда после пробежек. Садился где-нибудь между высокими стеллажами, брал случайную книгу и читал все подряд: старую классику, стихи, чьи-то дневники, философию, музыкальные биографии. Иногда даже не запоминал содержание — мне просто нравилось держать эти книги в руках, листать пожелтевшие страницы и слушать библиотечную тишину. Наверное, именно там я впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а спокойствие. Бегать можно было в любое время — в этом и была его прелесть. Город ночью и город ранним утром вообще ощущались двумя разными мирами. Я обычно выбирал либо слишком ранние часы, когда улицы еще пустые и сонные, либо слишком поздние, когда большинство окон уже темные, а люди наконец исчезают с улиц. В такие моменты Петербург становился почти тихим. Только редкие машины, шум ветра у воды и собственное дыхание. Можно было бежать куда угодно, не думая о времени, людях или цели. Просто двигаться вперед, пока ноги держат. С дождем и плохой погодой я сначала тоже пытался экспериментировать. Казалось даже романтичным — бежать ночью под ливнем, как герой какого-нибудь артхаусного фильма про потерянного музыканта. Закончилось это ожидаемо и довольно тупо: температура под сорок, несколько дней в полном бреду и невозможность нормально встать с кровати. После этого романтика резко закончилась. Больше так не делаю. Теперь максимум — закаливание. Ледяной душ по утрам. Сначала это ощущалось как маленькая форма самоубийства, особенно зимой, когда тело буквально сводило от холода. Но потом втянулся. Ледяная вода хотя бы ненадолго выбивала из головы весь мусор и заставляла чувствовать собственное тело. Наверное, мне просто постоянно нужно было что-то, что возвращает ощущение реальности. Холод. Боль в мышцах после бега. Музыка. Сильный звук хора под церковными сводами. Хоть что-нибудь, что способно пробить эту бесконечную внутреннюю пустоту. Голодным я вроде бы почти никогда не оставался, но внешне все равно сильно изменился. Лицо осунулось, скулы стали резче, глаза — будто больше и темнее. Волосы отросли почти до плеч, и я начал убирать их в хвост, чтобы не лезли в лицо и не мешали во время пробежек или уроков. Дочерям, правда, это почему-то очень нравилось. В те редкие дни, когда мне удавалось забрать их к себе или просто провести с ними несколько часов, они постоянно пытались трогать мои волосы, заплетать какие-то смешные хвостики или просто дергать за резинку, смеясь над тем, как недовольно я морщусь. Они росли слишком быстро. Каждый раз, когда мы виделись, мне казалось, что они стали чуть выше, чуть взрослее, чуть умнее. И самое странное — они почти не грустили. Наверное, в таком возрасте дети каким-то удивительным образом умеют принимать вещи такими, какие они есть. Без бесконечного анализа и попыток найти виноватого. Мама и папа больше не живут вместе? Значит, так бывает. Но зато сегодня можно пойти гулять. И они радовались именно этому. Прогулкам по магазинам, сахарной вате, новым тетрадям, кормлению уток, случайным безделушкам, которые казались им сокровищами. Обычно мы гуляли в Таврическом саду или уходили в Ботанический во время цветения. Им особенно нравился ботанический. Они подолгу ходили между цветами, внимательно рассматривали лепестки, читали названия растений на маленьких табличках и спорили, какие из них самые красивые. А потом начинали рассказывать мне обо всем подряд: про школу, про друзей, про уроки, про учителей, про глупые ссоры и смешные ситуации. Они говорили без остановки. И я слушал. Наверное, именно благодаря этим прогулкам я все еще оставался частью их жизни. Я знал, кто с кем поссорился, кто получил пятерку, кто влюбился в кого-то в классе и кто боится отвечать у доски. Грубо говоря, я всегда был в курсе всего, что происходило у них в голове. Ольга при этом почти никогда не вмешивалась. Она просто внимательно наблюдала за тем, как я забираю детей и как привожу их обратно — уставших, довольных и счастливых. Иногда мне казалось, что она пытается разглядеть что-то в моем лице: признаки срыва, пустоту, ложь или, наоборот, признаки того, что я наконец прихожу в себя. Но, судя по всему, у нее это плохо получалось. Потому что даже я сам уже не понимал, что именно осталось внутри меня. Андрей позвонил всего один раз. Коротко спросил, как я, выслушал дежурное «нормально» и больше ни о чем не говорил. Про группу — ни слова. Наверное, специально. Либо понимал, что это бессмысленно, либо просто не хотел трогать то, что и так едва держится. Вообще никто не напрашивался в гости и не пытался вытаскивать меня обратно в жизнь. У всех постепенно появились свои дела, заботы, новые люди, новые проблемы. И это было даже хорошо.

Никто не лез.

Квартира тем временем медленно обрастала вещами. Книг становилось все больше — старые издания с потрепанными корешками лежали уже не только на полках, но и на подоконниках, на полу, возле кровати. Точно так же копился винил. Джаз, классика, старый рок, какие-то случайные пластинки, купленные просто из-за обложки или чужого совета. Иногда я часами перебирал их по вечерам, выбирая, что поставить под очередную сигарету и бессонную ночь. И, что самое странное, я будто прикипел к этой жизни. Тихой. Медленной. Однообразной. Без концертов, переездов, пьяных ночей и бесконечного шума вокруг. Просыпаешься, варишь кофе, идешь на пробежку, читаешь, занимаешься с учениками, вечером слушаешь музыку или сидишь на балконе у Невы. День за днем. Почти одинаково. Недавно мне даже предложили дополнительно заниматься вокалом с некоторыми учениками. Я сразу отказался. Без объяснений. Просто сказал, что не беру вокал — и перевел тему. На самом деле я не пел с того самого дня. Почти год уже прошел. Сначала голос просто не шел. Потом появилась привычка молчать. А потом я понял, что мне, кажется, уже все равно. Мне не страшно от мысли, что я могу больше никогда не выйти на сцену и не спеть ни одной песни. Мне просто плевать. Даже разговаривать я начал тише, чем нужно. Люди иногда переспрашивали, просили говорить громче, а я не видел смысла повышать голос. Так было удобнее — словно если говорить тихо, мир тоже начнет меньше тебя замечать. И, наверное, именно этого мне хотелось больше всего.

***

Одним поздним вечером я возвращался из церкви, где я не смог послушать хор. Они закрылись на ремонт, но дату окончания не указали. Обидно. Но хожу я там часто мимо, поэтому точно смогу понять когда можно будет возобновить посещение. Под рукой шуршал пакет с продуктами. Мысленно я уже выбирал пластинку для проигрывания. Машины и люди лениво ехали по улицам, возвращаясь в своим дома. Город переходил в режим сна. Я намеревался делать тоже самое. Погода была сегодня не летная — ветер сдувал. Высокий ворот и капюшон не особо спасали. Подходя к дому поздним вечером, я заметил впереди ребенка с каким-то огромным ранцем за спиной. Он шел медленно, почти волоча ноги, и выглядел здесь совершенно чужим. Что пацан забыл в это время на пустой линии Васильевского — непонятно. За последний год я уже успел примерно запомнить всех соседей двора: пенсионеры, пара семей и бесконечные туристы, снимающие квартиры на несколько дней. Детей тут почти не было. — Эй, ты чего тут так поздно ходишь? — окликнул я его. Мальчишка вздрогнул так резко, будто я выстрелил ему в спину. Голова моментально ушла в плечи, и весь он как будто стал меньше ростом. Остановился посреди тротуара и замер. Я подошел ближе, оглядываясь по сторонам в поисках родителей или хотя бы намека на них, но улица была пустой. Только сырой ветер гулял между домами да редкие фонари тускло освещали мокрый асфальт. Пацан нервно оглянулся через плечо и тут же отвернулся обратно. Наверное, решил, что я какой-нибудь маньяк. Высокий, худой, в темной одежде, капюшон натянут почти до глаз — вид у меня действительно был так себе. — Эй, я к тебе обращаюсь, — уже тише сказал я и обошел его спереди.

Никита.

Мой ученик.

Лет двенадцать, не больше. Живет вообще на другом конце Васильевского острова. Что он здесь делает в такое время — загадка. — Никита? Теперь он поднял голову чуть увереннее. Я стянул капюшон, чтобы он наконец меня узнал. Глаза у него сразу расширились, а напряжение словно моментально ушло из плеч. — Михаил Юрьевич… — очень тихо и жалобно выдохнул он. И от этого голоса мне почему-то стало не по себе. — Ты чего здесь делаешь так поздно? Он неловко перемялся на месте, сильнее вцепившись в лямку рюкзака. — Я это… потерялся. Сказал он это с таким стыдом, будто признался в преступлении. Я медленно оглядел его с ног до головы, прикидывая, что вообще делать дальше. Нужно было сначала понять, что произошло, а потом как-то передать это чудо родителям. — Почему родителям не позвонил? — Телефон разрядился… — А попросить у кого-нибудь телефон? Или зайти куда-то, позвонить со стационарного? Он смущенно шмыгнул носом. — Испугался… и монеток нет. Я только тяжело вздохнул и поднял взгляд на небо. Над крышами медленно собирались темные тучи. Судя по воздуху, скоро должен был начаться дождь. Прекрасно. — Пойдем, горе луковое, — я легонько подтолкнул его за плечо в сторону своей парадной. — Отогреем тебя и родителям позвоним. Делать все равно было нечего. Никита послушно поплелся следом, все еще явно чувствуя себя виноватым. — Родители ругаться будут… — тихо пробормотал он уже у двери. — Ну, будут и будут, — спокойно ответил я, открывая тяжелую дверь парадной. — Без этого никуда. Они ж переживают. Он только вздохнул, снова шмыгнул носом и молча пошел за мной наверх, на последний этаж старого дома, где меня уже давно никто не ждал. Когда я закрыл за ним дверь квартиры, пацан так и остался стоять посреди коридора — мокрый, зажатый и явно не понимающий, куда деть руки. — Так, сумку сюда, — я кивнул на пол возле тумбы. — Куртку вешай здесь. Руки мыть туда. Никита послушно закивал и начал неуверенно разуваться, постоянно оглядываясь по сторонам, будто боялся что-нибудь случайно сломать. — Голодный? — Ага… — совсем тихо признался он. — Тогда сейчас будем тебе что-нибудь готовить. Он удивленно поднял голову. — А вы? — И мне будем. Пока Никита осторожно шаркал по квартире и пытался освоиться, я закатал рукава и открыл холодильник, прикидывая, что вообще можно сделать быстро, сытно и желательно не отвратительно на вкус. Что я сам ел в его возрасте? Мама всегда готовила много. Очень много. Так, будто собиралась прокормить не семью, а небольшой военный отряд. Три мужика в доме все-таки. Супы, котлеты, картошка, кастрюли на полплиты. Наверное, поэтому первым делом в голову пришли котлеты и пюре. Даже не знаю почему. Просто захотелось. Очень давно я ни для кого не готовил. Тем более для детей. Никита тем временем аккуратно устроился на табуретке в кухне и молча наблюдал за тем, как я двигаюсь по маленькому пространству. Как шумит вода из-под крана, как начинает бурлить кастрюля, как шипит масло на сковородке. В квартире неожиданно стало… живо. Я поставил перед ним кружку крепкого сладкого чая. — Держи. Хоть согреешься немного. Он осторожно обхватил кружку двумя руками, будто грелся не чаем, а самим ощущением безопасности. — Ты расслабься, все нормально, — сказал я, доставая тарелки. — Сейчас родителям позвоним, объясним, что да как. А ты пока можешь походить по квартире… там книжки есть, пластинки… не знаю. Короче, все в твоем распоряжении. Никита сразу смутился. — Сможете маме сначала позвонить?.. Я рядом посижу, а потом… потом похожу. Я только кивнул. Из ящика стола достал старую записную книжку с номерами родителей учеников. Нужный контакт нашелся быстро. Гудки пошли почти сразу. — Да?.. Михаил Юрьевич? — встревоженно ответил женский голос. — Простите, что так поздно, Мария. Я тут нашел вашу потеряшку. На том конце моментально послышалось какое-то движение, шум, а потом приглушенный всхлип. И почему-то именно в этот момент мне стало максимально неловко от того, что я вообще оказался внутри чужой семейной паники. — Михаил Юрьевич, где сейчас Никита? Я ему голову откручу! Он рядом?! — Рядом, рядом, успокойтесь. Сидит у меня, чай пьет, отогревается. Все нормально. — Как тут успокоиться… у меня сын пропал… — У меня у самого дети, я понимаю вас. Поэтому и звоню — жив, здоров, цел. Сейчас накормлю его, и будет вас ждать. На том конце снова зашуршали. — Мы сейчас вообще в другом конце города… только приехали в участок заявление писать… Леша! Нашелся! — крикнула она кому-то в сторону. — Садись обратно в машину! Я невольно усмехнулся и перевернул котлеты на сковородке. — Вы главное спокойно езжайте. Без гонок. Он в безопасности. — Трубку ему передайте. Я ему сейчас устрою. Пришлось отдать телефон Никите. Тот сразу съежился, как воробей под дождем, и начал тихо оправдываться перед матерью. Она явно ругала его от всей души, а он только виновато бормотал что-то в ответ. Я сделал вид, что не слушаю, и вернулся к плите. Через пару минут Никита подошел обратно и протянул мне телефон. — Скажите, пожалуйста, адрес… мы приедем как можно быстрее. — Да не спешите вы так, — устало сказал я. — Езжайте спокойно. Он тут пока голодный, но скоро будет сытый и довольный. Продиктовал адрес. На том конце тяжело выдохнули. — Спасибо вам большое… Связь оборвалась. Никита стоял рядом с таким видом, будто сейчас его все-таки казнят. — Да не переживай ты так, — я легонько толкнул его плечом в сторону коридора. — Сейчас мать от нервов отойдет и потом еще смеяться будете над этой историей. Но урок на будущее усвоил? — Угу… — кисло протянул он. — Ну и отлично. Иди пока походи по квартире. Не стой столбом. Он нерешительно кивнул и медленно побрел в сторону комнаты, а я остался у плиты, внезапно понимая, насколько давно в этой квартире не было чужого живого присутствия.

***

Нашел я Никиту возле рабочего стола. Тот стоял напротив него почти неподвижно, внимательно разглядывая завалы книг, старых тетрадей с записями, нот и рамок с фотографиями. На одной — свежий снимок с дочерьми: Настя с Сашкой смеются где-то в Таврическом саду, а я стою рядом с таким видом, будто меня насильно вытащили фотографироваться. На другой — старая, уже пожелтевшая фотография группы. Начало двухтысячных. Длинные волосы, дикие глаза, сигарета в пальцах и ощущение, будто впереди вся жизнь. Никита рассматривал снимки почти с трепетом, будто пытался совместить человека с фотографий и своего тихого преподавателя по гитаре. — Это ваши дети? — Ага. Настя и Сашка. Почти твои ровесницы, — я подошел ближе и кивнул в сторону стола. — Нашел что-то интересное? — Вы так много читаете?.. — Это полезно, знаешь ли. Он задумчиво хмыкнул, а потом вдруг выдал: — Мне папа говорил, что вы странный… а я ему не верил. Я невольно усмехнулся. — А сейчас веришь? — Неа, — он даже головой помотал. — Только будет повод всем доказывать, что вы крутой. — Я был таким. Сейчас — нет. Никита снова посмотрел на старую фотографию группы. — А мне кажется, вы такой же, как тогда. Я видел записи с концертов. Я отвел взгляд. — Я был молодым и тупым, — честно сказал я спустя пару секунд. — Через десять лет я стану для тебя просто воспоминанием. Но думаю, тогда ты поймешь, что твой отец был прав. Я не пример для подражания, а пример того, как делать не надо. Помнишь, что я тебе говорил? — Да… Он тяжело вздохнул, но взгляд от фотографий не отвел. — Все равно буду всем хвастаться, кто научил меня играть на гитаре. Я только хмыкнул.

Переубеждать детей — абсолютно бесполезное занятие.

— Как знаешь. Но с отцом не спорь. Он хочет как лучше. — Хорошо… Михаил Юрьевич? — М? — А можно посмотреть на ту гитару? — он кивнул на инструмент на старой фотографии. Я машинально обернулся. — Найти бы ее сначала… — А вы ее выкинули?! — Нет, конечно. Она где-то под кроватью или на антресоли валяется. По тому, как загорелись у него глаза, стало понятно — теперь он от меня не отстанет. Пришлось действительно идти искать. Пока я рылся в коробках и старом хламе, Никита без остановки рассказывал, что успел нового выучить, какие песни хочет разобрать и как у него наконец начали получаться баррэ. Я слушал вполуха, вытаскивая из-под кровати старые чехлы, провода и пыльные папки. Гитара нашлась неожиданно быстро. Старая. Потертая. С парой новых царапин, которых я даже не помнил. Стоило взять ее в руки, как внутри что-то неприятно кольнуло. Слишком много воспоминаний. — Сыграйте что-нибудь свое, — сразу выпалил Никита. — Не хочу. — Ну пожалуйста… Я молча сел на край дивана, несколько секунд прикидывая, что вообще еще способен вспомнить. Пальцы сами нашли нужные аккорды раньше, чем я успел подумать. «Защитники». Тихий перебор заполнил комнату почти автоматически, будто руки все это время помнили больше головы. Я побренчал пару тактов и уже хотел отложить гитару обратно, но поднял взгляд на Никиту. У пацана чуть глаза не светились. — А вы с голосом можете? — почти шепотом спросил он. — Вы не сбиваетесь? — Не сбивался… — я поморщился и отвел взгляд. — Никит, я давно не играл. Связки уже не те. — Ну пожалуйста-пожалуйста… И вот как детям вообще можно отказывать? Тем более своим ученикам, к которым уже успел привязаться. Я бросил взгляд на часы. До готовности еды еще минут пять. Тяжело вздохнул. Прочистил горло. Ладони почему-то вспотели так, будто мне снова выходить на сцену перед полной площадкой. — Только не суди строго. Я давно не практиковался. Никита тут же оживился: — А как вы мне говорите? Практика все победит. Я тихо усмехнулся. Вот же мелкий засранец. Пальцы спокойно повели знакомый мотив дальше — мышечная память никуда не делась. Мне даже думать не приходилось. Проблема была только в голосе. Я не чувствовал, что вообще могу петь. Первые слова вышли хрипло, тихо и совсем не так, как раньше. Голос цеплялся, ломался на окончаниях, местами почти уходил в шепот. Но мелодия все равно держала меня, тянула дальше, заставляя вспоминать то, что я почти год пытался в себе похоронить. И чем дольше я пел, тем отчетливее понимал одну очень неприятную вещь. Мне этого не хватало.

***

Когда я закончил играть, в квартире повисла странная тишина. Даже Никита молчал. Сидел напротив, вцепившись руками в край дивана, и смотрел на меня так, будто только что увидел что-то невозможное. А я медленно отвел взгляд, чувствуя неприятную тяжесть где-то под ребрами. Голос все-таки дрожал. Не так, как раньше. Без силы, без той хриплой уверенности, которая когда-то собирала залы. Но он все еще был жив. И это почему-то пугало сильнее, чем если бы я окончательно его потерял. — Это было очень круто… — почти шепотом сказал Никита. — Да ну тебя, — устало отмахнулся я, откладывая гитару. — Раньше было лучше. — Но сейчас тоже… Я не дал ему договорить. — Иди руки мой еще раз, музыкант. А то пюре остынет. Он тут же вскочил и умчался в ванную, а я остался сидеть с гитарой в руках еще пару секунд. Пальцы машинально скользнули по струнам, извлекая тихий аккорд. В груди было неприятно тепло. Очень давно музыка не вызывала во мне ничего, кроме усталости. На кухне Никита ел так, будто не притрагивался к еде минимум сутки. Сначала пытался вести себя культурно и аккуратно, но через пару минут уже забывался и наворачивал котлеты с пюре с совершенно детской скоростью. — Не торопись, никто не отберет, — усмехнулся я, ставя перед ним еще чай. — Очень вкусно… — с набитым ртом пробормотал он. — Спасибо, шеф-поваром пока не работал. Он тихо засмеялся. И почему-то от этого смеха квартира перестала казаться такой пустой. Никита периодически начинал что-то рассказывать — про школу, друзей, новые песни, которые хочет выучить. Потом снова перескакивал на гитару, на концерты, на старые записи группы. Я слушал вполуха, иногда отвечая короткими фразами, и неожиданно ловил себя на том, что мне спокойно. Просто спокойно. Без гула в голове. Без желания выключить весь мир. За окном уже окончательно стемнело, когда внизу возле дома хлопнула дверь машины. Через пару секунд в парадной послышались быстрые шаги и чьи-то голоса. Никита моментально напрягся. — О, приехали твои казнить тебя, — спокойно сказал я, убирая тарелки в раковину. Он только обреченно застонал и опустил голову на стол. В дверь позвонили почти сразу. Резко, нервно. Когда я открыл, на площадке стояли мужчина и женщина — оба уставшие, растрепанные и явно вымотанные до предела. Мать Никиты выглядела так, будто еще немного — и она либо расплачется, либо кого-нибудь ударит. Увидев меня, она сразу выдохнула: — Господи… А потом тут же вытянула шею в сторону кухни. — Никита! Мальчишка виновато выглянул из-за дверного проема. И вот тут началось. — Ты вообще понимаешь, что мы чуть с ума не сошли?! — Мария мгновенно налетела на сына — Телефон разрядился, голова не разрядилась позвонить хоть кому-нибудь?! — Мам, я… — Мы весь город объездили! Отец при этом молчал, только тяжело провел рукой по лицу и наконец посмотрел на меня. — Спасибо вам огромное… правда. Мы уже не знали, что думать. — Да все нормально, — я пожал плечами. — Нашелся же. Мария тем временем уже крепко обнимала сына, продолжая одновременно ругать его сквозь облегчение. Никита терпеливо сносил все это, периодически виновато косясь в мою сторону. Я невольно усмехнулся. Живой. Нормальный. Домашний шум. Когда-то у меня тоже была такая жизнь. — Он, кстати, накормлен, — сказал я, облокачиваясь плечом о стену. — Так что хотя бы одной проблемой меньше. Мария неожиданно тихо рассмеялась сквозь усталость. — Вы нас сегодня спасли. Я хотел привычно отмахнуться, сказать что-нибудь нейтральное, но почему-то не смог. Потому что впервые за очень долгое время мне самому казалось, что я сделал хоть что-то действительно правильное.

***

Никита тараторил без остановки, едва они выехали со двора. Сидел на заднем сиденье, размахивал руками и говорил так быстро, будто боялся забыть хоть одну мысль. — Мам, представляешь, я видел его гитару! Ту самую, с концертов! Она прям как по телевизору! И он мне даже сыграл… ну, почти спел! Только у него голос какой-то… грустный. Мария устало выдохнула, все еще крепко сжимая руль. — Никита, тебе вообще повезло, что мы тебя живым нашли. — Ну мам… — Никаких «ну мам». Ты хоть понимаешь, что мы пережили? — Понимаю… — уже тише пробормотал он, а потом почти сразу снова оживился: — Но Михаил Юрьевич правда очень крутой! Только почему он такой грустный все время? Он даже дома ходит с каменным лицом. И на гитару смотрел так, будто сейчас в окно выкинет. Ему не нравится музыка? В машине на пару секунд стало тихо. Отец задумчиво смотрел в окно на мокрые улицы города. — Нравится, наверное, — спокойно сказал он. — Просто иногда человек может любить что-то очень сильно… и одновременно не выносить все, что с этим связано. — Но он же пел: «Буду жить, кричать вечно, вечно!» — вдруг возмутился Никита. — Почему он тогда сейчас так живет? Мария коротко переглянулась с мужем. — Потому что песни и жизнь — это разные вещи, Никит. Мальчик нахмурился и сильнее обнял рюкзак. — Он мне постоянно говорит, что я буду жить лучше него. Что он — плохой пример. Всегда объясняет, как лучше сделать, если я спрашиваю. И еще говорит, что ты, пап, правду говоришь, и тебя надо слушать. Отец неожиданно тихо усмехнулся. — Вот тут он прав. Здесь слушай его внимательно. Никита удивленно поднял голову. — Правда? — Правда. Хорошо, что он вообще тебя заметил сегодня. Сам подумай, что могло случиться, если бы ты дальше один по острову ходил. Мальчишка сразу сник. — Я понял уже… Несколько секунд в машине снова стояла тишина. Потом Никита вдруг тихо сказал: — Ты был неправ на его счет, пап. Мария едва заметно напряглась, но муж только устало потер лицо ладонью. — Может быть, — честно ответил он спустя паузу. — Но знаешь… иногда хорошие люди делают очень плохие вещи в первую очередь самим себе. Никита задумчиво посмотрел в окно. — Мне все равно кажется, что он хороший. — Наверное, хороший, — тихо сказала Мария. — Просто очень уставший. За окнами машины медленно проплывал ночной Петербург, а где-то позади, в старой квартире с видом на Неву, человек, которого маленький мальчик считал почти легендой, мыл посуду после чужого ужина и снова учился жить в тишине.

***

Когда за родителями Никиты закрылась дверь, квартира снова погрузилась в привычную тишину. Только теперь она ощущалась как-то иначе. Еще минуту назад здесь был чужой смех, запах горячей еды, торопливые детские шаги по коридору и живой разговор. А теперь — снова только гул холодильника, шум воды в трубах и редкие машины за окном. Я медленно прислонился спиной к двери и прикрыл глаза. Странное чувство. Будто из квартиры только что вынесли что-то теплое и живое, а вместе с этим снова вернулась привычная пустота. На кухне остались две кружки с недопитым чаем, тарелка с крошками и случайно забытая на стуле резинка от волос Никиты, которой тот зачем-то крутил весь вечер в руках. Такие мелочи почему-то били сильнее всего. Я машинально начал убирать посуду, хотя совершенно не хотелось. Просто чтобы занять руки. В голове все еще звучал собственный голос. Хриплый. Уставший. Непривычный. Почти год молчания — и ради чего я вообще сегодня запел? Потому что ребенок попросил? Потому что не смог отказать? Или потому что сам слишком давно хотел это сделать, просто боялся признаться себе? Поставил тарелки в раковину и замер. Музыка ведь никуда не исчезла. Она все еще сидела где-то внутри, как старая незаживающая рана. Просто я так долго пытался задавить ее, что почти убедил себя, будто мне все равно. А оказалось — нет. Я прошел в комнату, где на диване все еще лежала старая гитара. Та самая. Из прошлой жизни. Несколько секунд просто смотрел на нее в полумраке. Раньше мне казалось, что если снова возьму ее в руки, то либо окончательно сломаюсь, либо сорвусь обратно в ту жизнь — концерты, алкоголь, бессонные туры, наркотики, бесконечный саморазрушительный угар. Но сегодня впервые за долгое время музыка не ассоциировалась с болью.

Только с чем-то теплым.

Живым.

Я тяжело опустился на диван и потер лицо ладонями. Никита ведь смотрел на меня так, будто я все еще был кем-то большим, чем просто уставший мужик в старой квартире. Для него я оставался человеком с фотографий, голосом из колонок, музыкантом, который может выйти на сцену и перекричать весь мир. И почему-то именно это было страшнее всего. Потому что я сам уже давно не понимал, кто я теперь без этой музыки. За окном наконец пошел дождь. Капли застучали по железному козырьку балкона, по стеклам, по темной Неве где-то впереди. Я сидел в полумраке, слушал этот шум и впервые за очень долгое время думал не о том, как все закончить.

А о том, что, возможно, еще не все потеряно.