плохая погода

— Миша, это была попытка суицида. Осознанная, — тихо произнесла мать, сидя напротив него за старым кухонным столом. Перед ней давно остыл чай, к которому она так и не притронулась. Я сидел, сгорбившись, упершись локтями в колени. Смотреть ей в глаза не хотелось. — Я знаю, мам. — Нет, не знаешь, — голос ее дрогнул. — Если бы знал, мы бы сейчас об этом не говорили. Я тяжело вздохнул. — Да знаю я. Все прекрасно понимаю. Это было не просто очередное «вмазался и переборщил». Не случайность. Не ошибка. Я действительно хотел сдохнуть. Искренне хотел. Чтобы наконец все закончилось. На кухне стало тихо. Слышно было только, как за окном шумит ветер. — Не смотри на меня так, — устало продолжил я. — Все же понимают, что так было бы проще. Для Оли. Для детей. Для вас. Для меня самого. Со стороны матери послышался всхлип. — Мам… — Не мамкай, — неожиданно рявкнул отец и ударил ладонью по столу. Я вздрогнул и поднял на него взгляд. Обычно спокойный, сейчас он выглядел постаревшим лет на десять. — Вы тоже не начинайте, ей-богу. Мне не пятнадцать лет. Я прекрасно понимаю, что представляю собой сейчас. Таким жить нельзя. — А кто тебе это сказал? — резко спросил отец. — Да все вокруг. — Нет. Это ты себе это сказал. Я раздраженно усмехнулся. — Ну конечно. — Конечно! — впервые за весь разговор повысил голос отец. — Ты уже год сидишь и убеждаешь себя, что ты мусор, что никому не нужен, что без тебя всем лучше. И теперь повторяешь это как молитву. — Потому что это правда. — Нет, это трусость. На секунду мне захотелось просто встать и уйти, но мать заговорила раньше. — Мишенька, мы не об этом сейчас… — она вытерла глаза платком. — Бог тебя уберег. Второй шанс дал. Хорошо. Ладно. Но ты ведь после больницы так и не начал жить. — Да живу я, — Я отвел взгляд. — Нет. Она сказала это так тихо, что от этого стало только хуже. — Ты существуешь. Работаешь немножко. Бегаешь. Книжки свои читаешь. Но ты ведь никого к себе не подпускаешь. — И зачем мне это? — Потому что человек так не может. — Очень даже может, — я усмехнулся. — Не может! — вдруг сорвалась мать. — Ты даже улыбаешься через силу! Ты детей видишь несколько раз в неделю и потом снова закрываешься в своей квартире! Друзей избегаешь! На звонки не отвечаешь! Ты ж вообще знать никого не знаешь теперь! Она снова заплакала. — Мы приходим к тебе — ты сидишь как чужой человек. Брат звонит — отвечаешь двумя словами. Андрей звонит — двумя словами. Все боятся тебя лишний раз тронуть. Я молчал, потому что возразить было нечего. — Знаешь, что самое страшное? — тихо продолжила мать. — Не то, что ты хотел умереть. Я поднял глаза. — Самое страшное, что ты как будто согласился жить только наполовину. Эта фраза неприятно кольнула где-то внутри. Отец тяжело потер лицо ладонью. — Мы не просим тебя снова стать звездой, музыкантом или кем ты там был раньше. — Слава богу. — Мы просим тебя хотя бы перестать ждать, когда жизнь закончится сама. Я долго смотрел в стол. На старые царапины на деревянной поверхности. На кружку с чаем. На собственные руки. — А если я не знаю, что делать дальше? Вопрос вырвался сам собой. Впервые за весь вечер. Мать всхлипнула и грустно улыбнулась. — Так никто не знает, сынок. На кухне снова стало тихо, но впервые за долгое время эта тишина не казалась такой пустой. — Мам, пойми… У меня есть ученики. Они мое все сейчас. Мать грустно посмотрела на него поверх кружки. — Это не то, Миш. — Почему не то? — Потому что они вырастут. Перестанут заниматься. Уедут учиться, заведут свои семьи, свою жизнь. И это правильно. Так и должно быть. — Ну и что? — А то, что ты опять останешься один. Я нахмурился. — Не останусь. — Останешься. Она произнесла это без злости. Без желания задеть. Просто как факт. — Никита сегодня на тебя смотрел, как на героя, — продолжила она. — Через несколько лет он будет смотреть на институты, на девушек, на работу. И это нормально. Ты не можешь строить свою жизнь вокруг детей, которые однажды должны уйти. — Я не строю. — Строишь. Отец молча кивнул. — Мать права. Я раздраженно потер переносицу. — Вам-то откуда знать? — Потому что мы старше тебя на тридцать лет, вот откуда, — буркнул отец. — И потому что ты сейчас цепляешься за первое, что дает тебе повод утром вставать с кровати. Я хотел возразить, но не смог, потому что он попал в точку. — Мне нравится учить их, — тихо сказал я. — Мы видим. — Когда они начинают понимать музыку… когда у них получается что-то сложное… это приятно. — Конечно приятно, — улыбнулась мать. — Ты всегда любил объяснять. Даже в детстве. Я невольно усмехнулся. — Не помню такого. — А я помню. Ты младшего брата учил на велосипеде ездить и потом неделю ходил гордый. На несколько секунд разговор снова стал легче. Почти семейным. Почти нормальным. Потом мать осторожно взяла меня за руку. — Мишенька… От этого обращения стало неуютно. Так она называла меня только тогда, когда действительно переживала. — Ты ведь хороший человек. — Не начинай. — Дай договорить. Я замолчал. — Ты хороший человек. Упрямый, местами невозможный. Но хороший. И мне больно смотреть, как ты всю свою жизнь сводишь к наказанию самого себя. Я отвел взгляд. — Это не наказание. — Тогда что? На этот вопрос ответа не было. Потому что я и сам не знал. Ждал чего-то. Конца. Прощения. Наказания. Чуда. Чего угодно. Только не будущего. — Знаешь, что я увидела сегодня? — тихо спросила мать. — Что? — Когда ты рассказывал про своих учеников, ты впервые за весь вечер оживился. Я нахмурился. — Не выдумывай. — Не выдумываю. У тебя даже глаза другими стали. Отец неожиданно усмехнулся. — И про того потеряшку ты уже минут двадцать рассказываешь. Я замолчал. Потому что действительно рассказывал. Как нашел Никиту. Как тот боялся родителей. Как пил чай на кухне. Как рассматривал старые фотографии. Как заставил меня взять в руки гитару. И только сейчас понял, что говорил об этом почти с улыбкой. Мать заметила это раньше меня. — Видишь? — мягко сказала она. — Ты еще живой, сынок. Я долго смотрел в темное окно. Потом тихо выдохнул. — Не знаю. — А я знаю, — ответила она. — Мертвые не переживают за чужих детей. И уж точно не готовят им котлеты среди ночи.

***

Я первым делом вышел на балкон, когда они ушли. Даже свет включать не стал. Просто плюхнулся на холодный пол, прислонился спиной к стене и закурил. Внизу шумел вечерний Васильевский остров. Где-то сигналили машины, кто-то громко смеялся во дворе, а над Невой тянуло сыростью.

На душе было паршиво.

Такое состояние трудно объяснить. Ничего плохого вроде не произошло. Даже наоборот — родители заехали, поговорили. Нормально поговорили. Без скандалов почти. Но легче от этого почему-то не становилось. Мне сорок лет. Сорок. А я сижу один в съемной квартире, курю на балконе и понятия не имею, что делать со своей жизнью дальше. Блеск. Я посмотрел на свои руки. Крепче стали. Вены проступили сильнее. Бег и тренировки все-таки давали результат. Спина уже не болела так, как раньше, дыхалка стала лучше. Только толку-то. Мышцы появились, а лицо будто кто-то стер ластиком. Щеки впали. Скулы торчат. Глаза стали какими-то огромными на худом лице. Люди смотрели на меня либо с жалостью, либо с опаской. Особенно когда узнавали. Бывало идешь по улице, а человек сначала улыбается, потому что вспомнил музыканта из молодости, а потом подходит ближе и его лицо меняется. Слишком живой труп для их воспоминаний. Я докурил сигарету и раздраженно щелкнул окурком в банку. Да ну его к черту. Сидеть дома было невозможно. Накинув плащ, я спустился на улицу. Ноги сами понесли меня к набережной. Вечер был серым и холодным. Над водой висели тяжелые облака. Река выглядела почти черной. Около Румянцевского сада я остановился и облокотился на каменный парапет. Людей вокруг было немного. Кто-то спешил домой. Кто-то гулял с собакой. Пара студентов сидела на скамейке и спорила о чем-то важном. Я смотрел на воду. Потом на людей. Потом снова на воду. И думал о том, что жизнь почему-то продолжается даже тогда, когда тебе этого совершенно не хочется. Ветер забрался под плащ. Только сейчас я понял, насколько глупо было его надевать. Во-первых, он стал мне велик. Во-вторых, от холода защищал примерно так же, как лист бумаги. Стоял и мерз как идиот. Через какое-то время я развернулся и пошел обратно домой. И уже возле своего двора заметил знакомую маленькую фигуру. Никита. Он стоял возле подъезда вместе с родителями и что-то очень эмоционально объяснял, активно размахивая руками. Первым меня заметил именно он. Секунда. И пацан сорвался с места. — Михаил Юрьевич! Я даже растерялся. Мальчишка несся через весь двор так, будто не видел меня минимум год. На моем лице сама собой появилась слабая улыбка, а потом он добежал и с размаху обнял меня. Вот тут я уже завис окончательно. Посторонние дети чужих взрослых не обнимают. Ученики преподавателей — тем более. Я машинально посмотрел на родителей. Те только улыбались. Похоже, их эта картина нисколько не удивляла. — Ты чего тут? — спросил я, слегка растрепав ему волосы. — А я родителей попросил приехать к вам! — Зачем? — Хотел передать приглашение! Улыбка у него была такой широкой, что, казалось, сейчас лицо треснет. Только теперь я заметил черный конверт в его руках. Он так сильно его сжимал, что угол уже успел помяться. — Куда хочешь меня позвать? — На конкурс! У нас в школе будет проходить! Я хотел вас пригласить… чтобы посмотрели… Под конец фразы энтузиазма стало чуть меньше. Видимо, мое привычно пустое выражение лица все-таки заставило его занервничать. Я взял конверт из его рук. Черный. Абсолютно черный. — А почему черный? — Не знаю… — пожал плечами Никита. — Вы же рок поете. — Не рок. — Ну панк-рок. — Во-первых, пою не я. Во-вторых, моя группа этим занималась очень давно. — Недавно! — Не спорь, — я погрозил ему пальцем. Никита только засмеялся. — А какой цвет вы любите? — Вопрос застал меня врасплох. Я задумался. Когда вообще в последний раз кто-то спрашивал меня о любимом цвете? Лет двадцать назад? Посмотрел на родителей мальчишки. Те с явным интересом ждали ответа. — Не знаю… — честно признался я. — Наверное, светло-зеленый. — Правда? — Наверное. — Прикольно. По его лицу сразу стало понятно — он уже решил, что я обязательно приду. И, что самое неприятное, оказался прав. Открыв конверт, я обнаружил аккуратно написанное приглашение. Хотя ноты и конспекты Никита обычно писал так, словно его рукой управляла курица с эпилепсией, здесь он явно старался. Красиво вывел дату. Время. Адрес. Даже схему проезда нарисовал. — Михаил Юрьевич, — вмешалась Мария. — Мы хотели еще раз сказать вам спасибо. — Правда спасибо, — поддержал отец. — За ту историю. Я только отмахнулся. — Не стоит. Честно. Просто оказался в нужное время в нужном месте. Хорошо, что встретил его тогда. А то неизвестно, куда бы он еще ушел, или где бы я сам шастал еще позже. — Вот именно, — вздохнула Мария. — А что вы так поздно делаете на улице? — тут же встрял Никита. Любопытный нос. — Бегаю. — Сейчас? — Когда людей меньше. — Вы бегаете? Он посмотрел на меня так, будто только что узнал страшную государственную тайну. — Ну да. — Зачем? — Потому что спорт полезен. — Но вы же музыкант. — И что? — Музыканты бегают? — Некоторые даже овощи едят. Никита округлил глаза. Его родители рассмеялись. — Короче, — подвел итог я, — хоть какой-то спорт в жизни должен быть. Толстым быть не круто, да? — Ага. — Вот и я так думаю. — Но вы не толстый. — Спасибо, Никита, — с сарказмом непонятным для детей подметил я. — Нет, правда. Вы просто очень худой. Я посмотрел на его довольное лицо и неожиданно поймал себя на том, что смеюсь. Тихо, но смеюсь. И почему-то именно это удивило меня сильнее всего.

***

Конкурс был назначен через месяц. До того момента пацан никак не хотел делиться тем материалом, с которым он планировал выходить на сцену. Видно, что волнуется, но уперто доказывает, что «сам» подготовится, опираясь на то, что изучил со мной. Пусть это будет полностью его заслуга или проигрыш. Я не лез.

***

Скажи мне кто-нибудь раньше, что однажды я почти перестану разговаривать, я бы рассмеялся ему в лицо. Громко. Искренне. До слез. Я всю жизнь только и делал, что говорил. Со сцены, в студии, на интервью, в гримерках, на кухнях после концертов. Орал в микрофон так, что потом по несколько дней не чувствовал связок. Мне казалось, что слова — это и есть я. Что пока я могу говорить, спорить, петь и кричать, я существую. Сейчас смешно уже мне самому. Оказалось, что молчать гораздо проще. Никому ничего не нужно объяснять. Не нужно поддерживать разговоры из вежливости. Не нужно рассказывать, как дела, когда всем очевидно, что никак. Не нужно оправдываться за свое прошлое, за свои ошибки, за то, что живешь не так, как от тебя ожидали. И самое странное — мне это даже понравилось. Когда перестаешь постоянно говорить, начинаешь слышать. По-настоящему слышать. Раньше мир был фоном для моих мыслей. Теперь мысли стали фоном для мира. Утром меня будит не будильник, а шум воды в старых трубах. За стеной сосед кашляет ровно в семь часов. Где-то во дворе дворник скребет лопатой асфальт зимой или метлой гоняет листву летом. По Васильевскому острову проносится скорая с сиреной, и звук долго гуляет между домами, отражаясь от стен. Ветер стучит ветками по карнизу. На кухне щелкает чайник. Кофемашина в ближайшей кофейне начинает работать раньше большинства людей. Я слышу собственные шаги. Собственное дыхание. Слышу, как поскрипывают суставы после утренней пробежки. Как под подошвами хрустит снег зимой. Как осенью листья собираются в маленькие сухие волны вдоль бордюров. Как весной капли падают с крыш. Как летом дети смеются где-то в глубине двора так беззаботно, будто плохих новостей в мире никогда не существовало. Раньше все это казалось шумом. Теперь нет. Теперь это и есть жизнь. Не та, что происходит на сцене под прожекторами и аплодисментами. Не та, что попадает в камеры и остается на старых записях. А обычная жизнь, которая продолжается каждую секунду независимо от того, счастлив ты или нет. Иногда я сижу на балконе и просто слушаю город. Не думаю ни о чем важном. Не ищу смысла. Не вспоминаю прошлое. Просто слушаю. И в такие моменты мне кажется, что я впервые за много лет перестал бежать. Раньше я все время куда-то спешил. За успехом. За признанием. За новыми песнями. За гастролями. За очередной целью, которую сам себе придумывал. И, наверное, впервые за долгое время мне не хочется ее перекрикивать. После того разговора с родителями мне стало немного совестно. Не так, чтобы жизнь перевернулась или я внезапно осознал какие-то великие истины. Просто в голове засела мысль, что они, наверно, правы. Хотя бы частично. Поэтому я начал чуть чаще отвечать на звонки Андрея и Лехи. Иногда даже звонил сам. Не потому что очень хотел поговорить или соскучился. Скорее потому, что так было надо.

Забавное слово.

«Надо».

По ощущениям, вся моя жизнь состояла именно из него. Надо учиться. Надо работать. Надо выступать. Надо записывать альбом. Надо ехать в тур. Надо давать интервью. Надо содержать семью. Надо держаться. Надо жить. Раньше меня это бесило. Я постоянно сопротивлялся. Спорил. Делал наоборот. Лез на рожон просто потому, что кто-то пытался объяснить мне, как правильно. Мне казалось, что свобода заключается именно в том, чтобы никого не слушать и жить исключительно по своим правилам. Только вот практика показала, что я был далеко не таким умным, как считал. В какой-то момент я настолько увлекся борьбой со всеми вокруг, что проиграл самому себе. Смешно получается. Я всю жизнь воевал с системой, а в итоге сломала меня не она. Теперь сил спорить уже не осталось. Да и желания тоже. Поэтому проще соблюдать правила. Позвонить родителям. Ответить другу. Поесть вовремя. Сходить на работу. Заплатить счета. Не потому что хочется. Потому что надо. И в этом есть какая-то странная усталость. Словно ты много лет плыл против течения, а потом вдруг перестал сопротивляться и позволил воде нести тебя дальше. Может быть, это слабость. Может быть, взросление. Может быть, банальное безразличие.

Я не знаю.

Но теперь мне действительно проще стать обычным винтиком и не выпендриваться лишний раз. Люди почему-то думают, что бунтари живут легче. Что им плевать на чужое мнение, правила и ожидания. На самом деле самые уставшие люди, которых я встречал, были именно такими. Потому что невозможно всю жизнь находиться в состоянии войны. Рано или поздно заканчиваются силы. И тогда ты либо находишь новый смысл, либо просто учишься существовать среди остальных. Наверное, именно этим я сейчас и занимался.

***

Церковь до сих пор ремонтировали. Искать новую было лень, да и желания особого не возникало. Наверное, мне нравилось именно то место, а не сама привычка туда ходить. Поэтому свободное время теперь делилось между библиотекой, квартирой и бесцельными прогулками по городу. Если на улице шел дождь или поднимался ветер, я отправлялся в библиотеку. Там было тихо, тепло и почти всегда пусто. Старые деревянные столы, потертые корешки книг и едва уловимый запах бумаги создавали ощущение, будто время внутри здания двигалось медленнее. Сидеть там можно было до самого закрытия или до того момента, пока буквы не начинали расплываться перед глазами от усталости. В хорошую погоду я либо бродил по городу, либо сидел на балконе. Свободного времени у меня было предостаточно. Иногда я просто наблюдал за людьми внизу, за рекой, за облаками над крышами домов. Иногда читал. Иногда курил и думал о чем-то своем. А иногда не думал вообще ни о чем, и такие дни почему-то нравились мне больше всего. Постепенно появилась странная привычка. Я начал записывать понравившиеся цитаты из книг. Сначала просто на полях блокнота, потом завел для этого отдельную тетрадь. Некоторые фразы цепляли меня настолько сильно, что я возвращался к ним спустя недели. Перечитывал, пытался понять, что именно в них откликнулось. Другие просто оставлял перед глазами, словно напоминания о чем-то важном, что сам пока не мог сформулировать. Иногда мне казалось, что чужие слова гораздо лучше описывают мое состояние, чем любые собственные мысли. Поэтому тетрадь постепенно становилась толще, а я — все более внимательным к тому, что пишут люди, давно ушедшие из этого мира. Они почему-то понимали меня лучше многих живых.

***

Однажды я заметил ее за соседним столом. В библиотеке вообще редко появлялись новые лица, поэтому волей-неволей начинаешь запоминать постоянных посетителей, хотя я смотрел на окружающих людей, когда совсем становилось скучно читать или я думал о чем-то. Она сидела через несколько рядов от меня и уже около часа что-то сосредоточенно писала в блокноте. Напишет пару строк, остановится, перечеркнет половину страницы, снова начнет писать. Рядом лежала стопка книг по литературе, истории искусства и музыке. Ничего необычного. Таких людей в библиотеке хватало. Я быстро потерял к ней интерес и вернулся к своей книге. В какой-то момент к ее столу подошла библиотекарь — пожилая женщина, которая уже знала меня в лицо и иногда откладывала для меня интересные издания. Она что-то спросила у девушки. Та подняла голову, внимательно выслушала, а потом быстро ответила жестами. Я сначала даже не понял, что именно меня заставило оторваться от книги. Наверное, скорость ее движений. Или выражение лица. Может быть я просто очень редко видел так близко людей с осложнениями… голоса или слуха? Она не выглядела человеком, которому сложно общаться. Наоборот. В ее жестах было столько жизни, эмоций и интонаций, что я невольно засмотрелся. Библиотекарь спокойно кивала, отвечала ей вслух, будто они разговаривали так уже много лет. Девушка улыбнулась, что-то уточнила жестами, снова получила ответ и вернулась к своим записям. А я поймал себя на том, что продолжаю смотреть. Не из жалости. Не из любопытства. Скорее из какого-то странного удивления. «Да, редко такое встретишь» — промелькнуло у меня в голове. После этого я начал замечать ее чаще. Иногда она сидела у окна с очередной стопкой книг. Иногда переписывала что-то в блокнот, так сосредоточенно хмурясь, будто решала судьбу человечества. Иногда подолгу смотрела в одну точку, задумавшись над прочитанным. Мы никак не пересекались. Да и зачем? У каждого была своя жизнь. Я приходил читать и убивать время. Она приходила за чем-то своим. Но через несколько дней мы столкнулись снова. На этот раз уже совсем близко. Она выходила из читального зала с охапкой книг, а я заходил внутрь. Кто-то из посетителей резко открыл дверь, девушка не удержала одну из книг, и та с глухим стуком упала на пол. Я машинально поднял ее раньше, чем успел подумать. — Держите, — привычно сказал я и только потом вспомнил, что она, скорее всего, не сможет ответить. Глаза я так и не оторвал от пола, потому что думал о своем. Только пройдя несколько метров к стеллажам, я понял, что за девушка это могла быть. Обернулся. Она смотрела на меня чересчур внимательно. Неожиданно улыбнулась. Не неловко. Не смущенно. А так, будто я сделал что-то действительно полезное. Кивнула. Я машинально повторил движение. На этом мы с ней разошлись и не пересекались ближайшие несколько дней. Всю неделю лил дождь, поэтому, чтобы окончательно не чокнуться в четырех стенах между занятиями с учениками, я почти поселился в библиотеке. Читать получалось много, думать — еще больше. Последние месяцы я никак не мог понять, что делать с собой дальше. Не с жизнью даже, а именно с собой. В какой-то момент мне захотелось написать стих. Мысль была настолько нелепой, что я даже усмехнулся. Стихи я никогда не писал. Все это всегда делал Князь. Я мог накидать музыку песни, придумать мотив, но когда дело касалось настоящей поэзии — это была его территория. И все же я достал блокнот. Несколько минут смотрел на пустую страницу, потом написал первую строчку. Зачеркнул. Вторую. Третью. Получалась какая-то ерунда. Но впервые за долгое время мне хотелось не убить время, а создать что-то свое. Поэтому я продолжал писать. Пусть криво. Пусть плохо. Зато честно. Я научился жить без ожиданий, Без громких слов, без планов, без побед. Среди пустых квартир и расстояний Я просто доживаю каждый след. Не жду весну. Не верю в перемены. Не строю дом из призрачных надежд. Смотрю, как время стачивает стены, Как дождь смывает память с старых мест. Мне говорили: «Боль однажды стихнет». Она и стихла. Только вместе с ней Исчезло что-то важное и тихое — Способность быть живым среди людей. Я стал похож на выцветшую фотографию, Где лица есть, а жизни больше нет. Лишь иногда сквозь серую апатию Пробьется чей-то неожиданный свет. Ребячий смех. Холодный ветер с Невы. Старинный хор под куполом церквей. И кажется, что где-то между ними Еще осталась часть души моей. Она молчит. Не просит и не плачет. Не требует любви или чудес. Она лишь ждет, что кто-нибудь однажды Найдет слова среди пустых небес. И если вдруг я снова стану слышать Не шум в крови, а музыку вдали, То, может быть, сумею вновь поверить, Что не напрасно все еще живу. Исписанный лист, короче, я просрал. Был этому очень расстроен, но зато я смог убить несколько дней на упорное его создание. Это зажгло во мне интерес.

Он меня пугал.