Часть 1

Казённые стены детского дома имели свой особый оттенок — цвет застиранной оливковой рубашки, вываренной в хлорке столько раз, что ткань истончилась до состояния марли. Девочка знала это, потому что её собственная рубашка была именно такой. Воспитательница Марья Степановна, грузная женщина с вечно влажными усиками над губой, называла этот цвет «практичным», а нянечка Зоя — «немарким». И с обеими было трудно спорить, да никто и не пытался. Кроме неё, но она давно поняла тщетность попыток. Дети здесь делились, как зёрна в решете, на фракции. Были «короли» — те, кто брал горлом и кулаком, выбивая себе лишнюю порцию каши и место у батареи. Были их «свиты» — льстивые, юркие создания, готовые на любую подлость ради минуты королевского одобрения. Были тихони, которых не трогали просто потому, что они были удобными и незаметными. И была она. Как дикое растение. Дичок. Она не вписывалась ни в одну категорию, и от этого её ненавидели особенно люто. За то, что не плачет, когда её толкают. За то, что смотрит не по-детски спокойными, оценивающими глазами, в которых плещется что-то древнее, не по годам зрелое. За то, что задаёт вопросы, на которые Марья Степановна не знает ответов, и от этого чувствует себя неловко, а значит — злится. Именно ей дети дали прозвище. Не имя — имя у неё, наверное, было, записанное где-то в документах, но никто его не помнил и не произносил. Они звали её Дичок. Так садовники называют дикое, непривитое деревце, которое выросло само по себе, в стороне от культурных посадок. Оно никому не нужно, плодов не даёт, только место занимает. Вроде бы и сорняк, а вроде и сила в нём есть, только дикая, бесполезная. Рыжий Колька, главный «король» их группы, особенно любил это слово — оно вылетало из его рта, как плевок, звонкое и хлёсткое. Марья Степановна тоже подхватила, и даже нянечка Зоя, вроде бы беззлобная, иной раз роняла: «Опять наш Дичок где-то бродит». Именно поэтому, когда по детскому дому пронеслась весть, похожая на сквозняк, взбудоражившая всех, девочка восприняла её со своей обычной настороженной отстранённостью. Приехал Он. Никто не знал ни его имени, ни причины появления. Просто в один из серых дней, когда дождь зарядил бесконечной моросью, у ворот остановился чёрный автомобиль, блестящий, как жук-плавунец, и из него вышел человек. Детдомовские сразу окрестили его «дядей». Высокий, с проседью в тёмных волосах, всегда в пальто, перекинутом через руку или накинутом на плечи, он двигался с мягкой, какой-то обволакивающей грацией хищника, который никуда не спешит, потому что уверен: всё и так будет принадлежать ему. Он не был улыбчив, но и жестокости в нём не чувствовалось. Скорее, глубокая, немного печальная задумчивость. Он договорился с директрисой и Марьей Степановной о чём-то, чего никто толком не слышал, и на автобусе увезли группу детей одного возраста в какое-то место. Так говорила воспитательница. Дом его, расположенный в часе езды от города, поражал воображение. Это было не здание, а целое поместье, утопающее в зелени. Детям казалось, что они попали в сказку: каждому выделялась отдельная комната, кормили вкусно и много, а главное — было полное ощущение временной, но свободы. Никто не знал цели этих поездок. Все решили, что это какая-то благотворительная программа, временная мера, чтобы дети «проветрились». По приезде девочка была удивлена не меньше других, но виду не подала. Пока остальные дети, сбившись в стайки по интересам, носились по комнатам, щупали дорогие портьеры и с жадностью смотрели на хрустальные вазы, она просто вышла. Территория была огромной. Она пошла по гравийной дорожке, свернула на мягкую траву, углубляясь в парк. Здесь росли диковинные растения, посаженные рукой умелого садовника, и вековые деревья, хранящие тень и прохладу. Дичок не испытывала алчности или зависти. Она испытывала тихое, сосредоточенное восхищение. Она трогала шершавую кору дуба, проводила пальцем по бархатистому листу гортензии, наклонялась к причудливому цветку, вдыхая его тонкий, едва уловимый аромат. Её движения были плавны, лишены детской суетливости. Где-то там, за спиной, Колька выкрикнул бы: «Дичок опять в кусты залезла!» — но здесь, на этой огромной территории, прозвище осталось за воротами детдома, и она могла просто быть. Он нашёл её у старого фонтана, чаша которого заросла мхом. Она сидела на парапете и, щурясь от неяркого солнца, разглядывала узор трещин на камне. — Тебе здесь нравится? — спросил он. Голос у него был обволакивающий, с лёгкой хрипотцой. Она не вздрогнула, хотя и не слышала шагов. Она медленно повернула голову. — Да, — просто ответила она. — Почему ты не с остальными? Там, кажется, показывают мультфильмы. — А вы почему не с остальными? — тихо спросила она в ответ, глядя на воду в чаше. — Там, кажется, показывают мультфильмы. Он хмыкнул, и это прозвучало неожиданно одобрительно. — Не люблю шум. А ты? — Я люблю тишину. В ней слышно порой больше, чем в шуме. — И что же ты слышишь сейчас? — Как вода точит камень. Как корни дышат под землёй. Как вы думаете. Он тогда замер, и его глаза, до этого спокойные и изучающие, на мгновение расширились. Он не привык к таким ответам от ребёнка. Другие дети наперебой рассказывали ему, какие они хорошие, как любят читать, как мечтают о семье, демонстрируя вызубренные, фальшивые улыбки. Эта же девочка просто сидела и говорила о тишине. — А как тебя зовут? — спросил он, чуть склонив голову набок. Она помолчала. Имя у неё было, но она уже отвыкла его носить. Там, в детдоме, оно почти не существовало. — Дети зовут меня Дичок. Он нахмурился, но ничего не сказал. Только посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором читалось что-то похожее на боль. — Это не имя, — произнёс дядя. — Какое есть, — она пожала плечами. Дичок легко спрыгнула с парапета и пошла обратно к дому, не оглядываясь.