Часть 2

Последующие визиты стали чередой негласных сражений. Дети быстро смекнули, что «дядя» — это билет в другую жизнь, и началась охота. Война шла тихая, подковёрная, но оттого ещё более грязная. Они «крысили», подставляли друг друга, ябедничали на тех, кто был слабее, объединялись в коалиции, чтобы уничтожить конкурентов. Главным «генералом» этой войны был рыжий конопатый Колька, любимчик Марьи Степановны, которого она с умилением называла «шустрым». *** Дядя ждал девочку у фонтана — будто знал, что она придёт. Она действительно пришла, потому что ей нравилось это место. Увидев его, она не удивилась и не развернулась, а просто подошла и села на свой обычный край. — Ты часто здесь бываешь, — сказал он. Это был не вопрос. — Здесь тихо. — Другие дети тоже находят тихие места. Но они прячутся. А ты просто... сидишь. Она задумалась. — Прятаться и быть отдельно — это разное. Они прячутся, потому что боятся. А я не боюсь. Я просто здесь. — Чего же они боятся? — Друг друга, — сказала она. — И вас. Они хотят вам понравиться, но не знают как, и от этого боятся ошибиться. А когда боишься — ошибаешься ещё больше. Он внимательно посмотрел на неё. — А ты не хочешь мне понравиться? Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Долго. Спокойно. Так, как не смотрел ни один ребёнок на его памяти. — Я не знаю, кто вы, — сказала она наконец. — Я не знаю, зачем мы здесь. Я не знаю, что вы хотите от нас. Как я могу хотеть понравиться тому, о ком ничего не знаю? Это было бы глупо. И снова он не нашёлся что ответить. А она опять ушла первой. *** Девочка оставалась вне игры, и за это её ненавидели особенно. Её одиночество было вызовом. Её неучастие в общей грызне воспринималось как высокомерие. Колька не упускал случая сделать ей гадость: то толкнуть в столовой так, что суп расплёскивался на единственную рубашку, то спрятать её книги, то просто выкрикнуть вслед: «Эй, Дичок, тебя дядя зовёт!» — и громко загоготать, когда она оборачивалась. Она терпела. Стиснув зубы, терпела, находя спасение в прогулках по парку. Однажды Колька, раззадоренный вниманием своей «свиты» и безнаказанностью, подстерёг её за верандой. Он выбил у неё из рук дневник, который ей дали в поместье, и растоптал его в грязи, громко хохоча. — Что, Дичок, поплачешь теперь? — крикнул он. — Иди, пожалуйся кому-то, может тебя пожалеют! Ой! Я забыл, что у тебя никого и нету! Она не заплакала при них. Она подождала, пока они уйдут, подняла испорченный, грязный дневник, и тихо ушла в самую дальнюю часть сада, где увитая плющом беседка стояла, скрытая от посторонних глаз. Только там, убедившись, что её никто не видит, она села прямо на холодный пол и разревелась. Это были не просто слёзы обиды. Это были слёзы от унижения и непонимания, что она сделала этим детям такого плохого. Она плакала горько, размазывая грязь по щекам, свернувшись в маленький, дрожащий комочек. Он нашёл её там. Она не слышала шагов, только вдруг поняла, что рядом кто-то опустился на корточки. От неожиданности и стыда она дёрнулась, пытаясь вскочить, убежать, спрятать своё зареванное, такое безобразное сейчас лицо. Но крепкая, тёплая рука мягко и неумолимо перехватила её за запястье. — Пустите! — пискнула она, задыхаясь от слёз. — Нет, — сказал он спокойно. И притянул её к себе. Он сел прямо на дощатый пол беседки, не заботясь о дорогом пальто, и обнял её. Это не было неловкое, неуклюжее объятие человека, который не знает, что делать с плачущим ребёнком. Он прижал её к груди крепко, надёжно, как самый заботливый взрослый на свете, одной рукой гладя по спутанным волосам, а второй — придерживая за плечи, словно защищая от всего мира. Он ничего не говорил, не шикал, не просил успокоиться. Просто держал, давая ей выплакать всё, что накопилось. Когда рыдания стихли, превратившись в редкие всхлипы, он чуть отстранился и, порывшись в кармане пальто, протянул ей нечто невероятное. Плитку шоколада. Не разломанную дольку, не крошки в фантике, а целую, большую плитку молочного шоколада. Девочка смотрела на неё, как на чудо. В детдоме такую делили на двадцать кусочков, и ей не доставалось никогда — «воспитание» требовало жертв. «Дичок обойдётся», — обычно говорила Марья Степановна, проходя мимо с подносом. Дрожащими, испачканными пальцами она взяла шоколад. Из глаз снова потекли слёзы, но уже другие — чистые и тёплые. Она аккуратно развернула упаковку, стараясь не порвать, и первым делом отломила большую половинку. Протянула ему. Он покачал головой, но она смотрела так серьёзно, с такой немой благодарностью, что он взял. Она же на свой кусочек только посмотрела и спрятала в карман. — Почему не ешь? — спросил он. — Я позже, — прошептала она. Она не могла сказать, что сладкое вызывает у неё тошноту. Это прозвучало бы как отказ от дара. Она съела этот кусочек только на следующий день, оставшись в парке одна. Откусила совсем крошку, и рот наполнился приторной, липкой сладостью, которую она терпеть не могла. Но она жевала, и на душе у неё разливалось тепло куда более сильное, чем вкус сахара. Это был вкус заботы. Вкус того, что кто-то увидел в ней не Дичок, а просто девочку. *** Это случилось в один из тех дней, когда небо затянуло серой пеленой и дождь зарядил с самого утра — мелкий, нудный, бесконечный. Дети, запертые в четырёх стенах, маялись от скуки и становились особенно невыносимыми: носились по коридорам, ссорились, что-то делили. Колькин голос то и дело перекрывал общий гвалт. Воспитательницы пытались занять их настольными играми, но толку было мало. Дичок не выдержала первой. Она накинула старую ветровку — чью-то забытую, найденную в прихожей, висевшую на ней мешком, — и выскользнула через боковую дверь. Дождь был ей не помеха. Она любила, как капли стучат по листьям, как воздух становится влажным и густым, как земля на дорожках превращается в тёмное зеркало. Она дошла до дальней части парка, где среди разросшихся кустов пряталась маленькая беседка, почти невидимая с дорожки. Забралась внутрь, села, поджав ноги, на деревянную скамейку и стала смотреть, как вода стекает с крыши сплошной прозрачной стеной. Через несколько минут она услышала шаги — быстрые, шлёпающие по лужам. Обернулась. По тропинке, пригнувшись, бежал дядя. Без пальто, в одном пиджаке, который он натянул на голову. Волосы промокли и прилипли ко лбу, с рукавов капало, брюки ниже колен были тёмными от воды. Он влетел в беседку, тяжело дыша, и только тут заметил её. Они уставились друг на друга. — Вы что здесь делаете? — спросила она. — Прячусь, — выдохнул он и оглянулся через плечо. — За мной хвост. — Какой хвост? — Колька и Шнырь. Они караулили меня у кабинета. Я сказал, что иду в туалет, но они, кажется, не поверили. Ждали в коридоре. Пришлось лезть через окно. Она моргнула. — Через окно? В дождь? Вы? Он развёл руками. — У меня не было выбора. Либо окно, либо ещё час слушать, как Колька читает стихи собственного сочинения. Она фыркнула. Потом ещё раз. А потом засмеялась. Это был странный звук — она сама его почти не узнала. Смех получился тихий, сдавленный, будто она разучилась смеяться и теперь пробовала заново. Но он был настоящий. Дядя посмотрел на неё с изумлением, а потом вдруг тоже усмехнулся — широко, открыто, совсем не по-взрослому. — Ты смеёшься, — сказал он. — Я впервые слышу, как ты смеёшься. — А я впервые вижу, как взрослый мужчина лезет через окно. Стихи Кольки — это, конечно, серьёзное оправдание. — Ты не слышала его стихов, — он сделал большие глаза. — У него там рифма «любовь — морковь». Я слишком стар для таких потрясений. Она прыснула, прикрывая рот ладонью. Он отряхнул мокрые рукава, безуспешно попытался пригладить волосы и вздохнул. — Я выгляжу как мокрая крыса, да? Она окинула его оценивающим взглядом, чуть склонив голову набок. — Как очень уважаемая мокрая крыса. Он посмотрел на неё, и в его глазах заплясали смешинки. — Спасибо. Ты умеешь поддержать. «Уважаемая» — это сильно повышает мой статус среди грызунов. — Пожалуйста, — серьёзно ответила она. — Но вообще крысы умные. И выживают где угодно. — Ты сейчас меня хвалишь или сравниваешь с грызуном? Она на секунду задумалась. — И то и другое. Он тихо рассмеялся, качая головой.