Часть 4

Она нашла овраг, на дне которого журчал ручей. Место было диким и глухим. Она действовала не как десятилетняя девочка, а как маленький, но очень разумный зверёк. Она натаскала гибких веток, соорудила каркас для шалаша, накрыла его корой и еловым лапником. Получилась конура, но сухая и скрытая от глаз. Спать на охапке лапника было колко, но терпимо. Она знала, как ставить силки на зайцев — этому её научила старая книга по выживанию, которую она когда-то прочла в библиотеке детдома. У неё были с собой крупа, соль, немного вяленого мяса, которые она купила на накопленные деньги. Она сварила в жестяной кружке постный суп, и эта еда была в сто раз вкуснее детдомовской каши, потому что была честной, заработанной ею самой. Она занималась бытом, рубила ветки, искала съедобные травы, но мыслями постоянно возвращалась назад. Не к обидчикам, не к воспитательнице. К нему. И каждый раз она заставляла себя думать о чём-то другом. «Он просто был добр, — твердила она себе, помешивая варево. — У него своя жизнь. Ты ему никто. Ты просто Дичок, помнишь? Забудь». *** А в это самое время у ворот поместья остановился автомобиль. Мужчина вышел из него в приподнятом настроении. В его портфеле, рядом с деловыми бумагами, лежало почти готовое решение суда — предварительное постановление об удочерении. Он даже купил новую книгу — энциклопедию ботаники с яркими картинками, зная о её любви к растениям. Он сразу прошёл к беседке. Там было пусто. Он обыскал парк — её любимые места у фонтана, под старым дубом. Никого. Он зашёл в дом и смешался с шумной толпой детей, выискивая глазами одинокую фигурку, которая всегда держалась особняком. Бесполезно. — Где девочка? — его голос прозвучал резко, перекрывая гомон. Дети притихли. Колька злорадно ухмыльнулся. — Я спрашиваю, где она? — повторил он, обращаясь к Марье Степановне. Воспитательница, увидев его, расплылась в елейной улыбке, но услышав вопрос, поджала губы. — Ах, эта? — она неопределённо махнула рукой. — Вы, уважаемый, о ней не беспокойтесь. Воришка она и неблагодарная свинья. Дичок наш. У вас шоколадку стянула. Мы её вывели на чистую воду, так она сбежала, совесть-то нечиста. Но вы не волнуйтесь, мы её найдём и примерно накажем. Он слушал, и с каждым словом лицо его темнело, превращаясь в ледяную маску ярости. Никто никогда не видел его таким. Всегда спокойный, почти флегматичный, он вдруг стал похож на грозовую тучу. — Как вы её назвали? — произнёс он звенящим от бешенства голосом, который, тем не менее, звучал тихо и от этого ещё страшнее. — Свинья?Эту шоколадку дал ей я. Вы, — он указал кивком головы на Марью Степановну, — самая бессердечная женщина, которую я знаю. Он резко развернулся и выбежал на улицу. Он снова обшарил весь парк, каждый закоулок, прочёсывал границу леса, звал её, зная, что это бесполезно. Вернувшись в дом, он наткнулся на маленького мальчика, который тихо сидел на ступеньках. — Дяденька, — шёпотом сказал мальчик, показывая пальчиком в сторону, — я видел. Она ушла туда, в лес. С рюкзаком. Мужчина, не медля ни секунды, схватил телефон. Он звонил в полицию, знакомому генералу, поднимал на ноги частных поисковиков. Он обещал огромную сумму за любую информацию, за помощь в поисках. Сутки сменялись сутками, но лес хранил молчание. Девочка как сквозь землю провалилась. Дядя сидел на лавочке прямо за воротами поместья, в своём мятом пальто, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Дети и воспитатели видели его через окна — печальную, неподвижную фигуру, которая, казалось, окаменела. Он смотрел в одну точку, в темнеющую стену леса, откуда она не возвращалась. Шли дни, и она освоилась в своей лесной жизни, но тоска по человеческому теплу, по одному конкретному человеку, стала невыносимой. Она решилась. Осторожно, скрываясь за деревьями, пробралась к поместью. Просто чтобы посмотреть издалека, всё ли с ним в порядке. Убедиться, что он уехал, и у неё больше никого не осталось, чтобы уже точно забыть и жить дальше. Она увидела его. Он сидел на лавочке у ворот, ссутулившись, глядя в никуда. Таким потерянным и опустошённым она его ещё не видела. Сердце её дрогнуло. Она забыла обо всех своих правилах, о своей гордости и страхе. Бесшумно ступая по траве, она вышла из кустов и, так же тихо, как когда-то делала это в детдоме, подошла к лавочке сзади. Затем, не произнося ни слова, она легла на лавочку, положила голову ему на колено и замерла. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током. Его рука, лежавшая на колене, поднялась и, дрожа, опустилась на её спутанные, пахнущие хвоей и дымом волосы. Он начал гладить её по голове — медленно, нежно, боясь, что видение исчезнет. — Сильно всё плохо? — тихо спросила она, не поднимая головы. В ответ он издал странный звук, похожий на смех и всхлип одновременно. — Уже нет, — ответил он севшим голосом. — Уже всё хорошо. В этот момент шум мотора нарушил тишину. Полицейская машина уверенно свернула на аллею, ведущую к дому. Марья Степановна, которая всё это время наблюдала за мучениями «дяди», решила действовать. План её был прост и омерзителен. Когда все собрались во дворе, из полицейской машины вывели чумазую девочку. Она была одного возраста с беглянкой, с похожим цветом волос, но на этом сходство заканчивалось. Марья Степановна, театрально заламывая руки, кинулась к ней. — Нашлась! Нашлась, родненькая! — заголосила она. — Бедная девочка, как же ты нас напугала! Мужчина стоял, и в его глазах застыло брезгливое недоумение. А девочка, которая всё это время стояла рядом с ним, держа его за руку, вышла вперёд. — Это не я, — спокойно сказала она. Её чистый голос разнёсся по всему двору. Наступила мёртвая тишина. Все взгляды устремились на неё. Воспитательница побледнела, увидев её — настоящую, чистую, с ясными глазами, стоящую рядом с тем, кого она пыталась обмануть. — Ты... — зашипела Марья Степановна, но договорить ей не дали. Мужчина взорвался. Он кричал так, что стёкла в окнах поместья, казалось, вибрировали. Он размахивал портфелем с почти готовыми документами на удочерение. — Вот её документы! — гремел он. — Вот та, кого я искал! А вы... вы... — он задыхался от ярости. Она не слушала его слов. Она стояла, всё ещё держа его за руку, и смотрела на их переплетённые пальцы. Его большая, сильная ладонь полностью накрывала её маленькую, исцарапанную ветками ладошку. От места их соединения по всему телу растекалось тепло, о существовании которого она и не подозревала. Оно было горячее, чем самый жаркий костёр, и нежнее, чем самый мягкий мех. Это было тепло Дома. Мужчина закончил свою гневную речь и повернулся к ней. Он присел перед ней на корточки и мягко, совсем не так, как кричал минуту назад, спросил: — Ты пойдёшь со мной? Документы почти готовы. Не хватает только твоего согласия. Она посмотрела на полицейских, на Марью Степановну, на перепуганных, сбившихся в кучку детей, которые смотрели на неё со смесью зависти и злорадства, на величественный дом, в котором у неё будет своя комната. А потом снова перевела взгляд на их сцепленные руки. И тогда она, девочка без имени, которую называли Дичок, впервые за долгое время улыбнулась. Не одними уголками губ, а всей душой. И где-то глубоко внутри, там, где давно не росло ничего живого, проклюнулся первый, ещё робкий, но уже настоящий росток. Не дикий. Привитой. Любовью.