Часть 3

Шли дни. Дядя стал чаще разговаривать с ней. Теперь их диалоги были другими — не те первые, сухие, осторожные, а почти доверительные. Он спрашивал её о книгах, она спрашивала его о мире за пределами поместья. Иногда они просто молчали вместе — он читал документы на скамейке, она сидела рядом и зарисовывала в новую тетрадь, подаренную дядей, разные растения. Но проблема нарастала. Дети не давали дяде прохода. Каждое его появление вызывало стайку, которая тут же облепляла его, как мухи. Они хватали его за рукава, что-то рассказывали, жаловались друг на друга, просили, требовали внимания. Особенно это стало проблемой, когда ему нужно было уезжать по делам.. Его осаждали, как крепость. Дети, забыв о своих распрях, объединились в едином порыве — не отпустить. Они ходили за ним хвостом, они дёргали его за полы пальто, они умоляли, заглядывая в глаза, взять их с собой насовсем. Марья Степановна и Зоя бездействовали, с умилением наблюдая за этим «трогательным проявлением чувств». Они и сами надеялись, что «дядя» дрогнет под таким напором и заберёт с собой побольше детей. Девочка увидела его в холле, когда он уже почти пробился к выходу. Пальто было небрежно перекинуто через предплечье, в руке — деловой, туго набитый чемодан для документов. Лицо его было каменным, но в глазах плескалась такая усталость, почти отчаяние. Он был в ловушке. Она действовала мгновенно. Бесшумно скользнула к нему, когда он на секунду замешкался, загороженный спинами наседающих детей. — Бегите, — одними губами прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Я задержу их. Бегите сейчас. Он на долю секунды замер, неверяще уставившись на неё. Затем уголок его губ едва заметно дрогнул в тени улыбки. Он кивнул, и этого было достаточно. Он шагнул к двери стремительно, пользуясь секундным замешательством. Кто-то из детей заметил, закричал: «Он уходит!», и толпа рванулась следом. И тут она превратилась в тень. Она не могла остановить всех силой, но могла — хитростью. Дёрнула за край ковровой дорожки, и Колька, бежавший первым, растянулся на полу. Легко толкнула вазу с искусственными цветами на пути других. Бросила горсть фантиков под ноги особенно резвой девочке. Она двигалась среди них, как неуловимая ниндзя, создавая хаос, из которого они не могли выбраться, пока входная дверь не захлопнулась, и звук отъезжающего автомобиля не растаял вдали. Ярость детей была страшной. Они не просто побили её в тот вечер, загнав в угол спальни. Колька, униженный своим падением, пошёл к воспитательнице и вылил на неё ушат грязи, обвинив во всех смертных грехах. — Это всё Дичок! — орал он, размазывая по лицу настоящие или притворные слёзы. — Она во всём виновата! Она против нас! Утром Марья Степановна, проводившая обыск по наводке Кольки, торжествующе достала из кармана девочки заветную плитку шоколада, с которой та не расставалась, боясь, что её украдут из тайника. — Воровка! — зашипела воспитательница, брызгая слюной. Её лицо побагровело от праведного гнева. — Дрянь! Мы тебя кормим, поим, а ты у человека украла! Где взяла? Отвечай! У кого стащила? — Мне подарили, — тихо, но твёрдо сказала девочка, глядя в пол. — Подарили? Врёшь! Кто такой дурак, чтобы такой, как ты, целую плитку дарить? — она схватила её за плечо и сильно встряхнула. — Сознавайся, мерзавка! Уважаемого человека обокрала! Вот что значит дичок — ни стыда, ни совести! Публичное унижение было невыносимым. Что-то внутри неё, та самая струна, которая позволяла терпеть, лопнула с тихим звоном. Она больше не могла. Не хотела. Чувство было не ярость, а ледяная, кристальная ясность: здесь оставаться нельзя. Она не стала спорить или плакать. Пока Марья Степановна, утомлённая собственной тирадой, пошла за успокоительным, она незаметно собрала свои скудные пожитки в старый рюкзак. Туда же отправились тщательно копимые на чёрный день деньги — выигранные в спорах у детдомовских, найденная мелочь, пара монет, оставленных кем-то из приезжих. Она копила на побег, просто не знала, что он случится так скоро. Она выскользнула в окно подсобки и бросилась не к дороге, а в лес, который начинался сразу за задним двором поместья. Сначала она просто бежала, не разбирая дороги, пока лёгкие не начало жечь огнём. Только углубившись в чащу на несколько километров, она остановилась и, отдышавшись, заплакала. Но на этот раз слёзы были скупыми и быстро высохли.