Глава 1. Всё на месте, да что-то не так...

В начале сентября 2023 года Ипинбасский государственный университет гудел, как улей. Лето с его долгими, ленивыми днями, когда коридоры пустовали, а в аудиториях пахло пылью и покоем, закончилось. Начался новый учебный год, и жизнь вернулась в старые стены с новой, непривычной энергией. Первокурсники, ещё не знавшие ни страха, ни унижений, которыми была пропитана история этого места, бродили по этажам с расширенными глазами, впитывая каждую деталь, каждый запах, каждое слово старших. Старшекурсники — те, кто пережил Бобровскую, кто помнил её холодные глаза и ядовитые улыбки, — ходили с гордо поднятыми головами. Они больше не боялись. Они были свободны. И это чувство свободы, выстраданное, заработанное потом и слезами, витало в воздухе, как электричество перед грозой, делая каждый день особенным, каждую минуту — ценной. Наташа Нечаева не только сидела в своём кабинете начальника отдела внутреннего контроля, но и проводила занятия. Это была её идея — не просто разбирать жалобы, не просто сидеть за столом и принимать посетителей, а выходить к студентам, говорить с ними, видеть их лица. «Я хочу, чтобы они знали, — сказала она Любови Васильевне Мельник, когда подавала заявку на преподавательские часы. — Я хочу, чтобы они видели: начальник отдела внутреннего контроля — это не страшный дядька в костюме, а человек, который сам прошёл через ад. Который знает, каково это — бояться. Который не осудит, а поможет. Который, как и они, когда-то думал, что это никогда не кончится. И он ошибался. И я хочу, чтобы они знали: они тоже ошибаются. Это кончится. И когда-нибудь они тоже будут стоять на кафедре и рассказывать своим студентам: «Я выжил. И вы выживете»». Мельник тогда подписала заявку не глядя. Она давно поняла, что Наташе можно доверять. Не только как профессионалу, но и как человеку, который прошёл через огонь и воду и не сломался, а стал только сильнее. Игорь Радаев приходил в университет повидать Наташу, и они часто целовались в её кабинете и лаборантских, закрывшись от всех. Игорь не мог не наслаждаться поцелуями с этой прекрасной девушкой, которая когда-то прятала себя под слоями серой ткани и страха, а теперь расцветала с каждым днём, с каждым его прикосновением, с каждым словом, которое он шептал ей на ухо. Он помнил, как впервые увидел её настоящую — не в серой блузке, не с этим дурацким пучком, а с распущенными волосами, в белой маечке, когда она наконец-то позволила себе закричать, позволила себе быть собой. Тогда в её глазах горел огонь, которого он не видел ни у кого. Огонь освобождения. Огонь жизни. И он влюбился в неё в тот самый момент, хотя сам понял это только спустя несколько дней, когда поймал себя на мысли, что хочет видеть её снова и снова, слышать её голос, чувствовать её тепло. Он сжимал Наташу в своих объятиях, чувствуя, как её тело, такое мягкое и тёплое, прижимается к нему, и ему казалось, что он держит в руках нечто невероятно хрупкое и одновременно сильное. Её полнота, которую она когда-то считала своим недостатком, теперь казалась ему самым прекрасным, что может быть в женщине — он любил эти изгибы, эту мягкость, это ощущение, что ты обнимаешь саму жизнь, тёплую и настоящую. Его руки скользили по её талии, прижимая её всё ближе, и Наташа отвечала на эти объятия с той же страстью, с тем же желанием быть как можно ближе. Она запускала пальцы в его волосы, притягивая его к себе, и их губы встречались в поцелуе — глубоком, нежном, полном той самой любви, которую они оба так долго искали и наконец нашли. В эти минуты не было ни Бобровской, ни Морозовой, ни Тарасова, ни Аверченко. Были только они. Только его руки на её талии, её пальцы в его волосах, их дыхание, слитое воедино. И это было лучшим лекарством от всех кошмаров прошлого. — Натусик... — однажды прошептал он между поцелуями, и его голос был таким нежным, что Наташа почувствовала, как её сердце пропустило удар, — ты сегодня ещё красивее, чем вчера. Как ты это делаешь? У тебя есть какой-то секрет? Какое-то волшебное заклинание, которое делает тебя всё прекраснее с каждым днём? Может, ты пьёшь какую-то особенную воду? Или это всё твой новый шампунь? Нет, я знаю. Это любовь. Моя любовь. И твоя любовь ко мне. Вот что делает тебя красивой. И меня — сильным. — Это ты делаешь меня красивой, Игорюня, — ответила Наташа, и её глаза сияли тем самым светом, который она сама в себе не подозревала всего несколько месяцев назад. — Ты и твоя любовь. До тебя я не знала, что я красивая. Я думала, что я — просто толстая секретарша, на которую никто не смотрит. А ты... ты смотришь на меня так, будто я — самое прекрасное, что ты видел в жизни. И я тебе верю. Ты никогда не врёшь. И это — самое главное. Твоя правда. Твоя вера в меня. Она сделала меня той, кем я стала. Спасибо тебе. За это. За всё. За каждое утро, когда я просыпаюсь и знаю, что ты есть. Что ты рядом. Что я не одна. И что я красивая. — Так и есть, пышечка моя, — улыбнулся Игорь. — Так и есть. Я действительно люблю тебя. Ты у меня самая сладкая, Наташенька. Так, стоп... Взгляд Игоря упал на экран компьютера Нечаевой, где был открыт новостной сайт университета. Среди стандартных заголовков — «График пересдач на сентябрь», «Кафедра гражданского права объявляет набор в научный кружок», «Поздравляем сборную ИГУ по мини-футболу с выходом в полуфинал» — его внимание привлекла скромная заметка в разделе «Вакансии и кадровые перестановки». Он пробежал её глазами, сначала рассеянно, потом всё более сосредоточенно, и его лицо, ещё секунду назад такое расслабленное и счастливое, окаменело. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где только что было тепло и уютно. Наташа почувствовала, как напряглись его плечи, как его руки, всё ещё лежавшие на её талии, сжались в кулаки. Она знала это напряжение. Она видела его в день, когда они ловили Тарасова. Она видела его в день, когда арестовывали Бобровскую. Это был знак — знак того, что покой закончился. Что снова пришла беда. — ЧТО, БЛЯДЬ?! — завопил Игорь, и его голос разнёсся по кабинету, как гром среди ясного неба. — Сюда хочет устроиться дочка Бобрихи?! ДА ВЫ, НА ХУЙ, ИЗДЕВАЕТЕСЬ?! ЭТО ШУТКА?! ЭТО КАКОЙ-ТО ДУРАЦКИЙ РОЗЫГРЫШ?! НУ, СКАЖИ, ЧТО ЭТО ШУТКА, НАТАША! СКАЖИ, ЧТО ЭТО НЕ ПРАВДА! Наташа вздрогнула от неожиданности и повернулась к экрану. Там, на странице новостей университета, в разделе «Вакансии и кадровые перестановки», скромно размещалась заметка: «Анжелика Анатольевна Бобровская, выпускница юридического факультета, магистр права, подала заявление на соискание должности ассистента кафедры уголовного права и процесса». Ниже — фотография. Молодая женщина, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, тёмными глазами и той самой фамилией, от которой у всех, кто пережил эпоху Бобровской, до сих пор бежали мурашки по коже. Бобровская. Анжелика Бобровская. Дочь. Та самая Анжелика, которую Наташа помнила по коридорам университета — тихую, незаметную, всегда с книжкой, всегда избегающую матери. Та самая Анжелика, которая, по слухам, уехала из города сразу после ареста Марины Юрьевны, не желая иметь ничего общего с её позором. И вот теперь она вернулась. Вернулась с этой фамилией, которую никто не хотел слышать, и с просьбой о работе. Наташа почувствовала, как кровь отливает от её лица. Она схватила Игоря за руку, и её пальцы, ещё минуту назад такие нежные, впились в его ладонь с силой, которой она сама от себя не ожидала. Бобровская. Эта фамилия всё ещё имела над ней власть. Даже после всего. Даже после того, как Марина Бобровская была осуждена и отправлена в тюрьму. Даже после того, как Наташа сама стала начальником отдела, сама научилась кричать, сама поверила в свою красоту. Одна только эта фамилия — и она снова почувствовала себя той серой мышкой, которая вздрагивает от каждого громкого слова. Той секретаршей, которая боялась поднять глаза на свою начальницу. Той женщиной, которая годами носила в себе страх, как свинец в груди. И этот страх — старый, знакомый, — вернулся. Не такой сильный, как раньше, но достаточно сильный, чтобы заставить её сердце биться чаще, а ладони — потеть. — Дочка Бобрихи, — прошептала она, и её голос дрогнул, как натянутая струна. — Анжелика. Я знаю её. Она на три года младше меня. Училась здесь же, на юрфаке. Выпустилась два года назад, как раз когда меня взяли секретаршей. Я думала, она уехала из Ипинбаса. Думала, она не захочет возвращаться. После всего, что случилось с её матерью. После суда, после приговора, после всего этого позора. Я думала, она сменит фамилию и исчезнет. А она... она хочет вернуться. Сюда. В этот университет. На тот самый факультет, где её мать травила студентов. Где её мать была арестована. Где всё это случилось. Зачем? Зачем ей это нужно? Что она хочет доказать? И кому? — Блядь, я ебу, что ли? — ответил вопросом на вопрос явно взвинченный Радаев, всё ещё не отрывая взгляда от экрана, от этой ненавистной фотографии. — К кому она там присосаться захотела? К Поповой, что ли?! Александра Александровна! — крикнул он, нажав кнопку на селекторе на Наташином столе. — Зайдите, пожалуйста! Немедленно! У нас тут, блядь, ЧП! Дверь кабинета открылась, и вошла Александра Александровна Попова — заведующая кафедрой уголовного права и процесса, женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, на котором читался многолетний опыт академических баталий. Она была в строгом сером костюме, который сидел на ней идеально, и держала в руках неизменную папку с документами. Её взгляд, обычно спокойный и оценивающий, сейчас был встревожен — она явно догадывалась, зачем её вызвали. Причина могла быть только одна, и эта причина пахла скандалом. Запахом, который она чувствовала ещё вчера, когда впервые увидела заявление Анжелики Бобровской. Запахом, от которого у неё самой засосало под ложечкой. Она знала, что этот день настанет. Знала, что прошлое рано или поздно вернётся. Но она надеялась, что это случится не так скоро. И не так болезненно. — Александра Александровна, — начал Игорь, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него всё кипело, как в вулкане перед извержением, — что это за херня, простите, пожалуйста, с Анжеликой Бобровской? Вы в курсе, что она подала заявление? Вы понимаете, чья она дочь? Вы понимаете, что эта фамилия до сих пор вызывает у студентов... мягко говоря, не самые приятные ассоциации? Вы понимаете, что, если она появится в этом университете, начнётся такое, что мы будем разгребать ещё год? А может быть, и больше? Вы помните, через что мы прошли? Вы помните, как мы вытаскивали этот факультет из дерьма? А теперь вы хотите, чтобы дочь той, кто это дерьмо создавала, сидела в преподавательской и ставила оценки? Вы серьёзно? — Игорь Сергеевич, я всё понимаю, — Попова вздохнула, её плечи поникли, и она присела на край стула, положив папку на колени. — Анжелика Анатольевна действительно подала заявление. Она имеет полное право. У неё красный диплом, магистерская степень, две публикации в рецензируемых журналах. Формально она — идеальный кандидат. Более чем идеальный. Её резюме — одно из лучших, что я видела за последние годы. Я не могу отказать ей только на основании фамилии. Это будет дискриминация. Это будет незаконно. И она это знает. Она знает закон лучше, чем многие из нас. Она училась у лучших. И, как ни странно, её мать была одним из тех, кто дал ей эти знания. Ирония судьбы, не правда ли? — Формально, блядь! — Игорь вскочил и начал ходить по кабинету, заложив руки за спину. Наташа смотрела на него с тревогой — она знала эту его походку, эту манеру двигаться, когда он обдумывал сложную проблему, когда он пытался найти выход из ситуации, которая казалась безвыходной. — Александра Александровна, я вас уважаю. Вы — отличный преподаватель. Вы — честный человек. Но вы не были здесь, когда её мать травила студентов. Вы не видели, как Вероника Кожина выходила из кабинета Бобровской и плакала в туалете. Вы не видели, как Катя Савельева тряслась перед каждой парой. Вы не видели, как Наташа, — он кивнул на Нечаеву, — сидела в этой самой лаборантской, в этой серой блузке, с этим дурацким пучком, и думала, что она — никто. Вы не видели, как Алиса и Лариса рисковали собой, чтобы вывести эту гниду на чистую воду. Вы не видели, как мы ночами не спали, собирая улики, боясь, что нас вычислят и уничтожат. А теперь — дочь. Дочь этой женщины. Здесь. В этом университете. Вы понимаете, что это значит? Вы понимаете, как на это отреагируют студенты? Те, кто выжил после её матери? Те, кто давал показания в суде? Те, кто до сих пор вздрагивает при звуке этой фамилии? Попова опустила глаза. Её пальцы, сжимавшие папку, побелели от напряжения. Она знала, что Игорь прав. Знала, что эта фамилия — не просто набор букв. Это был символ. Символ страха. Символ боли. Символ всего того, что они так долго и так трудно искореняли. Но она также знала, что закон — на стороне Анжелики. И она не могла пойти против закона. Не после всего, что случилось. Не после того, как они сами боролись за то, чтобы закон был превыше всего. И это был самый страшный парадокс. Закон, который они защищали, теперь защищал ту, чья мать этот закон попирала годами. И они ничего не могли с этим сделать. — Игорь Сергеевич, — тихо, едва слышно сказала она, — я знаю, кто такая Марина Бобровская. Я читала материалы дела. Я говорила с пострадавшими. Я понимаю, что вы чувствуете. И я понимаю, что чувствуют студенты. Но Анжелика — не её мать. Она не была замешана ни в чём из того, что делала Марина Юрьевна. Наоборот. Она, насколько мне известно, сама была жертвой. Вы знаете, что Бобровская пыталась навязать ей лесбиянство? Так же, как Тарасов — своей дочери. Она пыталась сделать из Анжелики свою копию. И Анжелика сбежала. Уехала в другой город. Сменила окружение. И теперь она хочет вернуться. Не для того, чтобы мстить. Не для того, чтобы продолжать дело матери. А для того, чтобы доказать — прежде всего себе, — что она — не тень своей матери. Что она — другой человек. Что она имеет право на свою жизнь. Я говорила с ней. Она... она не похожа на Марину Юрьевну. Совсем. Она тихая. Замкнутая. Она боится. Она знает, как к ней отнесутся. Но она всё равно подала заявление. Потому что хочет начать сначала. Как и многие из нас. Как вы сами, Игорь Сергеевич. Как Наташа. Как Вероника. Как все, кто прошёл через этот ад и не сломался. — С-с-сука... — прошипел Игорь, схватившись за Наташину кружку с кофе, который был ещё тёплым. Он сделал большой глоток, обжигаясь, но не чувствуя боли. — Солнышко, я попью? — Пей, конечно, любимый, — Наташа подвинула к нему кружку, и её пальцы на мгновение задержались на его пальцах, пытаясь передать ему часть своего спокойствия, своей уверенности. — Тебе нужно успокоиться. Ты весь дрожишь. Я не видела тебя таким с тех пор, как мы Тарасова ловили. Даже тогда ты был спокойнее. Даже когда он стоял в дверях Push Start, ты не дрожал. А сейчас — дрожишь. Потому что это не враг снаружи. Это враг внутри. Внутри университета. Внутри наших стен. И мы не знаем, как с ним бороться. — Спасибо, зайка, — Игорь отпил кофе, чувствуя, как горькая жидкость разливается по телу, принося странное, почти болезненное облегчение. Он поставил кружку на стол и щёлкнул мышью по вкладке «Отказы». — Вы кому отказали, ёбаный свет?! Какого хера вы отказываете Бородицкой, которая юридически умнее половины, сука, практикантов?! Этот вопрос Радаев задал, указывая курсором на имя «Бородицкая Наталья Евгеньевна». Попова вздрогнула, явно не ожидая такого поворота. Она подалась вперёд, вглядываясь в экран, и на её лице отразилась растерянность. — Я знаю эту женщину, Александра Александровна, — продолжил Игорь, не давая Поповой опомниться. — Она у моего друга в НГУ когда-то читала финансовое. И поверьте мне, она — профи. Настоящий профи. Не чета тем, кто работал здесь при Бобровской. Просто я знаю, что Бобровская сюда пропихнула какую-то крысоподобную бабу неприятного вида. Натусь, видела такую? Как зовут, сколько лет, где живёт, с кем спит? — Кривошеева Валентина Петровна, — поморщилась Наташа, и на её лице отразилось отвращение. — Живёт на Стропильной улице. Помню, она всегда ходила с таким... кислым выражением лица. Как будто лимон съела. Или как будто кто-то наступил ей на ногу, а извиняться не собирается. Она никогда не улыбалась. Никогда. Даже когда ставила «отлично» своим любимчикам. А их было немного. Тех, кто... как бы это помягче... услуги оказывал. Я слышала, как Бобровская говорила про неё: «Валентина Петровна — моя правая рука. Она сделает всё, что я скажу. Не задумываясь. Не обсуждая. Просто сделает». И она делала. Подписывала любые документы. Закрывала глаза на любые нарушения. Травила тех, кого укажут. Она была идеальной. Для Бобровской. Для этой системы. Идеальным винтиком в идеальной машине зла. — Да бля-я-я... — зарычал Игорь, сжав кулаки так, что костяшки побелели. — Я в рот ебал... Понаберут всякого говна по блату! Или по качеству отсоса Тарасову, я не знаю всей вашей подковёрщины... Но Бородицкая — это не просто «профи». Это — человек, который прошёл через то же, через что прошли мы. Её травили в НГУ за то, что она была слишком умной. Слишком талантливой. Слишком... яркой. Её пытались сломать, но она не сломалась. Она уехала. Начала всё сначала. И теперь она хочет работать здесь. В университете, который мы очистили от грязи. В университете, где теперь есть надежда. А вы... вы отказываете ей? Вы ставите на её место какую-то... крысу, которая даже не знает, с какой стороны подойти к студенту? Вы издеваетесь? Нат, я уже не знаю, как ругаться, слова закончились! Я щас точно кому-нибудь въебу! И, кажется, я знаю, кому. Он сжал кулаки, и Наташа, видя, что он на грани, встала и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было твёрдым и в то же время нежным. Она знала, что его гнев — это не просто вспышка агрессии. Это защита. Защита тех, кто не может защитить себя. Защита справедливости, которую он так ценил. Защита всего, ради чего они боролись. — Игорюнь, — тихо сказала она, глядя Игорю прямо в глаза, — давай сначала разберёмся. Мы не знаем всех обстоятельств. Возможно, отказ Бородицкой — это ошибка. Наследство Бобровской. И мы её исправим. А с Бобровской-младшей... с ней нужно встретиться. Поговорить. Посмотреть ей в глаза. Нельзя решать, не видя человека. Ты же сам меня этому научил. Помнишь? «Никогда не суди о человеке по тому, что о нём говорят. Суди по его поступкам». Давай сначала посмотрим на её поступки. А потом уже решим. Что она сделала? Ничего. Пока что ничего. Она только подала заявление. Она никого не травила, не шантажировала, не подслушивала. Она просто хочет работать. Как и мы. Как и все. Давай не будем судить её за то, в чём она не виновата. Давай посмотрим. И если она окажется такой же, как её мать, — тогда и решим. Тогда я сама... я сама прогоню её. И никто не остановит меня. Игорь глубоко вздохнул, чувствуя, как рука Наташи успокаивает его, как её слова проникают сквозь его ярость и достигают того места, где ещё оставался разум. Он посмотрел на неё — на её синие глаза, в которых больше не было страха, а была только твёрдая решимость, — и кивнул. — Хорошо, — сказал он всё ещё хрипло, но уже более спокойно. — Поговорим. Но сначала — Бородицкая. Отказ должен быть отозван. Это не обсуждается. Это — наш долг перед теми, кто был несправедливо обижен. Александра Александровна, вы поняли? Попова, которая всё это время сидела молча, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, поспешно кивнула. Её лицо было бледным, а руки дрожали. — Да, Игорь Сергеевич, — прошептала она. — Я займусь этим сегодня же. Обязуюсь. Обещаю. Я свяжусь с Натальей Евгеньевной сегодня же. Я объясню ей, что произошла ошибка. Что её заявление было потеряно по недосмотру. Что мы очень ждём её. Что она нам нужна. Потому что это правда. Она нам нужна. Нам нужны такие, как она. Честные. Талантливые. Смелые. Не боящиеся говорить правду. Такие, как вы все. Игорь разжал кулаки и вздохнул. Кажется, шторм утих. Но далеко на горизонте уже сгущались новые тучи. И он знал, что это только начало. История с Бобровской-младшей только начиналась. И чем она закончится, не знал никто. Даже он, привыкший всё просчитывать на несколько шагов вперёд, не мог предвидеть, куда заведёт их эта новая, старая как мир история — о детях, отвечающих за грехи отцов, о прошлом, которое не хочет отпускать, о надежде, которая теплится даже в самых тёмных уголках души. Он ещё раз взглянул на экран, на фотографию молодой женщины с той самой ненавистной фамилией, и почувствовал, как в груди закипает знакомая, холодная ярость. Но теперь к ней примешивалось что-то ещё — горькое любопытство. Что за человек эта Анжелика? Идёт ли она по стопам матери или пытается их стереть? От неё — от её выбора — сейчас зависело слишком многое. Слишком многое для тех, кто только начал залечивать свои раны. — Натусик, — предложил Игорь, когда Попова ушла, поворачиваясь к Наташе и беря её за руки, — а пошли в Push Start? Андрюха нам уже столик в приватке забронировал. Сегодня особый вечер. Как же он называется-то... Вечер дружеской романтики, во. Только ты и я. Свечки, ещё там что-то. И всё, любимая. Забудем на время про Бобровских, про Бородицких, про все эти разборки. Просто будем вместе. Ты и я. Как в старые добрые времена, которых, по правде говоря, у нас и не было, но мы можем их создать. Прямо сейчас. Ты как? Ты готова сбежать отсюда? Хотя бы на один вечер? Хотя бы на несколько часов? Наташа посмотрела на него — на его улыбку, которая наконец-то вернулась на его лицо, на его глаза, в которых гнев сменился нежностью, — и её сердце сжалось от любви. Она взяла его за руку, прижалась к нему и прошептала: — Да, Игорюня. Пойдём. Я хочу только тебя. Сегодня — только ты. И ни одной Бобровской. Даже в мыслях. Даже в самых страшных снах. Только ты. Только мы. Только любовь. Игорь обнял её, поцеловал в макушку и повёл к выходу. Но перед тем, как закрыть дверь, он бросил последний взгляд на экран компьютера, на фотографию Анжелики Бобровской. «Посмотрим, — подумал он. — Посмотрим, кто ты и с чем ты пришла. Но если ты — как твоя мать... тебе здесь не место. И я сделаю всё, чтобы ты это поняла. Всё, что в моих силах. И даже больше. Потому что я не позволю никому разрушить то, что мы построили. Я не позволю никому отнять у Наташи, у Вероники, у всех нас ту свободу, которую мы так дорого заплатили. Ты поняла меня, Анжелика Анатольевна? Ты поняла? Я надеюсь, что да. Для твоего же блага. Потому что, если нет... тебе придётся пожалеть. Так же, как пожалела твоя мать. Так же, как пожалели все, кто вставал на нашем пути. Мы не проигрываем. Мы не сдаёмся. И мы не боимся. Запомни это. Навсегда». Дверь за Наташей и Игорем закрылась, и в кабинете повисла тишина. Только экран компьютера всё ещё светился в полумраке, и на нём улыбалась молодая женщина с короткой стрижкой и тёмными глазами — Анжелика Бобровская, дочь той, кого они победили. И никто не знал, принесёт ли её приход новую боль или, наоборот, станет началом исцеления. Время покажет. А пока — Игорь и Наташа шли по вечернему Ипинбасу, держась за руки, и в этом простом жесте было больше силы, чем в любых словах. Потому что они были вместе. И это было главное.